Слово шестнадцатое. Песня огня — bibliotekar.kz - Казахская электронная библиотека

Главная   »   Во имя отца. Бахытжан Момыш-Улы   »   Слово шестнадцатое. Песня огня


 Слово шестнадцатое

Песня огня
Держитесь крепче за Его связующую вервь, и
не делитесь меж собой, и помните
с признаньем Господню милость к вам.

Семейство Имран. Сура 3, стих 103
 
Как иногда случается в городе, а еще чаще на селе, внезапно и без предупреждения отключили электричество. Не дожидаясь, пока снова дадут ток, я зажег свечу, поставил ее перед зеркалом, сам сел перед ее пламешком и попробовал читать.
 
Строки прыгали. Я почувствовал какое-то напряжение. Мелкая дрожь передалась пальцам, локтям, плечам. Стали подрагивать грудь и спина.
 
Подумав, что просто занял неудобное положение, я пошевелился и тут взгляд упал на зеркало, отсвечивающее багровым огнем. На помутневшей поверхности вспыхивали золотистые искры. Стекло стало похоже на раскаленный металл, медленно остывающий, в глубине которого, как свежая отливка, проступало какое-то изображение.
 
Я внимательно всмотрелся, пытаясь понять, что это был за рисунок, но линии расплывались и разглядеть картину во всей ее целостности не удавалось.
 
Наконец в почерневшем зеркале все застыло и только светлые черточки белели, как царапины. Я приник к ним взглядом и увидел сложную геометрическую фигуру, назначение которой было совершенно непонятно для меня.
 
Невольно пошарив руками в поисках карандаша и бумаги, я, конечно, ничего не нашел, а мне хотелось как можно точнее перерисовать эту комбинацию линий, но из-за собственной непредусмотрительности этого сделать не мог.
 
Светлые линии постепенно заплывали чернотой. Фигура, полная каких-то тайн, необычной симметрии исчезала. Я знал, что по памяти нарисовать ее не смогу.
 
Свет вспыхнул неожиданно, и пламя свечи стало бледным. Задувая ее огонек, я не расчитал, и вместо выдоха произвел вдох. Мне показалось, что пламя проскользнуло мне в горло. В груди стало горячо. Я вскочил с места, отыскал карандаш и бумагу, попытался воспроизвести зеркальный рисунок, но вместо этого полились из горла неожиданные слова:
 
Бисмилля!
 
Во имя Аллаха, Величайшего и Милосердного!
 
Во имя жизнедарящего Отца Небесного!
 
Во имя Матери-Земли, страдающей и благородной!
 
От земного человека, в Пути не всегда усердного, Умоляющего принять благосклонно нескладную песню, Молящую о счастье и возрождении измученного народа. Аллах акбар!
 
Карандаш прыгал в руке, норовя вырваться, но пальцы его не отпускали. Я уже не прерывался, захваченный розовым туманом:
 
Первая радость и первый восторг,
 
Первое счастье и душа без остатка -Прежде всего Аллаху Великому.
 
Второе все, что фенде сердцем исторг,
 
Что сумел передать другим на земле -
 
— Отцу Небесному, Тенгри Ясноликому.
 
Третье все, что считается вещным и духовным,
 
Что людям кажется вечным и ценным,
 
Согласно желанию молящего и Законам Верховным
 
— Матери-Земле, великодушной и терлеливой,
 
С пожеланием Ей, благородной и драгоценной, Оставаться доброй и стать счастливой,
 
И простить неразумных детей своих.
 
Я перевел дыхание, чувствуя, что туман густеет и из розового становится алым:
 
Великому пращуру нашему — Серому Волку,
 
Который Свободу превыше всего почитает,
 
Земной человек, почтительный к высшему долгу,
 
Небесному Волку молитву свою посвящает.
 
Огонь уже полыхал в глазах и обжигал сердце, и карандаш вертелся и прыгал, вырываясь из рук, когда я выговорил:
 
Пусть будут в покое и неге святые Аруахи!
 
