http://fazany.com.ua
Главная   »   Во имя отца. Бахытжан Момыш-Улы   »   Слово девятое. Сыновья великого волка


 Слово девятое

Сыновья великого волка
Он тот, кто милостью своею галет ветра,
Что вестниками дождевые облака приносят
И гонят их на выжженную землю,
Чтоб возродить в ней жизнь, взрастить плоды, -
Таким же образом мы мертвых призываем.
Быть может, стоит вам об этом поразмыслить.

КОРАН. Сура 7. ПРЕГРАДЫ
 
Мы ищем мудрецов, говорящих на родном для нас языке, чтобы спросить, кто мы, откуда мы, куда идем, зачем пришли. И хочется нам, чтобы поведали владеющие тайнами, осталось ли что-нибудь запретное для чужеземцев в духовной сокровищнице народа, кто из живущих рядом хранит космические откровения, чтобы в момент озарения человечества передать их просвещенному миру. Как просуществовать в этих каменных и железных государствах, если умеешь только жить...
 
Кто-то находит своих Учителей, а другие вовсе не ищут их. Да и легко ли в наше время отыскать личность, ведущую безупречную жизнь воина во сне и наяву, идущую против мощного потока, если воды его несут зло, отравляющее все вокруг. Легко ли найти человека, который горести свои считает опытом благодати и, светом созерцания пронзив вечность, возвращает пристальный пробуждающий луч на полыхающую адским огнем землю, чтобы в меру сил своих уберечь народ от беды.
 
Порой кажется, что такой азамат отказался от вечности ради выбранного им пути жауынгера ради горькой и гордой судьбы защитника земли и порабощаемого народа. По значит ли это, что Вечность отказалась от него?
 
Живущие рядом, часто омороченные бытом, не всегда замечают свет, исходящий от таких личностей. Становясь резким и беспощадным, честный луч нередко раздражает омраченных, не желающих выходить из тьмы.
 
Но свет сердца не может погаснуть по повелению извне и на свирепых ветрах разгорается все ярче, если носитель его закален и храбр, ибо э го не тот свет, который произвольно отключают сатрапы за пресловутые неплатежи со стороны обнищавшего народа. Это божественный духовный свет непримиримой справедливости, зажженный Тенгри через нашего предка Великого Волка в гордых сердцах чудесных сущностей, принявших человеческий облик, чтобы пробуждать сознание людей, спящих во мгле.
 
Спящие иногда видят вещие сны, предсказывающие судьбу и подсказывающие выбор пути, но проснувшись, они не могут правильно понять значение своих видений и продолжают дремотно брести, спотыкаясь и волоча тяжелые ноги по бездорожью бесцельно и бездумно. Я один из таких спящих.
 
Мне приснился сон. Я понимал, что сплю в своей городской квартире и усмехаюсь во сне тому, что называю это жилище “своим”, мне остро захотелось вернуться домой, но я не знал, где находится мой настоящий дом. Ноги стали свинцовыми и непослушными, когда я встал с постели. Седой, как лунь, аксакал, в котором я необъяснимым образом узнал одного из своих предков, беззвучно сказал, что стоит мне захотеть и я мигом окажусь рядом с истинным родным домом. Я очень хотел попасть туда, но не мог сделать и шага, и тогда он толкнул меня в спину, повернув лицом в направлении родного аула Отца...
 
Я узнал горы возле Аксайского ущелья, строптивую реку Терс, священное дерево, посаженное дедом. Но что-то казалось непривычным и незнакомым. Я озирался вокруг, не видя шагающих вразвалку столбов с арканами проводов на плечах, не обнаруживая каменных поселков и асфальтовых дорог. Здесь не пахло водкой и машинами, не валялись в траве нагло-яркие банки из-под пива. Отовсюду шли к возвышенности белобородые старцы, пожилые женщины в кипенно-снежных тюрбанах-кимешеках, степенные молодухи, гордые мужчины, озорные девушки и стройные джигиты. Одеты они были скромно и опрятно, не по-городскому, а по-древнему. Лица мужчин не были оскорблены бритвой, а ноги девушек не были унижены куцыми платьями. Я следовал за ними, стыдясь своей ночной пижамы. На вершине холма стоял седой аксакал, приведший меня сюда из города. Он поднял над головой высокий белый посох и толпа замерла. Багрово-черная туча отползла в сторону, освобождая великолепное слепящее солнце. Откуда-то стремительно прилетел золотой орел с исполинским размахом крыльев. Он застыл в вышине под самым солнцем. Небо было яркосиним.
 
Глухим и густым гортанным голосом старец сказал:
 
— Запомни, свободный народ! Это чистое небо, жизнедарящее солнце и золотой орел станут знаменем Твоих потомков!
 
— Хвала Тенгри! — отозвалась толпа.
 
— Далекие поколения будут почитать вас, своих предков! -продолжил аксакал.
 
— Хвала Тенгри! — пророкотал собравшийся люд.
 
— Они будут помнить Серого Волка, давшего нам земную жизнь! -выкрикнул старый вождь.
 
— Хвала Тенгри! — дружно ответили люди.
 
— В жилах ваших далеких потомков будет бурлить кровь, несущая память о сущностях предков, то есть, о ваших сущностях, — аксакал оглядел задумчивых сородичей. — У каждого из вас был свой священный тотем, но общим для всех нас был и остается бусый Волк. Прежде чем уйти в истинные горы и степи, на настоящую родину, призвав сюда звездную ночь, мы должны снова на миг принять свою тотемическую сущность, освободив себя от человеческой оболочки. Именем Тенгри и Великого Волка! — старец протянул к людям свой белый посох и тут же над толпой заклубились пряди светящегося тумана, а когда он рассеялся, я увидел, что на холме сидит могучий Волк, а внизу вместо людей волнами движутся кони, верблюды, коровы, быки, овцы, архары, газели, шакалы, змеи, обезьяны, барсы, дрофы, фазаны, тигры и львы...
 
Волк повернулся ко мне всем телом, не двигая шеей, и сказал:
 
— У того, в чьих глазах были горные тропы, сущность архара. У того, в чьих глаза была степь, сущность тулпара. У того, в чьих глазах было небо, сущность сокола-сункара. У того, в чьих глазах было сражение, сущность волка-арлана. У того, в чьих глазах было величие битвы, сущность льва-арыстана. У того, в чьих глазах была борьба за справедливость, сущность тигра-шера… Никого не осуждай, ни над кем не насмехайся, ибо это предки твои, выполнившие свою миссию на этой земле, стоявшие на пути воинов и преодолевшие низкие и темные качества своих тотемических сущностей и сумевшие развить самые высшие их достоинства. Узнаешь ли ты близких себе среди них?
 
— Да, ата, это лев и тигр, — тихо ответил я.
 
— Тебе позволено увидеть наш уход в истинные аулы. Посмотри и возвращайся домой. Но запомни одно, если ты не смог увидеть это; в каждой сущности, будь то овца или лошадь, бык или тигр — все равно живет серый волк. Он обитает в сердце и не дает сущности до конца погрузиться в земной сон. Он рычит и обнажает клыки, когда видит несправедливость и произвол. Он воет от тоски, если бессилен в тот момент против зла. Совесть — одна из ипостасей волка, — он отвернулся от меня и тут же какие-то сдавленные раскаты грома заклокотали у него в горле. Могучий вой вырвался наружу и понесся к небу. Медленно стал меркнуть свет, начали зажигаться бледные звезды. И вдруг я увидел, как огненные шары стали отрываться от земли и медленной непрерывной цепочкой уходить в бескрайние глубины космоса...
 
Проснувшись, я понял, что не нужно даже напрягаться, чтобы вспомнить в деталях привидившийся сон, потому что он был ярким и чистым, как истина. И я уже безошибочно знал, какие предки передали свои сущности моим самым родным по крови и духовно близким по сердцу людям — Лев и Тигр. Я знал также, что в сердце каждого из них живет великий Волк, требующий от них светоносной жизни. Именно таким азаматам, эманирующим волны света, пророк Заратустра сказал: “В каждом человеке дремлет неузнанный бог. Разбуди его!”
 
И они отправились в мир, каждый в свое время, увенчанные терновыми венцами благодати, и по челу века таких людей постоянно текут невидимые земным жителям алые струи крови. Спасителей часто не видят, а узнав, топчут и распинают, и лишь когда проходит время, возносят на пьедестал, записывая в святцы..
 
Дремлющие толпы и полупробужденная интеллигенция иногда догадываются, что рядом с ними живут обжигающие личности, и отодвигаются подальше, чтобы не испытать боли от ожога, который может привести к полному пробуждению. Но глубоко спящий обыватель, глубоко смежив веки, отплевывается, бранится и злословит, хнычет, жалуется, кусается и отталкивает от себя луч, несущий ему беспокойство, тревогу и страх. Автор этих строк — тоже спящий обыватель, существующий в этом мире с закрытыми от ужаса глазами, которые он замкнул ладонями, чтобы не видеть жуткой дисгармонии мира, жестокости и грязи, произвола и ненависти, холуйства и лжи. Но ему выпала странная судьба жить в опасной и прекрасной близости с обжигающими огнями высочайших личностей, которые на краткие мгновения пробуждают его, чтобы он, преодолев свои множественные страхи и целостную монолитную лень, успел сказать хоть несколько добрых слов, прежде чем снова погрузиться в сон… Остается надеяться, что тот, кто спит — пробудится, а тот, кто догадывается — прозреет.
 
Не нужно быть большим провидцем, чтобы догадаться, что в предваряющем слове говорилось о народном батыре Баурджане, сыном которого мне незаслуженно довелось родиться, но сыном которого еще предстоит стать, и о мужественном моем старшем брате Шерхане ага Муртазе, которого будущие поколения, я верю, еще назовут героем. А если и не назовут, то не ради признания и славы выполняли они на земле свою миссию, совершая подвиги жизни. Я же чувствую не просто обязанность, но и неодолимую потребность сказать о них еще несколько слов, пусть даже если они окажутся в чем-то ошибочными...
 
У меня есть глубокая вера в их правоту, даже в их неканоническую праведность, выходящую далеко за рамки мещанской морали и ханжеских условностей. К ним нельзя подходить с обычными усредненными мерками, потому что планка их осознательных масштабов поднята настолько высоко, что теряется в космических горизонтах. Я не боюсь ошибочности своей веры; не напрасно мудрецы древности говорили, что искренняя вера даже ложное учение делает истинным. Мне выпала редкая удача иметь веру в эпоху тотального безверья в горах и степи и за это я тоже благодарен судьбе и огненным родственным душам, близким по крови и сердцу сущностям человеческим, в одной из которых я узнаю Отца, а в другой -старшего брата.
 
Я глубоко уважаю и высоко ценю их хотя бы за то, что они сумели разбить клетки внутренней несвободы, разломали стальные решетки навязанных правил, сорвали сургуч, запечатавший уста, и громко сказали плохо слышащему миру слова честного откровения на том уровне языка, который был ими специально адаптирован, чтобы стал доступным для заблудившихся в хаосе несчастных людей. Читая строки суфийского мастера Санаи, учителя Руми, я почему-то думал, что об этом говорят мне Отец и Шерхан ага: “Человечество, занятое только бесполезным, спит, оно живет не в том мире. Вера в то, что можно избежать этого, есть всего лишь привычка и обычай, не религия. Такая “религия” глупа...
 
Перестаньте заниматься болтовней перед Людьми Пути, лучше преодолейте себя. Если вы стоите вниз головой по отношению к Реальности, ваши знание и религия извращены.
 
Человек сам запутывает себя в своих цепях. Лев (человек Пути) разбивает свою клетку на части”.
 
Так что же такое Путь, по которому сознательно пошли самые близкие мне люди? И какие они, эти люди Пути?
 
О своем сне, лейтмотив которого я помнил хорошо, а некоторые детали дорисовал воображением, я рассказал Шерхану ага. Он задумался и сказал:
 
— Сила сна направляет тебя на путь поиска твоей истинной родины и твоего истинного аула. Не воображение дорисовало недостающие картины, а могучий дух, который, возможно, собирается вести тебя дальше. Но мне кажется, что если ты даже обретешь истинный дом на родине предков, то и там не найдешь успокоения, потому что истинная родина станет для тебя не конечной целью, а новой точкой отсчета. Ты часто вехи на своем пути принимаешь за цели.
 
— А что же является целью? — спросил я.
 
— Свобода! — крикнул он. — К тому, кто умеет видеть, люди приходят в своем настоящем обличье; кто-то подкрадывается лисой, кто-то подползаег змеей, третий мчится оленем, четвертый — ревущим бурой-верблюдом… Ты не из тех, кто умеет видеть; твой сон был глубоким и мудрым, но исходил он не от тебя. Твой сон был подсказкой, а может, ключом. Но разгадать секрет и найти тайную дверь, открывающуюся этим ключом, предстоит тебе. В разных обличьях явились к тебе родичи и ни один из них не был выше и лучше другого; они были равны в своей разности, составляющей единство. Но ближе всех к свободе стоит Волк. Он подчиняется только Небу. А кому поклоняется волк — это великая тайна. В детстве ты ходил в цирк и видел там дрессированных собак, кошек, обезьян, птиц, медведей. Ты видел, как бегают по кругу львы и тигры, прыгая через огненное кольцо. Они потеряли свое достоинство и честь, став послушными воле человека. Но самое главное — они потеряли Свободу. А видел ли ты когда-нибудь волка, виляющего хвостом перед двуногим? Когда ему становится невмоготу, волк весь устремляется к Небу и жалуется только Великому Небесному Отцу.
 
… Шерхан ага тоже постоянно говорит о пути, о Родине, о свободе. Так где же Путь? Где люди Пути? Как идти к свободе, которую не знаешь?
 
Я знаю, что никогда не смогу ответить на эти вопросы исчерпывающе, но сделать хотя бы слабую попытку обязан...
 
Пытаться очертить внешние, формальные рамки этих феноменов, значит низвести их до своего уровня, либо придать им характер биографических объектов, то есть опуститься до описательной мемуарной болтовни, до “тьмы низких истин” мирских. Лучший способ приблизиться к пониманию — это научиться ценить содержащийся в них честный и негасимый огонь, который в конце концов уничтожает всю скопившуюся за годы шелуху иллюзорного материального мира и освещает врата вечности.
 
Цельность мышления и действия, боязнь бесчестия и полное отсутствие страха перед злом и низостью, суровость к тем, кого любят, и равнодушное спокойствие к глупцам, яростный гнев по отношению к тем, кто пытается навредить народу, и беспредельная доброта к людям чистым и особенно к детям, кажущаяся противоречивость характера, рождающего как бы хаос, за которым однако кроется стройный миропорядок, обманчивая алогичность поступков, скрывающая строгую логику мыслителя и еще очень многое другое, вмещающее в себя как физический, так и духовный мир, но что невозможно инвентаризировать — это и есть приблизительное описание признаков, по которым узнается приверженец Пути. Путь не может быть безнравственным. Ум может быть злым и порочным, а мудрость всегда нравственна. Поэтому патриархи учения о Пути говорили еще в глубочайшей древности.'’’Когда низкий человек слышит о Пути, он смеется. Если бы он не смеялся, это не было бы Путем”. А разве мы оставили привычку оплевывать все, что выше нас? Или уже не считаем нормальным забрасывать грязью то, что чище нас? А может, мы научились не отвергать то, что умнее нас? Нет, мы все те же, спящие...
 
И еще говорили мудрецы древности: “Знающий не говорит, а говорящий не знает”. Я и есть незнающий, поэтому беру на себя смелость говорить… даже несмотря на то, что было сказано из глубины веков: “Высказанный Путь — уже не есть Путь”.
 
Пламя, даже когда стелется, сжигает все мертвое и сухое вокруг себя. Пламя, даже когда лижет руки, обжигает их, причиняя нестерпимую боль, равную по ценности опыту ребенка, схватившего огонек свечи. Но я никогда не видел, чтобы Отец и Шерхан ага стлались когда-нибудь перед кем-то или лизали чьи-то руки. Они в жизни не пресмыкались ни перед кем и ни перед чем.
 
У брата временами болит сердце. Я иногда доставал, когда мне это удавалось, китайские лекарства, очень эффективные и без побочных влияний. К тому же, эти пилюли готовятся из чистых трав, корней, цветов и вытяжек. Китайцы, оказывается, сняли с производства более двухсот наименований лекарств, в изготовлении которых были задействованы химические вещества. Шерхану ага пилюли тоже понравились, но потом мои знакомые уехали и мне негде стало брать эти лекарства. Однажды я сказал ему:
 
— Ага, существует даосская практика лечения, секреты которой великие учители позволили раскрыть для людей мастеру Мантэку Чиа.
 
Шерхан ага повернулся по-волчьи, всем корпусом, и это движение сразу напомнило мне об Отце, которому тоже было свойственно оборачиваться, не двигая шеей:
 
— И что же такое сказал людям этот Мантэк?
 
Я немного смешался, но вынужден был продолжить:
 
— Нужно представить себе небольшой алый шар, убедив себя в том, что он является отражением вашего сердца. Затем следует дождаться, когда от шара-сердца начнут исходить лучи, а потом улыбнуться ему с такой добротой и необусловленной любовью, чтобы сердце начало улыбаться в ответ.
 
— Я никому не улыбаюсь, — резко оборвал Шерхан ага. — Даже собственному сердцу.
 
В полном замешательстве я механически закончил:
 
— А потом следует поблагодарить сердце...
 
— Может, ему еще выдать Почетную Грамоту за дурную работу, как это делается у нас повсеместно? — усмехнулся он.
 
— Разве оно виновато, что вы его перегружаете проблемами, стрессами, страданиями и сражениями? — с трудом нашелся я.
 
— Оно обязано трудиться без жалоб, сбоев и упреков, либо остановиться на скаку или разорваться в груди подобно гранате. Из-за его нытья и уколов я не собираюсь вести безразличное к людским горестям и народной судьбе бесполезное существование, — заявил Шерхан ага.
 
— И все-таки надо бы пощадить себя, — промямлил я.
 
— Я не могу просить ни милости, ни милостыни, ибо это не в нашей природе. Я не имею права на милосердие, когда не щадят стариков и детей, когда народу пытаются отрезать язык, как преступнику, когда губят землю предков, отравляют воду, разбазаривают богатства, принадлежащие идущим за нами поколениям. Что мы оставим им? Пустыню? Чужеязычных господ над ними? — крикнул Шерхан ага, немного успокоился и добавил. — А ты предлагаешь мне улыбаться. У тебя, может, есть причина для улыбки? У меня ее нет. Сейчас моя улыбка превратится в насмешку над голодным оскалом тысяч и тысяч людей.
 
Закатное солнце врезалось в окна, заставив стекла полыхать багрово-золотым огнем. Это холодное пожарище проникло в комнату и охватило брата, на миг превратив его в высокую бронзовую статую. И здесь я увидел в одно мгновение поразительное сходство двух родных мне людей — Отца и Шерхана ага...
 
— Мы с тобой одной крови, — помолчав, сказал он. — Она сильней нас. Твой Отец, а за ним и я не любили греться в ласковых, но коварных лучах могущественных; мы предпочитали оставаться в тени великих. Исполины разума рождены не только своим временем, но и прошедшими веками, а их деяния простираются в будущее. Не унизительно быть в их тени.
 
Что-то очень знакомое послышалось мне в словах брата о тени, но я никак не мог вспомнить, с чем это было связано. Повеяло чем-то мистическим, волшебным, даже колдовским, словно владыкой тьмы готовилось вторжение серых и черных теней на залитый светом мир. Я не мог сосредоточиться на какой-то близкой, но неуловимой мысли, а остальное, что назойливо лезло в голову, было совсем не то, что я пытался отыскать в памяти.
 
Серые люди бродят по свету, стараясь передать свои тени тем юным, которые послушно следуют за ними, чтобы и тени молодых стали серыми. Серость собственного существования они пытаются расцветить тусклым отраженным светом золота, блестящих каменьев, цветной посуды, лакированных седалищ. Серые тени, наложенные друг на друга, становятся черными, и под покровом темноты носителями этих холодных теней творятся злодейства, которых стыдится даже небо. Чтобы создать вечную ночь на земле, эти тени сбиваются в стаи. Но назвать их волчьими, значит, оскорбить великого пращура. Нет, это стаи вурдалаков и сосущих кровь нетопырей...
 
— Черные тени стараются закрыть от глаз людских и отодвинуть во времени будущее народа, — сказал Шерхан-ага. — Они сознательно преломляют и искажают перспективу, пытаясь внушить мысль о бесперспективности пути, безбудущности поколений. Взгляд из города не равнозначен взгляду из аула. Горожане тщатся увидеть остатки пасторальной идиллии в горах и степи, а степняки и горцы нескончаемым потоком бредут в город, чтобы прокормиться и выжить. Серые и черные называют бесперспективными с болью оставленные земли и продают все за бесценок чужеземным и иноязычным, рассматривая родину, как товар. Скоро уже нечего будет продавать и на земле предков мы окажемся беспризорными и бездомными...
 
Я давно вернулся домой, в ушах все еще звучал гневный голос брата. А может, это серый волк рычал от гнева, пугая меня до беспамятства.
 
В волчьем рыке слышались человеческие слова, понятные и рвущие сердце, слова донесенные голосом Шерхана ага, и было в этом что-то сокровенное и таинственное. Брат сказал:”Не слушай все время одного меня; послушай и тех, кто ушел давно, и тех, кто подкрадывается, а не подходит открыто. Научись не бояться сабельного удара в лицо, но не страшись также и ножевого удара в спину. Не бойся гибели, а страшись бесполезной и жалкой жизни… Ты услышал прячущийся зов тайны. Возьми в руки книгу. Тайна будет здесь, если мы захотим быть схваченными. Но ее здесь не будет, если мы этого не захотим. Возьми две последние фразы в кавычки, ибо это цитаты. А я тебе скажу еще, что к тайне нужно подходить без страха и она всегда будет под рукой. Я не позволю схватить ей меня; я сам схвачу ее за горло. Искать тайну? Нет, пусть она сама ищет меня!”
 
Брат ушел, оставив меня с книгой наедине. Но он всегда со мной, потому что между родными людьми нет и не может быть пространства и времени разлуки.
 
Листая книгу, я лениво думал о сходстве судеб книг и людей, о том, что есть книги возвышающие и очищающие, есть книги оглупляющие и ожесточающие, есть книги сами по себе невежественные и дремучие, но есть книги содержащие откровения, излучающие свет и тепло, и есть судьбы, не вмещающиеся в книги. Есть книги путеводные, имеющие тесную духовную связь с верховным Разумом, на встречу с которым увел свой народ Великий Волк, оставив нам небо, солнце и орла и завещав нам вернуть родную землю потомкам, обездоленным некоторыми своими отцами. В Коране сказано: “Если ты убил человека, с тебя спросится, как если бы ты убил все человечество. Если ты спас человека, то тебе воздастся, как если бы ты спас все человечество”. Но если бы можно было спасти родную землю от поругания, то лев и тигр сделали бы это без всякой мысли о вознаграждении, потому что в их сердце живет великий Волк. Где бы найти книгу об этом?
 
Я закрыл книгу на той странице, где говорилось о молодом крепком человеке, который слишком долго просидел в тени старшего. У молодого было мало сил и он был схвачен тем, что было более таинственным, чем сама судьба. Это называли “тенью колдовства”, а может, немного иначе. Молодой не знал, что каждый человек имеет сильную или слабую тень, которую сам окрашивает и передает по цепочке, когда умирает, тем, кто продолжительное время находился в его тени, поэтому нельзя сидеть слишком долго в чьей бы то ни было тени, если нет мощного желания следовать дальше тем же путем, что и бывший носитель тени.
 
Я чувствовал определенную правоту в прочитанных словах, потому что сам я жил и продолжаю жить, оставаясь под защитой могучих теней, окрашенных таинственной энергией гораздо более сильных людей, чем я. Слившись с моей слабо окрашенной тенью, исполинские тени ведут меня за собой по дорогам жизни, не давая пропасть и заблудиться. Если верить книге, то это нечто более сильное, нежели душа.
 
Отца и Шерхана ага не привлекали тени временщиков, непостоянные, часто меняющие свой окрас; их влекли родственные тени великих, наполненные красками глубинных цветов и простирающиеся в вечность. Но Шерхан ага и Отец не оставались долго даже в этих великих тенях, чтобы не стать привязанными к ним. Гордые души любят одну только свободу...
 