Пусть счастье найдут в райских кущах священные предки! Пусть будет спокойной и мирной земля, мы молим Аллаха! И пусть не засохнут на Дереве Мира народные ветки!
 
И пусть мне позволят могучие звездные силы В преддверии нового, быстро летящего Века,
 
Пока наши солнца в космическом сне не остыли Земного отца своего помянуть — Человека.
 
В голове возникло какое-то гудение. Казалось, это огонь ревет в груди. Глаза стали горячими. Пальцы дрожали и оплывали, как свечи.
 
Слова иссякли, жар прошел. По свежей памяти я все же попытался восстановить на бумаге увиденную в зеркале фигуру, но все было тщетно. Из-под карандаша выходило нечто очень приблизительное. Я извел кучу бумаги, но так ничего и не получилось. Когда я был уже близок к отчаянию, появился Отец и сказал:
 
— Ты рисуешь в одной плоскости и не соблюдаешь пропорций. Надо чертить в трех плоскостях, к тому же с внутренними проекциями.
 
— Я не силен в геометрии, да и чертежник из меня неважный, — со вздохом признался я.
 
— В данном случае это не имеет большого значения, потому что ты должен построить не дом, не мост, а подаренную тебе мысль, а для этого нужно уловить направляющую суть рисунка, — подсказал он.
 
— Как я могу сделать это? — понурился я.
 
— В неизвестной фигуре ты должен был найти знакомые символы. Для начала скажу тебе, что там был египетский анх — знак жизни. Вторым бы ты увидел вечное движение доброй основы — свастики, имеющей правильное направление и образующей четыре семерки, в то время как антидвижение образует цифру, как в нацистском символе. А третьей подсказкой была восьмерка, опрокинутая на бок, а уж то, что это бесконечность, знаешь даже ты. Четвертым знаком, данным тебе в утешение, — тут Отец хмыкнул, — является Уроброс или Аидо-Хведо, то есть змей, пожирающий свой хвост. А тебе известно, что это означает жизнь, живущую за счет жизни. За ними открылись бы тебе новые символы, и так проделывалось бы до тех пор, пока весь секрет фигуры не раскрылся бы для тебя.
 
— Но фигура исчезла так быстро, что я не успел разглядеть ее как следует, — возразил я.
 
— Она пропала быстро потому, что ты еще не умеешь видеть и не готов воспринимать. Ты сам начал стирать ее своей досадой и страхом. Раздражение выбило из тебя диод контактности, ты потерял концентрацию, нарушил частотный настрой и вот результат, а вернее безрезультатность, налицо. Эго снова сыграло с тобой злую шутку, так что вини себя самого, а не спотыкайся впотьмах в поисках виноватого. Опыт показал, что ты еще не готов к проигрышу, -вздохнул родитель.
 
— Да, теперь я понимаю свою ошибку, — кивнул я, — и сожалею об этом.
 
— Нужно не сожалеть, а анализировать. Какой прок жалеть о том, что прошло, чего уже не исправить. Надо думать о том, чтобы не допустить новых ошибок подобного рода в будущем, — заметил он.
 
— Я не могу прогнозировать все ошибки и промахи будущего, -возразил я. — В неизвестности почти каждый шаг может обернуться ошибкой. И я чувствую, что их будет несметное множество.
 
— Ты прав, так оно и будет, — спокойно подтвердил Отец. — Но самой большой ошибкой станет твоя бездеятельность, вызванная страхом совершать ошибки. Как и многие люди, ты считаешь ошибки бедой, неприятностью, стыдом, провалом, крахом, катастрофой, не умея видеть положительные стороны промахов. А в них заключен немалый позитивный опыт; они пробуждают твои раны, делают тебя умней, закаляют, помогают расти.
 
— И все же, в неизвестном мире мне еще предстоит совершить много ошибок, — опечалился я.
 
— Можно подумать, что в известном мире ты совершаешь их меньше, -усмехнулся родитель, — да и можешь ли ты утверждать с уверенностью, что земной мир тебе уже известен и ты постиг все его законы?
 
— Я давно понял, что ни в чем не могу быть уверен, — огрызнулся я, затомившись еще больше.
 