Не знаю, приносит ли свобода свободу на этой земле? Но в том, что устремление к ней приносит страдания, не сомневаюсь. Гордые сердца не выставляют свои боли напоказ. Однако они и не сходят со своего Пути. Люди-воины не хотят свободы только для себя; они желают свободы для всех. Однако большинство боится обретения свободы, не зная, что делать с ней, и боясь неизбежных страданий, как последнего барьера несвободы.
 
Боль сродни огню; она обжигает и очищает душу, высвечивая самые сокровенные ее глубины. Страдание терзает мелкого снаружи, а благородного — изнутри. Вовне же лежит искаженное отражение внутреннего мира человека, поэтому выносить суждение о нем, исходя из внешних признаков, по публичным актам его деятельности, не проникая в суть, было бы не совсем корректным.
 
Ложные оценки, в истинности которых мы в момент их вынесения не сомневаемся, приводят порой к катастрофическим разочарованиям, поэтому об одном из аспектов этого вопроса наши мудрые и благородные предки говорили: “Не давай воли бранным словам о человеке, потому что наступит момент, когда ты не сможешь найти для него доброго слова”.
 
На дороге жизни много развилок. Человек постоянно вынужден выбирать; каждый его шаг, каждое слово — это результат выбора, а выбор есть страдание. С самого рождения человек обречен на выбор и только между жизнью и смертью на земле для него выбора нет. И эти слова, наверное, справедливы по отношению к обычным людям, но они не подходят к человеку Пути, который сделал свой выбор раз и навсегда, для которого не существует развилок и перепутий, для которого смерти нет, потому что смерть для него является лишь вратами, через которые он войдет в иную жизнь. Но и там продолжится путь воина.
 
А в земной жизни потребуется от человека, идущего по Пути к истине, полная отдача всего себя, всех сил и чувств, устремлений, мысли, но ничего не будет дано взамен, кроме приобщения к великой тайне. Однако Шерхан ага даже это не счел достойной для себя целью, сказав, что не собирается искать тайну, что пусть сама она ищет его. В тишине своего дома я понял слова брата по-своему: у истины, славы и любви есть одно общее качество; чем глубже погружаешься в поиски истины, тем она дальше уходит от тебя, и слава тоже бежит от того, кто гонится за ней, и точно так же любовь в страхе прячется от того, кто жаждет найти ее. Следует, наверное, забыть о них, и они сами найдут вас… А может, я неправильно понял Шерхана ага? Даже если это и так, я не решусь спросить его об этом...
 
Я не решусь, но брат сам придет и расскажет обо всем, что волнует и пугает меня. Он всегда это делает, даже не подозревая об этом. Но он тоже хорошо знает, что между нами нет ни времени, ни расстояния, когда души настроены одинаково. А с родственными душами иначе и быть не может, и мы оба понимаем это, хотя и не говорим об этом вслух..
 
Однако Шерхан ага прекрасно видит, что в моем сердце живет не гордый и вольный, справедливый и бесстрашный волк, в чем-то главном даже необузданный, а обитает слабый, выросший в городском зоопарке, почти прирученный и одомашненный волчонок с вечно линяющей шерстью, привыкший к своей клетке и ставший похожим на собаку. Но брат щадит меня и не говорит об этом, потому что хорошо понимает; у каждого свой предопределенный путь и не каждому в этой ложной жизни земной суждено быть воином без страха и упрека. Но и сила воина нуждается, наверное, в какое-то время в одобрении слабого. Впрочем, может, я ошибаюсь, и все же именно эта догадка вынудила меня осмелиться взяться за перо. Я боюсь неодобрения, я боюсь наказания, но я преодолеваю свой страх, потому что этому учит меня мой старший брат, хотя результаты все еще постыдно невелики. Я умею медленно расти, но зато умею стремительно падать...
 
Вставать с четверенек всегда нелегко, но еще трудней отыскивать дорогу к истинно родному дому. Слабому мозгу не нужны никакие дурманы, блуждающим глазам тяжело определять ориентиры; мой Отец, суровый и постоянно гневный батыр Баурджан Момыш-улы плетью гнал меня туда, где высился шанырак родного дома; мой старший брат, строгий, всегда затаенно яростный Шерхан Муртаза вел меня за ухо к дымам родного аула. А я все время старался вырваться и убежать в противоположном направлении. Упорство моих близких в конце концов возымело действие; я стал узнавать нужное направление. Но я продолжал думать, что это направление, нужное им, но не мог признать, что оно — еще и верное для меня...
 
Я уже рассказывал о том, что в детстве и ранней юности по приказу Отца, не смея выказывать не только протест, но и малое недовольство, каждое лето на каникулы отправлялся в аул. Мои приятели по учебе и играм ехали отдыхать на Черное море, в Москву, Ялту, Сочи, Сухуми, на Рижское взморье, а я катил в медленном поезде к саманным мазанкам, коровам и баранам, к людям, которых не чувствовал себе родственными из-за трудного для меня языкового общения. Ощущение униженности было глубоким и обида на Отца долго не проходила.
 
В ауле я как бы попадал в иное измерение; мой городской мир резких линий и острых замкнутых пространств постепенно отпускал меня, в то время как мир простора и высоты, открытости и чистоты медленно притягивал все мое существо.
 
Каждый день я открывал для себя что-то новое, незаметно привыкая к людям, приникая к материнскому языку, подставляя себя ветру, который когда-то пронизывал и предков моих. Я пил воду из сладких родников, где брали воду и поили коней из века в век те люди, которые дали жизнь и прадеду моему, и деду, и отцу, и были связаны не только тесным кровным родством, но и вошедшими в сущность их природы горами, саями-логами, стремительными непокорными реками, жуткими зимними буранами, покрывающими весь край белой мглой, запахами дикого лука-джувы...
 
Я не понимал тогда, что по капле впитывал в себя родину, чтобы уже никогда не отрываться от нее душой. За этот бесценный дар сейчас я безгранично благодарен Отцу.
 
Аул Шерхана ага раскинулся совсем рядом с аулом моего деда. Этот аул также является поселением наших с Шерханом ага предков. Есть еще немало наших аулов как в Жуалипском районе Жамбылской области, так и в Тюлькубасском районе Южно-Казахстанской области, и везде живут самые близкие родственники, на которых всегда можно опереться. Но дом Шерхана ага стоит совсем рядом, как и положено стоять дому брата.
 
Я родился в Алма-Ате и вырос на городских улицах, однако подаренная мне отцом Родина с каждым годом все настойчивей зовет меня к себе, наполняя душу то яростными жуалинскими вьюгами, то тюлькубасскими ветрами Шакпака ата. Она зовет меня, наверное, чтобы очистить и закалить на этих ветрах. А может, просто скучает по мне, как и я все чаще тоскую по ней. Я — казах, я — уйсунь, я — дулат, я — кулый, но чтобы стать всеми ими, я обязан прежде всего стать человеком. В этом мне помогают все близкие люди, и прежде всего -Шерхан ага.
 
А до этого, при своей земной жизни, с моральных четверенек меня без устали поднимал Отец. Он то хлестал меня плетью, приближая к пробуждению, то гладил по голове, одобряя еще один робкий шаг, который мне удалось сделать к Пути. Но ласкал он меня так редко, что это было равноценно огромной вселенской награде, которую не в силах дать ни одно правительство. С каждым днем я все больше убеждаюсь, что воспитательная, ведущая роль Отца после его земной физической смерти стала еще более могучей, но такой сложной, что я вряд ли смогу понять его до конца. Мне кажется порой, что из своего звездного мира он продолжает следить за мной, не давая остановиться, свернуть с пути. Иначе почему я каждый шаг свой, все мысли и поступки пытаюсь соизмерять с ним, хотя это и очень самонадеянно с моей стороны. Почему я советуюсь по всем главным вопросам с Отцом, а когда он, недовольный моим падением в мелкие щебни быта, не хочет отвечать, я иду к Шерхану ага и после разговора с братом выбираюсь из житейской ямы? Потому, наверное, что и Отец и брат все время учат меня определять своими вехами не хрустящую под ногами гальку, а высокие неприступные утесы, ориентироваться во мгле жизни по звездам, а не по светящимся гнилушкам болотных мертвых огоньков.
 
Шерхан ага стал для меня, как солнце, как кокарда на папахе Отца, всегда выше меня и всегда впереди.
 
Благодаря им я очень быстро избавился от самодовольства и в то же время научился не впадать в крайние степени недовольства собой, перерабатывая недовольство в неудовлетворенность собой, мной проделанным. Повторяю, что это не моя заслуга, а результат усилий Отца и брата которые наставляли, что за самодовольством идет самоуспокоение, а за ним следует равнодушие как высшая точка застоя. Оттуда уже начинается падение. Безразличие — это прежде всего стагнация, окаменение, омертвление души, прекращающей свое движение не только вверх и вперед, но и в стороны. Такой душе остается только одно направление — вниз. А на этом пути неизбежны враждебность к миру, необоснованное презрение к ближним, агрессивность по отношению к людям и, как следствие, в конце концов полное пренебрежение к самому себе. А неудовлетворенность собой всегда стимулирует и это особенно отчетливо проявляется в творчестве. И в этом главном деле, ставшем судьбой, Отец учил:”Сомневаться, но не засомневаться, потеряв веру в себя. Страдать, но не замучить себя до истощения, а тем более не заставлять страдать других. Жить жизнью человека, а не вести растительное существование. Мыслить достойно, но не чужими мыслями, делая собственные, пусть даже небольшие открытия. Оставаться собой как при взлетах, так и при падениях, то есть оставаться человеком в любых обстоятельствах. Сожалеть о чем-то, но не зажалеть себя. Падая -подниматься”.
 
А еще он говорил: “Творчество накапливает в организме свои запасы энергии, которые в благодатные часы работы задействуются, покидают пределы Эго и вступают во взаимосвязь с духовными космическими силами, и это сотрудничество приносит качественно новый результат, позволяющий сознанию выйти на более высокую ступень духовности. Такая энергия не утрачивает связи с Космосом, поэтому гениальные книги, картины, музыкальные произведения, даже отданные обществу и времени, продолжают быть носителями той самой энергии, сохраняют партнерство с высшими мирами и концентрируют в себе откровения очень высоких порядков. Квинтэссенция подобной энергии — в подлинниках, именно поэтому оригинал обладает большей силой воздействия на окружающее, нежели копия, потому еще, что оригинал — искусство, а копия -ремесло. Оригинал — это поиск пути истины на бездорожье. Копия -прохождение по уже открытому и проторенному пути… Ты сейчас переводишь первые книги Шерхана. Сделай все возможное и невозможное, чтобы перевод не превратился в бездушную копию, говорящую на другом языке. Если ты услышишь во время работы голоса героев, увидишь живые глаза персонажей, почувствуешь горячий ток крови в их жилах, пройдешь их дорогами, сопереживая и радуясь, значит, все в порядке, значит, ты смог с божьей помощью связать и склонить к сотрудничеству энергии автора, переводчика и неба.”
 
Насколько помнится, это был 1963 гад и я работал по 10-12 часов в сутки над переводом повестей Шерхана ага “Найденное море” и “Молнии безоблачных дней”. Ни еды, ни сна, ни человеческого общения мне в тот период не было нужно, потому что все это отрывало от работы, от моей) первого серьезного экзамена в школе литературной судьбы. Злясь на отвлекающие внешние факторы, я тем не менее закончил работу за четырнадцать дней и с красными от недосыпания и напряжения глазами, пропитанный табачным дымом, бледный от полумесячного квартирного заточения завернул рукопись в старую газету и поехал к Шерхану ага.
 
Брат сидел за кухонным столом. Перед ним лежала развернутая книга, только что переведенная мной, и наполовину исписанный листок бумаги. Стало ясно, что он, не дожидаясь вестей от меня, сам начал делать перевод первой повести. Это меня немного задело. Заметив, что я изменился в лице, Шерхан ага сказал:
 
— Сотрудники журнала “Простор” хотят напечатать мою повесть и просили дать подстрочник хотя бы двух-трех страниц, чтобы иметь представление о том, что они ставят в план издания.
 
У меня отлегло от души и я протянул брату готовую рукопись. Он достаточно равнодушно взял ее в руки и, увидев, что она довольно объемиста, спросил:
 
— Ты уже все перевел? За такое короткое время?
 
За две недели до этой встречи Шерхан ага дал мне свою книгу и просил срочно перевести для пробы только одну главу из первой повести, а я перевел все, поэтому с довольным видом кивнул. Он пристально и недоверчиво посмотрел на меня, явно подозревая во мне халтурщика, и тихо проговорил:
 
— Хорошо, я покажу это писателям.
 
Наверное, в глубине души я ждал проявления бурной радости, похвалы и бог его знает еще чего, поэтому холодноватое спокойствие брата не могло не уколоть меня. Признаюсь, я пришел в себя только через десять дней, когда писатели дали прекрасный отзыв о качестве перевода. И тогда впервые брат сказал мне “рахмет”.
 
С тех пор я перевел немало книг казахских писателей, сам написал около двадцати книг, с трудом отказался от переводческой деятельности, чтобы заняться собственным писанием, но литературное крещение принял, сделав перевод первых повестей брата. И переводы стали моей долгой литературной школой, а уж университет литературной работы меня заставил пройти Отец. Это, наверное, был первый частный университет того времени...
 
Зная, что мой мир ограничен городским двором и отделением небольшого колхоза, Шерхан ага, в то время собственный корреспондент республиканской газеты по Центральному Казахстану, заехал из Караганды в Алма-Ату, чтобы забрать меня с собой в Ленинград, но я в то время уже был в ауле. С глубоким сожалением отбыл он в Питер, а мое огорчение, когда я узнал об этом, было еще более глубоким.
 
В то время комсомол Казахстана шефствовал над крейсером “Киров” и встречи моряков с казахстанцами всегда проходили содержательно и сердечно. Вообще, в те годы коренных питерцев в прекрасном городе было много, благородные традиции ревниво сохранялись и были естественны, душа северной столицы не была еще испорчена мутным потоком приезжих и ленинградцы выгодно отличались от жителей других городов воспитанностью, душевностью, благородством… Да и сам город был чудесным музеем, волшебной сказкой, которую хотел показать мне старший брат, чтобы раздвинуть для меня границы видимого и поднять планку осознания. Он полагал, что ограниченные рамки восприятия сделают коротким и хрупким нравственный стержень, поэтому так велико было его желание открыть для меня сначала огромность внешнего мира, чтобы затем научить беспредельности мира внутреннего.
 
Вернувшись из Ленинграда, Шерхан ага поговорил с отцом и, поскольку я уже был дома, забрал меня в Караганду.
 
Может, это была не равноценная замена, однако поездка оставила свои следы в памяти и почву для последующих размышлений, которые пришли через годы. В тот раз я впервые поднялся на борт маленького самолета, который летел в Караганду, делая посадку в Балхаше. Ощущение полета, небольшие приступы малодушия, провалы в воздушные ямы, вид облаков, лежащих внизу, взлеты навстречу солнцу остались в памяти. Помню, я никак не мог отрешиться от мысли о возможной катастрофе и боялся не столько боли и смерти, сколько того, что от меня не останется никаких следов на этой земле, поэтому мне очень хотелось каким-нибудь гвоздем нацарапать на боковой стенке свое имя. И еще я помню, что мне было очень стыдно перед спокойствием брата...
 
Говорят, что человек обязан помнить о неизбежности смерти как конечного для земного существования предела. Смерть для человека дальновидного всегда рядом, поэтому она является для него положительным катализатором, заставляющим действовать обдуманно и решительно, словно он всегда идет в бой. Именно поэтому настоящий художник работает так, словно пишет последнюю свою картину, писатель трудится так, как будто пишет свою итоговую главную книгу… Сама идея смерти закаляет дух и подвигает на великие акты творения. Смерть есть могучий воспитательный фактор, вернее, не сама смерть, а знание ее неотвратимости. Все сказанное справедливо для воина, человека Пути, победившего свой страх ясностью. Однако для обычного человека, если он постоянно думает о смерти, не поборов свои страхи, развивающаяся танатофобия может оказаться парализующей и разрушительной катастрофой. Воин не торопит смерть, но и не пытается убежать от нее; воспитав в себе спокойствие, рожденное знанием, он просто помнит о ее соседстве и даже с некоторым уважительным любопытством размышляет о явлении этого великого таинства. Мне почему-то кажется, что именно такова в этом вопросе позиция Шерхана ага. Это еще одна из причин, по которой я стараюсь учиться жизни у отца и брата. Но, признаюсь, это почему-то у меня плохо получается.
 
Земная жизнь перед лицом вечности — искра. Но в этой искре умеющий видеть узрит огромное зарево бесконечного пожара вечности. Есть искры тусклые и есть — яркие. Я — одна из бледных искр, которая следует за двумя сверхъяркими… или делает вид, что пытается следовать. Как бы то ни было, яркие искры своим могучим свечением помогают не заблудиться в кромешной тьме жизни на земле.
 
Со дня моей единственной поездки в Караганду прошло много лет, но я всегда вспоминаю о своем первом полете и собственных страхах с самыми противоречивыми и часто новыми и неожиданными для меня мыслями и чувствами. Временами ко мне возвращается вопрос:”Почему при допустимой возможности моего полного исчезновения с лица земли мне так хотелось оставить в этом мире свой след, даже нацарапанный гвоздем?” Ответа на этот вопрос я не получил и, наверное, в земной жизни не получу. Но я знаю, что не тщеславие заставило родиться такое странное желание. С тех пор я уже немало лет царапаю пером по бумаге, но в последние годы, даже завершая рукопись каждой новой книги, неизменно задаюсь все тем же вопросом:”Зачем я стараюсь оставить свое незначительное имя на этой земле?” Что в имени моем...
 
Дело, наверное, не в моем имени, а в том, что так называемое творчество и есть путь поиска чего-то очень важного, это не поиск славы, благополучия, положения в обществе и даже не поиск бессмертия, а чего-то очень важного, что может открыться хотя бы частично через молитву сакрального труда в момент, когда вдохновенная работа обретает крылья, когда диалог с неведомым становится похожим на откровение, когда исчезает весь материальный мир и твоя Физическая сущность в том числе и остается чистый дух, и подсознание предощущает близость этой важной тайны, которую невозможно передать человеческими словами. Мне кажется, что творчество является волшебной школой, где пишущий есть достаточно прилежный ученик, а Учитель ведет его по пути необычного знания, наставляя из космоса. И, наверное, миссия ученика заключается в том, что он оставляет двери этой школы открытыми для других, которые заинтересовались его конспектами. Кто знает...
 
Вообще, система вербального обучения достаточно бессмысленна и бесполезна; разговорная часть преподавания призвана, наверное, просто ввести слушателей в атмосферу того мира, который предполагает описать учитель. Но подлинное знание дает только пережитое собой, свой собственный опыт. Но для того чтобы не исказились знания под давлением самодовольства, чувства исключительности, ложной мудрости, нетерпимости, переоценки, нужны наставники-проводники по Пути. Мне в этом смысле, думаю, повезло, потому что меня вели Отец и Шерхан ага.
 
… В Караганде Шерхан ага жил на Бульваре Мира, месте очень живописном и приятном. Мария женеше встретила меня как всегда ласково, старалась повкусней накормить меня. В доме было много книг и, когда брат уходил на работу, я садился у стенки, прислонясь к ковру, и читал. Ага возвращался со службы и вел меня показывать город. Так я впервые увидел шахты, терриконы, какие-то башни непонятного назначения, старый город и древние трамваи. Кажется, после Алматы Караганда был единственным городом в Казахстане, имевшем трамваи. Шерхан ага водил меня в парк, во Дворец шахтеров, где стояли скульптуры горняков, о которых сами карагандинцы незлобиво шутили, что это единственные непьющие люди в Караганде. Возвращаясь домой, я снова брался за книгу.
 
Застав меня в очередной раз за чтением, Шерхан ага спросил о том, какого рода литературу я люблю.
 
— Мне нравятся книги про войну, фантастика, приключения, шпионские повести, про пиратов,- начал перечислять я, но он жестом остановил меня:
 
— От бессистемного чтения мало пользы. Ты же сам видел огромные горы шлака возле шахт. Эти холмы выглядят мрачно не из-за серочерного цвета, а из-за своей малополезности для людей. Ты перерабатываешь все подряд, и уголь, и землю, и камень, считая, что добываешь антрацит. Но такая мешанина не даст ни огня, ни тепла. Ты должен найти свой пласт и начать разрабатывать его, чтобы на гора шел горючий материал, а не грязь и песок. В море книг найди место, где живет твоя душа, и следуй ее зову, тогда ты получишь жаркий огонь знания, а не те холодные отходы, которые нам часто преподносят под видом знаний.
 
Найденное море зажгло маяки на своих берегах, засверкали молнии безоблачных дней, огненная стрела стремительно ушла к звездам, и где-то рядом с этим большим миром стрекотал я, словно кузнечик в высокой траве...
 
Наверное, незнание может стать отправной точкой на пути к знанию. Все без исключения так или иначе вынуждены учиться, ибо это не просто земной закон выживания и развития, но и космическая необходимость. Мое блуждающее невежество крайне мешало определить направление пути, и произвести хотя бы приблизительную фиксацию, чтобы найти точку начала, стоило Отцу и брату больших трудов и нервов. Но так или иначе каждый учится хорошему или плохому, получая отрицательные или положительные знания, а то и какой-то смешанный опыт, в котором и самому человеку разобраться нелегко. Дурному человек учится легко в силу природы своей судьбы, но сам же и постигает возмездие. Хорошему человек учится путем непрерывного тяжелого напряжения, потому что сама дисгармония внешнего и внутреннего миров вынуждает его страдать. Он часто путает хорошее с полезным и выбирает формальное знание, которое после официального подтверждения придает ему иллюзорную уверенность в том, что до конца своих дней он будет иметь надежный кусок хлеба. Есть еще любознательные, которые через любопытство добывают осколки редких информаций и с сияющими глазами несут это в мир. И есть ищущие, идущие путем великой истины, вбирающей в себя и землю, и звезды, и человечество, и человека, и исполинские галактики, и все, что лежит за ними.
 
“Я не знаю, но хочу узнать”,- вот, видимо, путеводитель в еще не найденном звездном море, крошечный парус на утлой лодчонке. Это просто Формула начального движения, с осознания которой начинается незаметный рост души. Сказав для начала “я не ведаю, кто есть я”, человек начинает, наверное, путь к себе. Отказавшись от своего “Я”, он становится, может, самим собой. Произнеся затем “Я не знаю, кто есть Бог”, он начинает свое робкое движение к Богу. После этого он шествует куда угодно в самые разные стороны, если не отыскал своего Пути. Но даже здесь он вынужден воскликнуть:”Я не знаю, что я знаю, я не ведаю, чего не знаю”. И тогда даже то, что он, видимо, знает, становится таинственным и незнакомым, каждый раз открывая что-то новое. Он начинает сознавать, что все его “знания” сомнительны, но было бы неправильным отказываться от них, ибо через них обретаются новые знания и новые сомнения, что, в общем-то, и составляет суть земного существования. Я не знаю, но догадываюсь, что от моих относительных знаний проблем становится все больше. И это, наверное, потому, что знания мои весьма и весьма относительны, если не сказать “приблизительны”. Но я вижу, что возрастает не только количество проблем, но и их сложность. Утешаю себя тем, что в этом есть свой смысл. А потом начинаю думать, что, может, это как игра для детей, где все правила по мере усвоения усложняются. И приходит проблеск понимания, что знание задает больше вопросов, чем дает ответов, создает больше проблем, чем решает их. И самой большой на этом этапе проблемой становится попытка выхода за пределы земной материальной жизни, а самым большим вопросом является:"Зачем выходить за границы запретного? Если Бог есть, то когда-нибудь он выдаст пропуск в иные миры, где еще больше вопросов.” Но уже остановиться нельзя. Каким бы долгим и трудным ни был путь познания, исполинская тайна необъятного не рассеется. Между человеком и Универсумом всегда будет стоять плотный туман живой загадки. Но привлекательность этой тайны несомненна. Эта притягательная сила заставляет человека Пути постояно продвигаться вперед и вверх. Видимо, такова траектория знания и полета саморазвивающейся Души, на которую и возлагаем единственную и безответную надежду на бессмертие.
 