— В таком случае, — сказал он, — тебе придется только познавать. И жить проще, и радоваться жизни, и плакать, когда тебе грустно, и смеяться, когда тебе весело. И не задерживать в себе изнуряющее зло, и не копить грязь обид, и не терзать себя ненавистью. Отрывая от себя энергетические нити земных привязанностей, ты обретешь большую свободу и полноту земной жизни. Я не говорю сейчас ничего нового; об этом уже давно известно людям.
 
— Что же мне делать дальше? — растерянно спросил я.
 
— Продолжать жить, относясь к своим дням, как к осмысленному эксперименту. А ты после каждого неудачного опыта вешаешь нос. Разве это серьезно? — покачал головой Отец.
 
— Я разозлился на себя, испугался, растерялся, -.признался я.
 
— Из этого и состоит, к сожалению, твоя жизнь, — заметил он. — Из-за этого ты и обрекаешь себя на неудачи.
 
— И как долго я буду терпеть провалы? — я вскинул голову.
 
— Так долго, пока долго будет мешать тебе твое Я, — рассмеялся Отец. — А вообще-то все такие провалы в конце концов оборачиваются удачами. Есть у них такое свойство.
 
— Когда это еще будет, — слезливо протянул я.
 
— “Когда” не существует, — отрезал Отец. — Ты сам отдаляешь хороший результат, сидя передо мной и слезливо жалуясь. Ты считаешь свои опыты безрезультатными, но не хочешь видеть свою неправоту.
 
— Я вижу свою неправоту, — не согласился я. — Я потерял сосредоточенность, начал раздражаться и этим все испортил. Опыт ничего мне не дал.
 
— И опять ты не прав. Опыт вошел в тебя огнем, а огонь подарил тебе духовные песни, которые ты записал, но еще не пропел. После этого ты пропустил мимо ушей огненную песню и задумался о том, что потерял, а не о том, что приобрел, — дал мне отповедь родитель.
 
— Да, я не подумал, — невнятно признался я.
 
— Ты приобрел не так уж мало, — продолжал Отец. — Вспомни изменение сознания. Вспомни цветовую природу огня. Вспомни его мелодию. Вспомни искровые призывы зеркала. Ты — Весы, твоя стихия -воздух. Ты должен давать пищу огню. Твое предназначение — отражать. Значит, твой инструмент — зеркало. Ты обязан давать дышать легко и свободно всем, кто тебя окружает. Выходит, ты не имеешь права быть спертым, тяжелым и отравленным. Я уже не говорю о том, что тебе довелось увидеть синтез великих символов в геометрической фигуре, который ты не распознал.
 
— А ведь действительно немало получено, — с удивлением обнаружил я. — Спасибо, папа, за подсказку.
 
— Твоя благодарность должна выражаться в дальнейшей работе, -ответил он. — Не бросай свое дело. Но помни, что встречи с неведомым не должны становиться самоцелью; это просто средства для обучения и познания.
 
… Несмотря на беседы с Отцом, я продолжал жить в несколько странном мире, где околонаучные потуги, личная обрядовость и полумистические фантазии настолько смешались, что уже казались неразрывными. Моему собственному организму была, видимо, уготована роль колбы для какой-то не известной химической науке реакции, в результате которой произойдет либо мое преображение, либо самоуничтожение. Но в том, что это не безобидный образ жизни, я не сомневался. Однако я чувствовал, что должен пойти на риск и пережить весь процесс реакции, к каким бы результатам он ни привел. Возможно, искания вносят какие-то изменения в нервную систему, а сила воображения, хоть по касательной, воздействует на ДНК. И если добавить еще какой-то положительный катализатор и направить действие реакции в нужное русло, то может измениться и нечто большее, чем ген. И тогда уже на земле может произойти процесс превращения человека в некое очень долговременное и гипермерное огненное существо, умеющее петь великие огненные песни.
 