С некоторых пор появились сомнения и в том, что жизнь человека на этой земле есть по сути всего лишь более или менее полная реализация всех его потенциалов, своеобразное развертывание его индивидуальной тотальности. Начинает казаться, что на земле он призван выполнить какую-то свою миссию, не всегда понятную, не всегда доступную его разуму, но зачем-то необходимую Универсуму, вот почему, наверное, при условии непрерывного действия закона предопределенности столь различны сроки земного существования людей.
 
А порой приходит догадка, что единство мгновения и есть целостность вечности. И в это мгновение слияния мига с вечностью человек по-настоящему свободен. Это состояние достигается через тяжелый труд, учебу, страдания, и все ради мига свободы, ради понимания того, что мгновение — это молекула вечности, скрепляющая бесконечность, а может, и атом беспредельного. Этот атом ценен тем, что обладает разумом и чувствами. В подобной догадке нет ничего возмутительного, ведь физики уже давно поговаривают о разумности электрона, о способности кварка пронизать время в прошлое и будущее...
 
Какую миссию возложил верховный разум на мгновение земной жизни моего Отца? Вот тайна, важная, быть может, для одного меня, но ее раскрытие, возможно, удовлетворило бы меня в этой жизни. Именно по этой причине, если сам не ошибаюсь, я все время возвращаюсь к теме Отца, слабо надеясь, что тайна в конце концов сжалится надо мной и хотя бы частично приоткроет свой покров. Счастливый кварк; ему плевать на хронологию, которой мы придаем такое огромное значение. А мы даже на бумаге, которую не будет читать строгий экзаменатор, не смеем вольно обращаться с временем. И если я, позволив себе литературную вольность, скажу в 1998 году, что вчера заходил ко мне Отец, с которым мы за чашкой чая проговорили о достаточно важных пустяках сто двадцать четыре часа до самого рассвета, хотя Отец умер в 1982 году, то меня назовут либо позером, либо безумцем.
 
Мне приходилось слышать, что в потустороннем мире для перешедших туда рвутся все родственные связи, для всех, кроме тех, кто на этой земле глубоко и сильно почитал предков. Родственные связи для казахов — это не гнилые бечевки, а шелковые нити, светящиеся волокна необычайной прочности, идущие от сердца к космосу, поэтому продолжающиеся взаимоотношения с физически умершими для нас естественны и необходимы. Казахи могут достаточно неряшливо относиться к ритуалам официальной религии, могут не знать и не понимать напевности сур чужеземного Корана, однако они очень строги и аккуратны в исполнении национальных обрядов, особенно если обряд связан с почитанием предков. Нельзя назвать безбожниками людей только за то, что они не выучили священных текстов, без особого рвения бьют поклоны и совершают обязательный намаз; у степняков есть понимание абстрактной идеи абсолютного и единого, многообразной целостности мира, знание суперсилы как Пути, включающего в себя категории времени, гравитации, пространства и др., тесное знакомство с материальным, а главное, духовным космосом. В этом их видимое отличие от фанатиков, закованных в латы догм. Путь степняка дает беспредельные возможности для саморазвития, выхода в иные пространства, откочевок в другие миры, где проводниками к Аллаху являются уважаемые предки, которые еще при земной жизни сумели подтвердить свою кристальную честность, великую неустрашимость, космическое мышление, потрясающее великодушие, истинное благородство… Надо с сожалением признать, что замки рационализма закрыли для многих двери переходов в другие измерения, но верю, что есть еще люди, владеющие древними знаниями. Шерхан ага сказал:”Таких людей много; просто знание их не пробуждено. Положения древних учений закодированы в узорах орнамента и сказаниях предков, в кюйях и терме. Об этом мне в свое время говорил твой Отец, наш Бауке”.
 
Сам я не научился выходить на высшие планы, но Отец изредка спускается ко мне; я это хорошо знаю, потому что в такие минуты остро ощущаю его присутствие, которое осязаемо вливает в мои жилы какую-то светлую энергию. Диалоги с ним обогащают меня. В такие мгновения время сжимается, а потом взрывается, превращая двадцать минут разговора в двадцать четыре часа. Я надеюсь рассказать об этих беседах в отдельной книге. Но пока вопросов и сомнений гораздо больше, чем ответов, поэтому нужно собрать их все в дорожный коржын, прежде чем начать новый путь восхождения к Отцу. А сейчас, когда Отец задерживается в своих небесных кочевьях, со своими неразрешенными вопросами я иду к Шерхану ага. При встречах мы не всегда говорим с ним о высоком и сложном, можно даже сказать, что редко касаемся философско-мистических тем, но тем не менее, я каким-то странным путем получаю от него ответы на волнующие меня вопросы, получаю заряд хорошей нравственной энергии, что позволяет мне ковылять дальше по дороге, которую я, может, ошибочно, принимаю за Путь. А так это или не так, Шерхан ага пока еще мне не сказал.
 
… В жаркий июньский день 1982 года, когда знойное марево стойко стояло над городом, я почувствовал удушье и вышел на балкон. Не ощущалось ни малейшего дуновения воздуха, все как бы застыло, остановилось и знакомый мир вокруг начал медленно рушиться, теряя свои контуры. Неожиданный озноб охватил все мое существо. Невыносимая тоска скулила в каком-то темном, потаенном месте груди. Не выдержав, я вернулся в комнату и в это время раздался звонок входной двери.
 
Пришла целая группа писателей, среди которых был и Шерхан ага. Они были странно молчаливыми. Зейнеп засуетилась, собираясь поставить чай и накрыть дастархан, но брат жестом остановил ее и велел садиться. После небольшой паузы, показавшейся мне бесконечной, Шерхан ага сказал:
 
— Час назад… в больнице… оборвалась жизнь Бауке. Земля потеряла своего батыра, вы с Зейнеп лишились Отца… народ осиротел.
 
После этого мне показалось, что все заговорили разом, до слуха доносились серыми птицами отдельные сочувственные слова, добрые, наполненные искренней печалью, но они никак не могли проникнуть в сознание. Я прислушивался к льющимся и сплетающимся голосам, весь оцепенев, и пытался поймать ускользающую главную мысль, но это мне не удавалось. Наконец мне показалось, что мое затянувшееся молчание становится неприличным, и я выдавил из себя какую-то нейтральную глупость. И тогда Шерхан ага закричал на меня с такой гневной силой, что я бросился вон из комнаты, закрылся в ванной и там глухо и надрывно зарыдал, наконец-то осознав, какую черную весть принесли мои братья, как померк мир, как глубока стала разверзшаяся вдруг во мне пустота...
 
Потом были обязательные хлопоты, прощание, соболезнования, похороны, лафет орудия, венки, воинский салют, жоктау-плач Зейнеп, надрывающий душу, дождь, солнце, мокрая трава, черная земля над могилой, заунывное пение Корана, номинальные обряды...
 
— Вот и все, — сказал я, когда мы остались одни. — Вот и нет Отца.
 
Шерхан ага хмуро посмотрел на меня и произнес:
 
— Пройдет немного времени и ты поймешь, что он жив...
 
Шерхан ага был прав. Я мог бы привести здесь много примеров,
 
подтверждающих его слова, но скажу только одно: “Каким бы путем я ни шел к нему, Отец всегда выходит мне навстречу”, и об этом я уже говорил не раз.
 
В свое время, еще при земной своей жизни, Отец сказал: “Творец не дал мне достоинства быть сдержанным и миролюбивым, но подарил достоинство быть созидательно и разрушительно гордым в одно и то же время. Я старался не допускать возвышения гордости до смертельно опасной гордыни, но смирение всегда было чуждо моей природе. Я постоянно воюю, потому что люблю мир. Я несдержан, когда вижу издевательство над беззащитной и чистой кротостью. Я не жду никаких наград и не трепещу перед будущими наказаниями. Кто-то должен не робеть перед грубостью, кто-то обязан не молчать перед подлостью. Мне тоже бывает больно, но это моя позиция, на которую поставил меня Бог. Он дал мне этот путь тяжелой судьбы, зная, что я не привык роптать. От меня требовали почитания, но я не мог почитать живых, всегда греховных и несущих в себе многочисленные слабости, не достойные уважения. Я не мог почитать людей до времени их ухода с лица земли. Лишь после смерти спадает с человека вся земная шелуха, мирские плевелы и он предстает перед потомками и временем в истинном своем свете.Если человек был низким на земле, то вряд ли он станет возвышенным на небесах. Поэтому я далек от идеализации всех аруахов подряд. Но я почитаю тех, чьи аруахи кажутся мне достойными уважения. Я противоречив и раздвоен, как ножницы. Но кто скажет, что ножницы -не один цельный инструмент. Видимо, такой инструмент, как я, нужен был зачем-то создателю на земле”.
 
Он говорил о собственной дуальности, но вернулся к нам после смерти цельным. Вообще, человек, конечно, дуален по своей природе, но разве виноват он в собственной амбивалентности… Видимо, закон великой эволюции сделал своим первым шагом на пути жизни именно раздвоенность. Первоначальная раздвоенность, возможно, и есть начало жизни как поиска своей утраченной половины, тоски по цельности, вечного борения, цельного истока, начала, вышедшего из Единого. Становится поверхностно объяснимым стремление человека к соединению, слиянию, к инволюции, которая, может быть, принесет цельность. В земной жизни для большинства это, конечно, недостижимо. Человек даже не всегда знает, мучаясь раздвоенностью, страдая от происходящей в нем борьбы доброго и злого, темного и светлого, подлого и благородного, что носит в себе также и две судьбы: судьбу тела и судьбу души. Рассеивая добрыми делами мрак мира, он, хочется верить, ограждает от насилия и наказания свое тело. Рассеивая добрыми мыслями и устремлениями мрак души, он спасает ее, а развивая и совершенствуя, делает ее вечной. Не следует, наверное, отделять судьбу тела от фатума души; их слияние, вполне может быть, и есть назначение нашей земной жизни. Но если не дается такое слияние, то не следует в отчаянии смешивать все и взбалтывать подобно кумысу, и не нужно, видимо, отделять судьбу тела от судьбы души насколько это возможно. К обеим судьбам надо относиться с уважением, требуя сохранения хотя и относительного, но мирного равновесия, ведь на земле наша дорога коротка, а там в небесах путь долог. Кто-то нашептал мне эти слова, то ли Отец, то ли другой мудрец, сказавший это из глубины веков. Я бы только хотел, чтобы мне не приписывали все ценные мысли, которые мне удалось записать, потому что они не мои, а даны мне на время просто для передачи другим людям.И есть по этому поводу еще что сказать из сказанного до меня; тело дано нам, как бессменная одежда на весь срок земного существования — в этом футляре скрывается сокровище бессмертной божественной искры души. Одеяние наше мы обязаны содержать в чистоте и опрятности, если уважаем собственную душу и не желаем отталкивать от себя души других сущностей. А к душе, наверное, следует нам относиться уважительно, с искренностью и доверием, даже если от нее не зависит наша беспредельная жизнь. Жалкое желание — ожидать наград. Держа душу в чистоте и здравии, мы обязаны питать ее духовной пищей, чтобы не истощилась и не погасла она. Может правы те, кто утверждает, что слабовольный человек, добровольно разрушающий свое тело, обрекает на наказание собственную душу, не завершившую свое земное предназначение развития и совершенствования. Но в этом утверждении уже есть угроза наказания, поэтому мне трудно принять ее полностью, ведь Отец говорил, что не следует ждать наград и страшиться наказания. Возможно, Господь Бог непревзойденный бухгалтер, ведущий безупречный счет злым и добрым деяниям, но вряд ли Он является еще и прокурором, потому что не может же он винить тех, кого сам ведет по праведным и неправедным путям...
 
Однако с тем, что, подчиняя тело страстям, а разум — заблуждениям, человек приговаривает себя к мраку, можно согласиться, потому что это справедливо даже для земной жизни. Человек, омраченный сотнями желаний, выстреливает из себя множество страстей, которые щупальцами присасываются к материальным предметам его вожделений, и он уже не может оторваться от них. Но тот, кто понял природу страстей, по одной отрывает щупальцы от предметов иллюзорного обладания, а когда он освобождается от ненужных привязанностей, то сплетает все желания в одну духовную страсть и направляет к небу. И здесь нет конгломерата механического соединения, нет отторжения чужеродных тел, потому что просветленный человек знает; природа у всех страстей одна — любовь, и источник всех страстей один — он сам. Он знает, что сам генерирует желания. Он знает, что зависть и ненависть, ярость и робость, алчность и щедрость, подлость и благородство, и все другое исходят из любви, но только понятие это необходимо толковать правильно и направлять на самое достойное, что пока еще лежит вне нас...
 
Сколько бы мы не говорили о небесном, все сказанное мыслителями всех времен является все же учением земных ориентаций, и попытки слабых доказательств и голословных аргументирований не до конца убеждают нас, потому что каждого впереди ждет еще великий экзамен, самый беспристрастный опыт, имя которому — смерть. Вот тогда мы сможем с полным правом сказать, истинными были предсказания мудрецов или ложными. А можем и ничего не сказать, если за гранью жизни ничего нет. Но если даже там существует иная жизнь, мы сможем сказать об этом только самим себе, потому что высшими законами бытия нам не дозволено будет донести эту весть до оставшихся на земле людей. И все же, что-то настойчиво подсказывает, что у кажущейся бессмысленности и конечности земного существования есть свое осмысленное продолжение...
 
Может, об этом мне говорят встречи с давно ушедшим Отцом… Он говорил: “Если за суровым поступком скрывается добрая озабоченность, то надо суметь увидеть ясное деяние, не ослепляя себя никчемной обидой. Если суровость исходила от мудреца, то она всегда нравственна, потому что мудрец совершенен в истинно добрых деяниях. Ты еще слеп и я уже с трудом верю, что когда-нибудь прозреешь. Живя импульсами и рефлексами, ты реагируешь на внешние раздражители, как невежественный дикарь, каковым ты, впрочем, и являешься; на боль ты отвечаешь воплем, на резкую правду — оскорблением, от мудрых слов засыпаешь, от работы -бежишь, от обязанностей тебе становится тошно, от ответственности -страшно, зато на развлечения летишь, подобно мотыльку, с важностью носишь одежду, не тобой сшитую и не тобой заработанную, чужой хлеб не застревает в твоем горле, мысли твои примитивны, ко всему в мире у тебя потребительское отношение. Вот почему я боюсь, что сознание твое долго еще пребудет в первобытной дремоте. Ты часто говоришь о встречах с приятелями, которые подобны тебе самому. В их среде тебе не надо делать умс твенных усилий, тебе удобно с ними. Но если ты вовремя не увидишь, что рядом существует более умная, содержательная, интересная и достойная человека жизнь, то приятели твои один за другим прозреют раньше и уйдут от тебя, а ты и не поймешь, почему их былая привязанность сменилась плохо скрываемым презрением. Торопись, у тебя в этой жизни нет времени. Даже пробуждение твое, я вижу, будет долгим, встречи бывают только с близкими, а остальное, как ты знаешь, называется контактами. Контакты не всегда дают свет; они приводят и к коротким замыканиям, и к очень болезненным ударам тока, и к большим пожарам, а то и к преждевременной гибели. Помни, черновик, что в мое отсутствие ты можешь пойти к Шерхану и Мекемтасу — в ваших жилах течет одна и та же кровь”.
 
Горько было слушать такие слова о себе, но даже тогда я не мог не принять их лекарственную правоту. Правда, не знаю, сумел ли измениться.
 
Впрочем, так ли уж важны для мира мои изменения. Если же они имеют значение для меня, то очень узкое и частное. Отец и Шерхан ага прилагали усилия, чтобы частное направлялось на общественное; маленькие результаты в этом направлении нужны были прежде всего мне самому.
 
На определенном этапе начинает казаться, что отпадает необходимость в человеческих образцах и примерах, но в то же время чувствуется, что остается необходимость в проводниках-наставниках. Мне, наверное, повезло, что люди, которым хотелось подражать, стали учителями жизни. Видимо, это закономерный процесс развивающейся судьбы, когда идолы рушатся, а идеалы остаются. Активные, пробуждающиеся идеалы, подвигающие к осмысленным действиям...
 
Параллельно с работой, определяющей общественную гражданскую позицию, мои наставники трудились над тем, чтобы открыть для меня внутренний мир, научить обогащать и развивать его. Подозреваю, что и в этом плане я добился самых незначительных успехов, но все же, наверное, сдвинулся с мертвой точки полной бездуховности...
 
В моей жизни были моменты противостояния с совершенно чуждыми по духу существами, стычки с влиятельными внешне и внутренне ничтожными даже по сравнению со мной сущностями, свидетелями которых не раз были Шерхан ага и Мария женеше. Но когда я пишу о родных людях, не хочется, чтобы в одной строке с ними стояли имена конъюнктурных мародеров, завидующих славе мертвых героев и крадущих их заслуги, минутщиков-функционеров, пыжащихся от иллюзорной власти, страдающих комплексом гардеробщиков и швейцаров и до посинения боящихся потерять свое засаленное кресло и делающихся счастливыми от мимолетного проходного внимания начальства. Я стыжусь этих конфликтов, потому что в них приходилось опускаться до уровня тех людей, которые становились на пути неизбежными раздражителями, а ставить против них защиту я еще не умел. Хочу сразу оговориться, что не ставлю себя выше их и не думаю, что я в чем-то лучше секретаря обкома или акима области, а просто констатирую в сантиметрах нравственный уровень планок и разность жизненных ориентаций. И если я как автор вправе не говорить о них, то в контексте с именами Марии женеше и Шерхана агая вообще не вправе писать про морально одноклеточных. Признаться, очень хочется порой и про этих простейших написать так, чтобы мир смеялся и гневался па них, чтобы презирал их так, как они того заслуживают, и назвать их поименно, но я ловлю себя на том, что и злорадная месть является жалким лакейским чувством, не проклинаю никого из них, но просто вычеркиваю из рукописи их имена, даже если эти строки в дальнейшем не прочтет ни одна живая душа. Просто, им нет места рядом с высокими и достойными...
 
Осенью 1990 года в народе с новой силой стали бродить слухи о том, что Баурджану Момыш-улы будет наконец присвоено звание Героя Советского Союза. Шерхан ага, Мария женеше, Зейнеп и я были в то время в ауле. В одной из белых юрт собралось много влиятельного народа, чтобы приветствовать Шерхана-ага. Велись неспешные за чаем разговоры о хозяйстве, политике, истории. Утомленный дорогой, я задремал. Беседа в моем сознании растекалась струйками тумана, голоса слились в однообразное журчание. Я все глубже погружался в сон, когда вдруг зарычал во мне и завыл тягостно и жутко проснувшийся волчонок. Я не сразу открыл глаза, прислушиваясь к чьему-то виноватому и оправдывающемуся бормотанью и резкому, гневному голосу Шерхана ага.
 
— Надо уметь думать, даже если ты начальник! Мертвые нуждаются не в наградах, а в памяти. Народ давно считает Бауке своей звездой. Без Золотой Звезды его не убудет, ибо зачем звезде звезда?! Если даже она придет, то много ли прибавит к его славе? Звезду вручат сыну, иншалла! И никому другому, а получит ее народ!
 
Всхлипывающее бормотанье стало тягучим и плаксивым, пока его снова не прервал голос Шерхана ага:
 
— Ни я, ни Бахытжан не требуем персонального уважения к себе; мы требуем уважения к памяти Бауке. Отказывая в уважении к аруаху, ты плюешь в лицо собственного отца, ты плюешь в историю народа! Ради меня ты можешь не резать барана, но ради Бауке я заставлю тебя заколоть коня!
 
Я понял, что в этот момент мне лучше оставаться спящим. Через напряженное время молчания Шерхан ага потряс меня за плечо:
 
— Просыпайся! Вставай, брат! Разве ты забыл, что нас ждут в другом доме?
 
… Разговоры о Звезде Героя оказались не пустыми слухами. 11 декабря 1990 года Президент СССР Михаил Горбачев подписал Указ о присвоении звания Героя Советского Союза гвардии полковнику Баурджану Момыш-улы (посмертно). Огромная держава доживала последние дни своего существования и вскоре Отец превратился в официального героя несуществующего государства, а своя молодая страна пока еще не нашла для него кусочка эмалированного металла. Зато он как был, так и остался всенародным Батыром не только казахской земли, но и многих других государств.
 
В дни награждения мы пережили радостный ад: двери дома не закрывались с рассвета и до поздней ночи, телефон трезвонил непрерывно. Радость была чистой, волнение глубоким, но к счастливому состоянию примешивалось и какое-то странное, присосавшееся к сердцу беспокойство, чем-то даже похожее на тревогу и страх. Эти чувства, однако, предназначались не для показа людям, поэтому их следовало надежно и глубоко спрятать в груди, где-то рядом с волком, превратившимся на время в озорного игривого щенка.
 
Подумать о затаенных тревогах не было времени и я решил оставить этот психоанализ до более удобного случая. Когда выпала эта редкая свободная минута, я спросил у брата:
 
— Шерхан ага, почему у меня так неспокойно на сердце?
 
Брат понимающе посмотрел на меня и сказал:
 
— Твоя ответственность резко возросла и в этом кроется причина твоих тревог. Уже сейчас едут в твой дом люди из России, Якутии, Кавказа, Туркмении, Узбекистана, Киргизии, Турции, Китая, не говоря уже о Казахстане. Едут на свет Золотой Звезды люди, поверившие в справедливость. Эти люди вправе думать, что это они получили долгожданную Звезду, потому что они — народ. У них много вопросов к тебе, а отвечать им ты должен будешь не только словами, но и поведением и еще, хоть каким-то соответствием образу Отца и его памяти.
 
… В эти же суматошные дни мы поехали в Джамбул на торжества в честь 80-летия Отца и в каком-то большом зале на фоне рядовых дежурных речей, поражавших своим бездушием, слова Шерхана ага прозвучали весомо и сильно, наполненные глубокой мыслью, согретой человечностью. Он приветствовал народ и поздравил его с исполнением давней заветной мечты, а затем в обычной отрывистой манере сказал, что народ навеки вечные будет гордиться именем батыра Баурджана, художника Баурджана, ученого Баурджана, философа Баурджана будет на то соизволение властей или нет, потому что на казахской земле есть много символов-имен, а имя, ставшее знаменем, одно — Баурджан Момыш-улы. У нас нет пока еще другого такого имени, которое было бы столь известно миру, поэтому имя Бауке не нужно прятать в сундук и доставать его оттуда только по торжественным случаям, чтобы трепать его с трибун, а затем благополучно забывать. Баурджан и после смерти продолжает служить своему народу, поэтому о нем нельзя говорить посмертно, ведь имя его — бессмертно. Мир с глубоким почтением пользуется его мудростью и только у нас он служит всего лишь удобной заставкой в служебных выступлениях. Шерхан ага заявил, что мы не умеем имеющуюся в нашем распоряжении латентную энергию сублимировать в действенную динамическую силу.
 
… Когда мы, возвращаясь из Джамбула, вынуждены были почти на час застрять в машине Шерхана ага на Курдайском перевале из-за свалившегося на дорогу обломка скалы, брат сказал мне:
 
— Ты помни не только об одиннадцатом декабря, но и о десятом дне июня.
 
И сразу нахлынули тяжелые воспоминания, потому что 10 июня 1982 года оборвалась жизнь Отца.
 
Резвящийся щенок в груди поскулил и присмирел, улегся и затих. Перед глазами качались белые весы, на одной чаше которых горкой высилась светящаяся радость, а на другой горсткой угля лежала печаль. Когда чаши уравновесились, я спросил у брата:
 
— Шерхан ага, почему вы напомнили мне о смерти Отца?
 
Он долго молчал, глядя на дорогу, а потом сказал:
 
— В давние времена жил один очень бедный человек по имени Валибай. Волей Аллаха бедняк разбогател. Он построил знаменитую мечеть и добротный дом, над роскошной дверью которого прибил свой старый рваный башмак. Когда его одолевала гордыня и он чувствовал, как растет в нем спесь и поднимает голову пренебрежение к окружающим, Валибай смотрел на свой башмак, вспоминал годы нужды и унижений. И тогда он просил у Создателя прощения, благодарил за милости Его, молился и выходил из дома очищенным и смиренным и раздавал щедрую милостыню нищим.
 
— Но во мне нет гордыни за то, чего я не заслужил. И вообще, мне нечем гордиться, хотя есть чего стыдиться. Я ничего не имею права требовать, а только прошу немного памяти о тех, кто действительно заслуживает ее, — недоуменно проговорил я.
 