Да, действительно, только гордыня знает все на свете, а тот, кто хочет знать, страшится и надеется. На что надеется? Может быть на то, что подготовленный и направляемый разум, пройдя через сердце, станет силой, способной преобразовывать человеческую жизнь еще в зародыше, взращивая из людей новые сущности, куда более гармоничные и духовные, которые принесут свет в этот мир. А сейчас я думаю, свет или огонь принес в этот мир мой Отец? Впрочем, разве это не одно и тоже? Главное, что Отец спел свою огненную песню на этой земле.
 
Возможно, в этом и состоит смысл человеческих исканий. По крайней мере, один из ее смыслов? Ведь даже устремляясь всеми помыслами к Богу, мы мечтаем о том, чтобы лучше стало жить на земле...
 
… Простые, обычные люди, у которых рождается милостью неба гениальное дитя, не знают об этом и думают, что родили такого же, как они, заурядного человека, хотя на самом дело явили на свет новое солнце.
 
Наверное, поэтому нужю все время внушать всем людям земли, что каждый раз, когда у них рождается дитя, рождается светлый мир. Для понимания этой простой на первый взгляд истины люди должны научиться переходить рубежи свободного выбора, растягивать до возможного предела связывающий их аркан свободной воли и входить в сферы той необходимости, которую требует дух. Когда человек будет готов, вервие порвется, и тогда человек получит возможность для беспредельных странствий, но уже дозволенных верховным силами.
 
Этот канат и является пуповиной, привязывающей человека к земле. Перерезать эту пуповину в свой срок должен сам человек. Многие из нас еще не способны делать это, поэтому земля не отпускает их от себя.
 
Да, Земля наша мать, и она привязывается к своим детям. Как и всякая мать, любит их, терпит их сумасбродства, ласкает, кормит, порой наказывает, но не хочет отпускать от себя. А это, несмотря на всеблагую и все же эгоистичную любовь, делает человека бескрылым.
 
Даже в человеческих семьях необходимо, чтобы сыновья покидали отчий кров, учились летать самостоятельно, видеть новые земли, встречаться с новыми сущностями, через ушибы познавать жизнь, приобретая свой опыт.
 
Перед каждой семьей встает неизбежность ухода дочерей в чужие дома, чужие семьи, к чужим людям, чтобы сделать их своими, родными. Так где же наша истинная родина? И где крылья, которые смогли бы донести до нее?
 
Отец постоянно говорил о духовных крыльях, о путешествиях за пределы земли. И Абдул-Халик Гиджувани сказал: “Ваше странствие ведет на родину. Помните, что вы совершаете путь из мира кажущегося в мир реальный”. Я думаю, что это верно, потому что ирреальность переходит в реальность, и земная реальность перетекает в сказочную нереальность. Но когда люди привыкают к чудесам, то чудеса становятся повседневностью.
 
Для меня чудом, не ставшим обыденностью, был Отец. Внезапно он появился передо мной и я испуганно спросил: 
 
— А что, я заблуждаюсь?
 
— Заблуждений нет, есть только блуждания. Да и времени на заблуждения у тебя тоже нет. Ни у кого нет времени. Путь слишком долог и труден, — сказал он.
 
— Куда же он приведет, если не пройти его до конца, хотя бы на промежутке земной жизни? Вознесет в рай или сбросит в ад, в самый испепеляющий огонь? — равнодушно спросил я.
 
— Это не только испепеляющий, но и возрождающий огонь. Он очищает душу от всего чуждого, наносного, вредного, что осталось в твоей душе. И потом, в аду нет огня. Я расскажу тебе историю, которую слышал от Шейха Музаффара: “Мудрый блаженный Бахлул повстречал как-то Харун ал-Рашида. “Ты откуда идешь, Бахлул? -спросил властитель. Бахлул немедля ответил: “Из ада”. Повелитель незаметно улыбнулея: — “И что же ты там делал?” Бахлул объяснил: ’’Нужен был огонь, вот я и решил спросить, не поделятся ли они огнем со мной”. Но их предводитель сказал: “Мы тут огня не держим”. Я удивился и спросил: “Как же так?” Он ответил: “Говорю тебе, здесь нет огня; каждый приходит со своим собственным”. Вот так и ты несешь в ад свои дрова и свою зажигалку. Огонь ада — это пламя совести. Так что ада в людском понимании не существует. Точно также не существует и рая, такого, каким представляют его себе люди. Но это вовсе не значит, что там вообще ничего нет. Великий учитель Омар Хайям не зря грворил:”Что будет там, за ветхой занавеской тьмы? В гаданиях запутались умы. Когда же с треском рухнет занавеска, Тогда поймем — как ошибались мы”.
 