— Есть у нас емкое слово “ТАУБА”, которое включает в себя целое понятие. Это постоянное благодарение Аллаху за все хорошее и доброе, что даруется нам, и даже за все, что мы в слепоте своей считаем плохим для нас, потому что несмотря ни на что Жизнь остается с нами, а значит, живет и надежда на то, что скоро все изменится к лучшему. Тауба все приводит в равновесие, оберегая от крайностей, стимулирует размышления об истинных человеческих ценностях. Тебе сейчас всюду оказывают внимание, предназначенное отцу твоему, потому что Бауке нет с нами, а в тебе народ видит таберик, то есть то, что осталось после него. Табериком же может быть любая памятная вещь, которой касались руки Бауке, то есть его трость, его трубка, его папаха, даже лоскуток старой рубахи, -задумчиво, но с чуть заметной усмешкой сказал брат.
 
— Но я хорошо понимаю, что весь этот почет и знаки внимания относятся вовсе не ко мне, поэтому слова уважения пропускаю мимо ушей, зная, ч то они предназначены не для меня, — бурно запротестовал было я, но тут же прикусил язык. Я вспомнил, что весь достаточно долгий путь от Тараза до Курдая только и занимался тем, что критиковал начальство области всех уровней, был недоволен скромностью торжеств, жаловался на недостаток внимания к себе и при этом был искренне уверен, что защищаю честь, достоинство и доброе имя Отца. Хотя в моих претензиях все же была доля истины. Но я был бы прав, если бы сам блистал своим отсутствием на всех этих торжествах. Кто я такой, чтобы мне почтительно пожимали руки, дарили подарки, набрасывали на плечи новые чапаны, резали в честь меня баранов, обеспечивали транспортом.
 
— А теперь тебя швырнуло в другую крайность, — заметив мое состояние, проговорил брат. — Если все, что дается тебе, идет от сердца, так же сердечно и принимай. Но ты должен помнить, что у каждого “беру” есть близнец по имени “отдам”. У одних ты берешь, другим отдаешь и этим восстанавливаешь равновесие, говоря при этом “Тауба”. Вещи приходят и уходят, а теплота человеческих отношений остается с тобой навсегда и именно в этом ценность всех этих вещных подарков, а не в самих подарках. Подарок сам по себе уже выражение самых добрых пожеланий. Никто от этого не разбогател, никто и не обеднеет. Здесь речь идет о человечности.
 
— Иногда мне стыдно бывает принимать подарки, а порой хочется брать и брать. Второе желание с каждым днем становится сильней, -сказал я.
 
Шерхан ага рассмеялся:
 
— Твои шуточки нередко меня забавляют, особенно байки про Зейнеп. Почему бы тебе не издать их отдельной книжкой?
 
— Больше половины уже позаимствовали и если я выпущу такую книжку, чего доброго, меня самого же и обвинят в плагиате, — хмыкнул я.
 
— Об этом можешь не беспокоиться, я готов подтвердить твое авторство перед любой комиссией, — усмехнулся брат. — Расскажи что-нибудь, чтобы скоротать дорогу.
 
— Боюсь повториться, — замялся я.
 
— Ничего страшного, — успокоил он меня. Я поерзал, усаживаясь поудобней:
 
— Был такой период, когда зачастили в дом люди с определенными отклонениями в психике. Но началось все эго с писем. Один человек из Белорусии адресовал целое послание. Взглянув на конверт, я сразу заподозрил неладное, там было написано “Народному писателю СССР Бахытжану Момыш-улы”. В самом начале было такое обращение:”Народному писателю РСФСР, Народному писателю Казахской ССР, Народному писателю Грузинской ССР...”, и таким образом перечислялись все союзные и автономные республики. А затем пришло второе письмо, на этот раз из дальней области Казахстана. В этом письме адреса т возносил уже не меня, а себя. Он называл себя императором планеты, диктатором КПСС и Главнокомандующим всех армий мира в звании супер-генералиссимуса. А потом пришла женщина с большим оранжевым мячом и долго жаловалась на своего научного руководителя. Зейнеп угостила ее чаем. В какой-то момент женщина вышла в прихожую, вернулась с сумкой, в которую сложила все, что было на столе и попросила разрешения постирать в ванне свои носильные вещи. Через пару дней заявился молодой человек, открывший закон левитации по принципу реактивного двигателя, благодаря которому человек мог летать очень простым способом, всего лишь поднеся горящую спичку к собственному заду. Опробовать это открытие предполагалось в десантных войсках. К тому же, юноша хотел за три дня, до того как лечь в психиатрическую лечебницу, создать космическую политическую партию… Зейнеп с глубокой жалостью посмотрела на меня и сказала с величайшим сочувствием:”!!! почему тебя так любят психи?” Я пожал плечами: “Не знаю, с тебя все началось”.
 
Шерхан ага коротко рявкнул, что означало высшую степень смеха, а Мария женеше смеялась от души, колыхаясь всем телом, а глаза ее светились лучистой добротой и теплой лаской. Ей нравились наши отношения с Зейнеп и всегда до слез смешили незлобивые шутки. Она хорошо понимала, что рождаются наши анекдоты из уважения друг к другу и знания того, что никого они не унизят и не обидят. Даже в какие-то критические и мимолетно-конфликтные моменты Мария женеше никого из нас не осуждала и ей каким-то чудодейственным образом удавалось превратить неприятную свару в забавную перепалку, в которой не оставалось уже ни раздражения, ни злости. В каждой семье бывают минуты непонимания, но у нас, слава богу, такие ситуации случаются один раз в сталинскую пятилетку. Но они, видимо, тоже для чего-то необходимы...
 
Мария женеше обладала мягким юмором, который мне очень нравился. Мой старший брат, словно чеченец, не любит становиться объектом подшучиваний, его гордый дух не приемлет покушений на его достоинство, однако к шуткам супруги почти всегда относились снисходительно, а вообще юмор он понимает очень тонко и умеет его ценить.
 
В хорошем расположении духа и только в компании очень близких людей Шерхан ага иногда поет редкие по красоте казахские, татарские и башкирские песни. Особенно он любит сказание о юном пугачевском генерале Салавате сыне Юлая. Это гордая и печальная песня, выводящая слушателя за пределы физической реальности, напевная и чудесная.
 
Однажды в нашем доме, сидящий как всегда во главе дастархана, Шерхан ага запел героическую песню, Мария женеше тихонько встала из-за стола и пересела на диван. Встретив недоуменный взгляд Зейнеп, она сказала:
 
— Говорят, когда пел Карузо, люстры срывались с потолка. А чем твой Шерхан ага хуже итальянского певца? Лучше не рисковать.
 
Вообще, моя Мария женеше была на редкость скромным человеком. Она была верной тенью моего брата, но это не умаляло ее, поскольку женеше была личностно обаятельна, обладала острым умом и неизбывной добротой. Ее уважали все, кто хоть немного знал мою женеше. Меня она любила как-то по-особенному, в ее отношении ко мне было много материнского, заботливого, чуткого понимания. Она ласкала меня, как своего старшего сына, и сейчас с горечью думаю о том, что в жизни уже не осталось, наверное, человека после смерти женеше, к которому мог бы прийти со своими горестями и радостями, забыв, что я давно уже не просто взрослый, но и далеко не молодой человек. От Мариям женеше всегда исходила человеческая теплота, которая несла успокоение.
 
Она болела долго и тяжело. Шерхан ага был до последнего рядом с ней, находясь в той же палате. Когда мы с Зейнеп пришли в больницу проведать ее, женеше сказала:
 
— Я ждала вас. Вы пришли и теперь я поправлюсь.
 
Она взяла за руку Зейнеп и не отпускала до тех пор, пока мы не ушли. Это было в последний раз, когда мы видели нашу женеше живой.
 
Ее последнюю колыбель опустили в землю у подножия нашего Отца, чьей любимой снохой она была всю жизнь.
 
Приезжая к родным могилам Отца и Марии женеше на горное кладбище, я всегда читаю выученные молитвы из Корана, посвящая их каждому в отдельности, очищаясь сам и надеясь, что слова Священной Книги принесут хоть какое-то облегчение аруахам...
 
Невестке по вековым нашим обычаям положено скромно находиться “у ног” старшего деверя, которого она в земной жизни называла почтительно “кайынага”. И то, что одна и та же почва дала им успокоение, имеет огромный смысл родственности, перед которой бессильна даже смерть.
 
Когда я плакал у разверстой могилы Марии женеше, то слова, вырывавшиеся сквозь придушенные рыдания, были не просто временным прощанием, но глубокой мольбой:
 
— К кому я теперь приду за лаской, женеше?! Не осталось на этой земле человека, который теперь проведет теплой ладонью по моей голове. Не услышу я больше в этом потускневшем без вас мире вашего материнского голоса. Вы перешли на высший уровень аруахов. Пусть вечные жители этого священного города усопших встретят вас с приветливой добротой и станут проводниками к сияющему трону Создателя! Пусть Аллах дарует вам милость свою, потому что незлобивым и чистым было ваше сердце в земной жизни! Пусть яркий свет озарит вашу дальнейшую дорогу! Пусть не погаснут светочи, оставленные вами в этом мире! Пусть сильные руки нашего Отца помогут вам подняться из вашей последней на этой земле колыбели и укажут вам верный путь в небесах!
 
… Шерхан ага обнял меня за плечи и поцеловал. А это случается очень не часто, так редко, что у меня чуть не разорвалось сердце...
 
— Прощайте, женеше! — кричу я в бесконечность,
— Мне вашу не забыть глубокую сердечность.
Нам будет не хватать улыбки вашей ясной.
Останетесь для нас вы доброй и прекрасной.
Не верю я, что вы в могиле спите тесной!
Остались вы для нас веселой и чудесной...
Ваш свет не погасить ни ветру и ни мраку...
Светите, как всегда, во мгле моему брату!
 
Я давно перестал писать стихи, и когда написались эти строки, сам очень удивился. Но потом понял, что это были не стихи, а молитва, предназначенная не для глаз читателя, а для ушей Создателя. И я очень хочу, чтобы он принял эту мольбу благосклонно...
 
Я всегда прошу прощения у неба за вольное обращение с хронологией, но мне почему-то кажется, что там, где времени нет, высшие сущности смотрят на наш порядок с улыбкой, потому что для них наше прошлое и будущее происходят одновременно, то есть в настоящем. Для них течение времени не имеет значения, поэтому я как бы выпросил у них право воскрешать своих близких и отодвигать их смерть, хотя бы на бумаге. Но я искренне верю, что их жизнь продолжается в бесконечности на более высоких и осмысленных уровнях, и мы на земле должны готовить себя к звездным встречам, очищая сердца и взращивая добрыми делами души, чтобы потом не было стыдно перед близкими, стоящими выше нас...
 
Вот почему я говорю, что до дня кончины Марии женеше еще далеко, что она жива и мы вместе едем через заснеженный Курдайский перевал, домой, где ждут нас встречи с людьми, на лицах которых сияют отсветы Золотой Звезды общего для всех нас Отца, которого я не имею права присваивать себе одному...
 
Вечером пришла правительственная телеграмма. Кто-то из ближайшего окружения главы государства доверительно сказал по телефону, что Президент никому не стал поручать писать текст этой телеграммы, закрылся в кабинете и сам написал идущие из сердца слова, принадлежащие ему одному. Я не стану приводить полный текст телеграммы Н. А.Назарбаева, но одна фраза из нее сразу стала крылатой и разлетелась по всей стране: “День, когда Бауке получил Звезду, — это день, когда зажглась Звезда моего народа!”
 
Мне до сих пор кажется, что эта великая фраза стала какой-то своеобразной, тайной точкой отсчета для Президента Казахстана. И я думаю, что ни он, ни народ этих слов не забудут.
 
Президент Республики решил произвести вручение награды 31 декабря 1990 года, не откладывая на новый год.
 
Нас пригласили в здание Верховного Совета и проводили в наградной зал, который, оказывается, выглядит пышно только когда его показывают по телевизору, а в действительности смотрится достаточно скромно.
 
Собралось достаточно много народа, ожидавшего своих наград и званий, но Президент начал с нашего Отца, произнеся очень теплую и человечную, глубокую по содержанию речь, в которой порой звучала острая тревога за судьбу народа, обеспокоенность будущим подрастающих поколений, признательность отцам, благодаря подвигам которых дети воинов получили возможность стать образованными людьми. Президент призвал помнить о делах отцов, а еще, в контексте нашего Отца, он говорил о том, что прямота и честность Баурджана Момыш-улы была пугающей и опасной для чиновников. Было ясно, что глава государства настроен решительно вести непримиримую борьбу против бюрократов, превратившихся из прослойки в агрессивный паразитирующий класс, ведущий безнравственную войну против собственного народа, в огромную армию разложившихся, потерявших все моральные устои, живущих рвачеством и произволом существ...
 