Для мудрецов тьма — это непознанное. А какой мудрец откажется от познания, даже если сердце его трепещет от страха. Но, войдя в эту область осознанно, он вдруг обнаруживает, что ужас его прошел и при слиянии с жаждой познания превратился в еще. один источник мудрости, то есть, страх открыл дверь в неведомое и, побежденный, перестал быть стражем непознанного, пропустив человека в сокровищницу великих тайн, — сказал Отец.
 
— Наверное, бесстрашие является, одним из условий на пути к познанию, — задумался я.
 
— Если ты говоришь о совершенном знании, то такового на земле не существует. Однако есть дороги, ведущие к прямому знанию в мире людей. Их не очень много, но и не так уж и мало. Религия означает “долг”. Если бы долг не ограничивал, то люди быстрей бы нашли пути к познанию истинного. Но политические системы есть еще более чудовищные ограничители для людей, тем более для ищущих. Впрочем, речь сейчас не о них. Прямое знание приобретается во время духовных странствий. Египтянин Зун-н-нун сказал об этом: “Во время моего первого странствия я обнаружил знание, приемлемое как для избранных, так и для обычных людей. Во время второго — знание, приемлемое для избранных, но не для обычных людей. Во время третьего — знание, не приемлемое ни для избранных, ни для обычных людей. В результате я остаюсь чужд всем и одинок. Первая разновидность знания — покаяние, которое принимают и избранные, и обычные люди, вторая — упование на Бога, дружба с Ним и любовь к Нему, что приемлемо для избранных. А третья разновидность знания — постижение реальности, которая превыше человеческой способности к пониманию и запредельна разуму, так что люди отвергают ее”.
 
— Если бы ты пожелал обладать волшебной вещью ради постижения высшей реальностью, я бы понял тебя. Но я знаю, что все чудотворные свойства ты бы обратил к земным целям, — сказал Отец. — Поэтому для тебя, как и для многих других неподготовленных людей, все волшебное остается недосягаемым.
 
— Но мы ни о каких волшебных вещах не говорили! — удивился я. -Все вокруг заполнено волшебством; обращенное к земле, оно наполняется тяжелой и темной силой, отбрасывающей владеющего им назад. Обращенное к Небу, оно светом устремляется в высь, но в то же время становится лучистым даром для того, кто остается на земле. В хадисе сказано:”Бог прекрасен и любит красоту”. Красота доступна даже самому черствому сердцу, которое можно смягчить и облагородить прекрасным. Красота содержит в себе возвышенную доброту, дарение ее людям и есть волшебство. Такое волшебство и есть одна из искр прямого знания. Вот почему в хадисе записано еще, что люди знания — это наследники пророков. Абу Али ад-Даккак сказал: “Носи одежду, какую носят люди, и ешь то, что едят они. Но внутренне будь к ним непричастен”. А Баязид Бистами добавил: “Я видел моего Господа во сне и спросил: “Как мне найти Тебя?” Он отвечал:”Покинь себя и приходи!”, — закончил Отец.
 
… После той встречи прошло немало времени. Мне снова захотелось увидеть Отца, но он не приходил. Я истомился не по собеседнику, а просто по-человечески соскучился по нему. Я очень нуждался в его советах и разъяснениях, но сейчас начал сознавать, что злоупотреблял его добротой и любовью, тревожа его дух.
 
С некоторых пор мне стало казаться, что я живу в окружающем мире, как бы отсутствуя в нем. Настоящая жизнь начиналась, когда приходил Отец. Я понимал, что это не совсем нормально, но ничего не мог с собой поделать. Без него все вокруг казалось серым и не привлекало. Но Отец говорил, что Творец не стал бы создавать нелюбимые вещи, ибо влечение порождено любовью, которая, наверное, и является первопричиной появления всего проявленного сущего, в том числе, конечно, и человека. И я понял, что иду не по совсем верному пути, отрекаясь от всего земного; если все создал Всевышний, то какое я имею право отвергать сотворенное Им?
 
… Утро выдалось теплым и ясным. Я попросил родственника отвезти меня на Кенсайский зират, где покоился Отец. Покоился ли человек, не знавший покоя на земле? Не знаю, но так принято говорить.
 
Доставив меня на место, родич сказал, что заедет на СТО, заодно заправится, а потом вернется за мной. Когда машина с урчанием скрылась за спуском, наступила всепроникающая тишина, от которой мы отвыкли в городе. Прозрачная синь неба как будто вибрировала от этой удивительной тишины и чистоты.
 
Я поклонился высокому и суровому Отцу, который для кого-то был гранитным, а для меня оставался живым. Поклонившись еще раз, я убрал с плиты высохшие стебли почерневших цветов, сел на каменный парапет и затянул выученную арабскую молитву, содержание которой узнал в свое время через русский язык.
 
Я выпевал звучные слова, почти физически ощущая, как они отражаются от серого гранита и стремительно вонзаются в землю, словно оперенные стрелы.
 
Эти стрелы не могли ранить моего родителя, но согреть землю у его изголовья, казалось, были способны.
 
Закончив молитву, я огляделся вокруг. На западе в котловине лежал город, мое любимое обиталище, где я родился и вырос. Над домами и улицами висела сизая дымка, отравляющая дыхание и искажавшая сознание людей. Из-за этого, казалось мне, горожане все меньше понимают друг друга, чувствуя все большее отчуждение.
 
На юго-востоке высились горы, синие, чистые, уже надевшие новые белые папахи.
 
Я снова оглядел кладбище, спокойное, торжественное, тихое. Вдруг подумалось о том, что здесь схоронены клады целых миров, бывших когда-то людьми, сокровищницы мыслей, чувств, переживаний, земных судеб, составляющих истинную историю человечества. Верилось, что все это найдет продолжение в иных мирах. А может, уже и нашло.
 
Гранитное лицо отца было таким отрешенным, суровым и печальным, что я заплакал. Мне казалось, что каменный родитель молча рыдает, не показывая ни земному, ни небесному мирам своих слез. Я как будто ощутил, что он оплакивает лежащих рядом и неподалеку близких по духу людей, но больше всего сострадает своим солдатам, каждый из которых за годы войны стал ему ближе родного сына. И неважно, что могилы воинов были далеко отсюда...
 
— Перестань лить слезы! — услышал я окрик.
 
Подняв голову, я увидел, как живой Отец отделился от камня и медленно спустился ко мне. Присев рядом, он опустил тяжелую руку мне на плечо, заглянул в глаза и ровным голосом сказал:
 
— Вытри слезы и успокойся.
 
Я прерывисто всхлипнул и прижался к его груди. Он помолчал, а потом тихо произнес:
 
— Бедные создания, вы всю земную жизнь ищете любви в разных ее проявлениях, не подозревая, что каждой мыслью и каждым поступком служите ей, каждым чувством, даже ненавистью поклоняетесь любви. Я почти ничего не знаю о земной любви, потому что Творец влил в меня слишком много ярости. Я любил свой народ и родную землю именно яростно, люто ненавидя все, что мешало их росту, покою и счастью. Эти чувства настолько переполняли меня, что для теплой и кроткой, согревающей сердце простой любви уже не оставалось места. Поглощенный своей одержимостью в поисках гармонии и справедливости, я все же ощущал отблески той маленькой любви людей друг к другу и, понимая, что у меня тоже есть долг перед близкими, выражал свою как бы любовь к ним сурово… а может, даже жестоко. Но я не собираюсь оправдываться ни перед кем. Только там, на небесах, где я сейчас живу, я начал постигать это великое чувство, которое все еще внове для меня. И прощение мне было дано, хотя я его и не просил, за ту любовь, которую я испытывал к народу и родине.
 
— Значит, ты так и не расскажешь мне о любви? — спросил я.
 
— К высотам этого учения ты должен подниматься сам, — сказал он.
 
— Любовь есть учение? — удивился я.
 
— Именно так, — кивнул головой Отец. — Все жизни истинно духовных людей посвящены неустанному поиску тайн и откровений любви. Но ты, понимаешь, конечно, что речь идет о любви ничем не обусловленной, ибо только через нее происходит великое очищение и приближение к истине.
 
— Здесь все же, наверное, не место говорить о любви, — я почувствовал некоторую неловкость, словно мертвые подслушивали нас.
 
Родитель усмехнулся;
 
— А что же тогда привело тебя сюда? Многие земные создания почему-то полагают, что у могил о любви говорить не уместно. Но именно тут не солжешь, именно здесь надо слушать сердце на правдивость.
 
— Хорошо, что ты сказал об этом, а то я часто ловлю себя на самообмане, — признался я. — Решение многих вопросов находится, наверное, среди могил, и не только для мертвых, но и для живых.
 
— Прежде всего для живых, — согласился родитель. — А сейчас уходи из города мертвых. Возвращайся в город спящих, но все же живых.
 
— Я не хочу расставаться с тобой, просто, я подумал, что вношу в твою далекую от земной жизнь беспокойство своими постоянными обращениями к тебе, — я виновато посмотрел на него.
 
— Для меня все еще значительная часть жизни остается земной. Любовь к народу и родине сильно привязывает меня к человечеству, -негромко сказал Отец.
 
Махнув рукой, Отец снова поднялся на свой высокий пьедестал. Я сидел и жевал травинку с могилы Отца, чувствуя давно не испытываемое умиротворение. В груди стало теплеть.
 
На вершине соседнего холма появилась тонкая стройная женщина и запела нежным и теплым голосом, подыгрывая себе на домбре:
 
Он как истинный воин угрюм был и строг.
 
Искры праведной ярости ярко во взгляде пылали.
 
Его другом, казалось, был самый безжалостный рок. Складки гнева рубцом лоб высокий его украшали.
 
“Неужели в потусторонних мирах тоже сохраняется форма того образа, который человек носил на земле? — подумал я. — Может, у души тоже существуют генетические особенности, присущие людям?”
 
Сердце чистое воина было полно доброты,
 
Не приемлющей подлости, жадности, злобы, коварства. Честь наградой ему из небесной пришла Пустоты;
 
Он ее не отдал бы за земные великие царства.
 
Он себя не унизил желанием звонких наград, Справедливость ценя, уважая во всем благородство.
 
Не страшась на Пути обусловленных грозных преград,
 
Он Верховный Закон принял сердцем своим к руководству.
 
Среди звезд и галактик он мчится на белом коне, Простирая к Аллаху могучую честную руку.
 
Свое сердце очистив, он истину ищет вовне,
 
Испытав в полной мере земную греховную муку.
 
Светлым сердцем он грешную землю любил,
 
Понимая, что грешны ее неразумные чада.
 
Никогда он Великую Мать за чужие грехи не чернил, Сострадал человечеству, не сумевшему выйти из ада.
 
Неумело пою о великом батыре казахской земли.
 
Слезный ливень горячей тоскою в груди закипает. Омраченные души на звездных дорогах темны,
 
В иллюзорном миру человечество вновь засыпает.
 
Кто разбудит его от туманных обманчивых снов?
 
Кто в закрытые двери сердец достучится?
 
Люди спят в окружении лживых и радужных слов.
 
По дороге миров конь батыра за истиной мчится...
 
Я внимательно слушал песню, в которой главенствовали не слова, а вливающийся по каким-то незримым каналам смысл, сознательно упрощенный, что даже я смог его понять, как вступление к чему-то большому, как карту по рельефам судьбы, как абрис образа, ведущего по новым образам познания.
 
Алматы, 1991-2001

<< К содержанию