Вручая Золотую Звезду, Президент тихо, не для посторонних ушей, сказал:
 
— Было очень трудно добиться этой справедливости.
 
Я знал, что справедливость в этом мире, при этой системе не в чести, потому что сам на каждом шагу сталкивался с извращением законов со стороны слуг закона, с хамством чиновников, с равнодушием к памяти отцов со стороны начальников разных рангов, с аберрацией всех без исключения нравственных понятий...
 
— Живите так, чтобы быть достойными памяти его, чтобы даже тень не омрачала его имени, — так же тихо и задушевно продолжил Президент.
 
“На этом человеке лежит огромный груз забот и колоссальная ответственность, — подумал я. — Моим плечам не выдержать и тысячную долю такой тяжести. Я буду, конечно, стараться жить императивами нравственности, чтобы имя Отца оставалось незапятнанным, но есть несколько опогоненных и формально озвезданных людей, с назойливым жужжанием кружащихся вокруг Президента, которые, завидуя славе мертвых и всенародной любви к батыру, будут неустанно пытаться навести черную тень на имя героя. Создатель, сделай так, чтобы уши Президента не прислушивались к ядовитым наветам, ведь он тоже пенде — человеческое существо!”
 
— Храни Звезду дома и очень береги ее, — закончил Президент. — Со временем будет открыт отдельный музей Баурджана ага и тогда ты сдашь награду туда, если пожелаешь.
 
В ответном слове я от всего сердца благодарил Президента за его огромные усилия, за человеческую доброту и сыновнюю память, сказав:
 
— Это было желанием народа, но это был ваш труд, Нуреке.
 
Когда Президент вручил мне Звезду Отца, я поднес ее ко лбу и
 
прикоснулся к ее лучам губами.
 
В торжественной тишине зала раздался громкий и резкий, дрогнувший от волнения голос Шерхана ага:
 
— За всю историю существования Верховного Совета никто до тебя не делал еще здесь этого великого традиционного жеста!
 
… Прошли годы. Я должен признаться, что не все из происходящего сейчас вокруг мне понятно и по душе, и не могу сказать, что реформы обнадеживают, что духовный климат социума радует, что изменения, похожие больше на рокировки в управленческих структурах и не улучшающие существование простых людей, вселяют оптимизм, но прежнее доверие к Президенту никогда не позволит мне занять враждебную по отношению к нему позицию и никогда не умрет в сердце благодарность...
 
Я вспоминаю Президента прежних дней, у которого была одна из самых обаятельных в мире улыбок, преображавшая его так, словно он светился изнутри. Я невольно сравниваю его с нынешним Президентом, на лице которого чудесная улыбка вспыхивает все реже и реже. С сочувствием и болью я отмечаю эту разницу и мне все чаще кажется, что плотный пласт проблем стал еще более тяжелым и страшным на его могучих плечах. Иногда мне даже представляется, что несколько сильных сановников избрали тактику изоляции главы государства от народа, принеся в жертву все остальное, относительно мелкое чиновничество и заблокировав все подступы к Президенту. Кажется, что грабительские купчие на достояние народа, кабальные долговые расписки, выданные иноземцам, тайные, но задокументированные кубышки с золотом скрываются от народа за семью печатями, и не только от народа, но даже и от парламента. Все это, как и множество других проблем, гасит улыбку Президента.
 
Но кто я такой, чтобы обсуждать столь огромную тему?
 
Отец мой был сильной личностью, а я бессильное ничто, превратившееся из рядового писателя в рядового обывателя. Но несколько слов о человеке, сумевшем отвоевать у Кремля очень важную и нужную для Казахстана Золотую Звезду, я был обязан сказать. Я должен сказать слова добрые, потому что зла от него не видел, и в моих словах нет корысти, поскольку я не собираюсь просить у него ни должности, ни покровительства, ни наград, а просто очень ценю его уважение к памяти Отца и доброе, надеюсь, отношение к нашей семье. Я верю, что никакие нашептывания не изменят этого ясного и доброжелательного отношения. И еще, я благодарен судьбе...
 
Во имя Аллаха, великого и милосердного! Хвала ему, несравненному нашему Создателю и Творцу всего живого и неживого! О чем я смею просить у Него, кроме прощения! Как смею я не благодарить его за ту судьбу, которую Он предопределил! Я был унижен, но сейчас воспринимаю это как испытание, ниспосланное мне, и пусть Аллах простит тех, кто унижал меня! Я был обманут не раз и мне не пришли на помощь ни закон, ни власти предержащие, но пусть Аллах простит тех, кто обманывал и обкрадывал меня! Но я несовершенен, поэтому не могу просить прощения перед Создателем за тех, кто оскверняет память высоких аруахов, кто потерял уважение к предкам, кто отрекся от народа! За них я не в силах просить прощения у Аллаха, да и не хочу, даже если это зачтется мне в вину. Я чувствую, что могу простить людям многое, когда это касается одного меня, но я был бы проклят во веки веков, если бы принялся защищать тех, кто не жалеет грязи, бросая ее в лицо собственного народа, кто стоит с ножом в руке, готовый отрезать ему язык, кто клевещет на предков, кто издевается над матерью-землей, кто топчет могилы великих аруахов, кто идет открыто против народа… Я не изощрен в интригах, подкупах, запугиваниях, лести, низости и подлости, а то бы вступил на путь борьбы с ними. Но не изощренным в наше время трудно выжить. И храбрости у меня недостаточно; я знаю, что на первом же шагу, идя с завязанными невежеством глазами, попаду в волчью яму или другую какую-нибудь западню. Я не боюсь за себя, но ловушка может навредить памяти Отца и будущему его внука. Из неизощренных встают на путь борьбы только люди-воины. Одним из них был мой Отец, не боявшийся ни козней, ни казни. Он прошел через все круги ада с бесстрашием истинного воина, и волчьи ямы оказались Слишком мелкими для него. А когда он ушел от нас накануне лицемерного праздника “добровольного присоединения к России”, гневно сказав напоследок: “Присоединяйтесь сами, а я пошел дальше!”, на опустевшую тропу воина встал его младший брат Шерхан Муртаза, в груди которого бьется мужественное сердце, чей гордый дух поддерживает народ, чьи честные слова вливают в людей живительную силу. Народ ждет его слов, потому что видит в нем своего несгибаемого защитника.
 
К сожалению, природа не создала меня похожим на них, поэтому люди и не ждут от меня больших дел, высоких подвигов и самоотверженной жизни, а видят во мне простой таберик — кусочек памяти о своем Батыре.
 
… Я давно уже не пишу стихи, но внезапно пришли достаточно неуклюжие рифмованные строки, которые я по привычке записал:
 
У брата моего, Муртазы Шерхана
Сердце тигра и гордость Хана.
Он человек высочайшего толка,
Честь народа и сын великого волка.

И еще записалось отдельно:

Шерхан ага, поберегите сердце;
Оно еще в бою вам пригодится...
Я об отце во мгле ночной тоскую
И мне в моей родной степи не спится,
Во мне нет злобы к речи иноверца,
К родному языку бреду вслепую...
Шерхан ага, поберегите сердце,
чтоб осветить для нас всю тьму пустую.
 
Поняв, что мозги огрубели, а сердце стало слишком мозолистым для писания стихов, я стыдливо спрятал их подальше, но затем решил, что искренность может оправдать мою поэтическую бесталанность, и снова извлек их на свет. Возможно, в этих словах была какая-то доля правды, поэтому им не захотелось оставаться во тьме.
 
Я верю, что придут одаренные люди и напишут об Отце и моем старшем брате такие проникновенные и обжигающие строки, что все, написанное о них прежде, в том числе и мое слово, померкнет. И дай бог случиться этому! Я верю, потому что нельзя пройти мимо них равнодушно, а если и пройдешь, то испытаешь неодолимую потребность вернуться. Отец не даст ответа, а Шерхан ага запретит писать о себе. И все же… Даже молчание может быть ответом.
 
Каждый человек, плохой он или хороший в нашем ограниченном понимании, достоин того, чтобы о нем была написана книга. Проникновение в их сущности может ужаснуть людей, ставших волей случая объектами таких непрошенных и разрушительных для слабых личностей вторжений. Сущность личности — это запретный мир, если пишущий не соответствует описываемому образу и не соотносится с масштабами того, кто гораздо крупней его. Это в какой-то мере справедливо по отношению ко всем людям, но когда соприкасаешься с такими личностями, как отец и Шерхан ага, то начинаешь понимать, что их преимущество перед многими современниками заключается в их неисчерпаемости, исторической по значению.
 
Невозможно даже самому талантливому художнику написать их исчерпывающий портрет, но сделать попытки обрисовать нечто большее, чем внешние контуры, наверное, необходимо хотя бы для того, чтобы растерявшиеся и заблудившиеся нашли через них свой путь. И я невольно снова вспомнил слова отца, сказанные мне при его земной жизни: “Будь вместе с народом, и ты не узнаешь одиночества. Иди дорогой народа, и ты не заблудишься”.
 
Я понял, что Шерхан ага не разрешит мне писать о нем, поэтому хочу малодушно скрыть от него готовые страницы. Если написанное не будет издано, то останется в архиве времени и кто-нибудь, спустя годы, возможно, найдет рукопись и проявит к ней интерес. Я надеюсь на это. А если книга увидит свет, то тогда я пойду к брату с повинной головой, готовый принять от него любые побои, любые упреки, любое наказание. Наград от него я ждать не буду, потому что единственное на что он скуп, так это на похвалу...
 
Шестидесятилетие Шерхана ага мы отмечали в ауле. Собралось очень много местного люда, было не меньше приезжих гостей и родственников. Все было организовано очень достойно и на высоком уровне. Выступавшие душевно говорили о жизни, творчестве, человеческих качествах народного писателя, государственного и общественного деятеля Шерхана Муртазы, делились воспоминаниями, а Ага сидел как будто недовольный. Вдруг он поднял голову и взгляд его был печальным:
 
— Почему они не говорят о тех, кто создал меня? Все “Шерхан да Шерхан”. У всех уже уши протухли от бесконечного слышания этого имени.
 
Ага снова опустил голову и лицо его стало отрешенным, словно все происходившее не имело к нему никакого отношения.
 
Я невольно рассмеялся и сказал:
 
— Ага, в такой день говорить о вас людям не запретишь. Разве кому-нибудь плохо от этого? Пусть звуки вашего имени впитаются в память родных мест: в это озеро, в эти деревья, горы, реки, в сознание вон тех малышей, которые с искренним вниманием слушают выступающих. Дети вырастут и унесу с с собой в будущее ваше имя и передадут его своим потомкам. Да и аксакалы внимают словам о вас с глубоким интересом, и они все виденное, услышанное, понятое возьмут с собой в потусторонний мир и поведают обо всем этом нашим предкам. А вон там стоит стайка девушек. Завтра они выйдут замуж, разъедутся по самым дальним краям, где станут рассказывать об этом тое, о вас, о том, какие большие и значительные люди приехали сюда, чтобы выразить нам свое уважение.
 
Шерхан ага молча выслушал мою тираду, отвернулся и прошептал:
 
— Всем нам было бы лучше выразить свое уважение к нашим предкам-аруахам. Такие торжества было бы уместней и правильней посвятить Турару Рыскулову и Баурджану Момыш-улы.
 
— Слава Аллаху, Ага, они не забыты; в их честь тоже устраиваются торжества, — заметил я.
 
Брат глубоко вздохнул:
 
— Не торжества нужны, а глубокая и каждодневная благодарная память. Их имена произносятся всуе, а мудрость их остается невостребованной. Подобное отношение к их наследию -недальновидное безрассудство.
 
… Красивая молодая женщина, набравшись смелости, вся пунцовая от смущения, выделилась из толпы сбившихся в стайку девушек и, словно жуалинский ветерок, быстро пролетела через поляну и остановилась перед нами. Шерхан ага вопросительно посмотрел на нее, а она сбивчиво попросила у него благословения, протянув ему своего младенца. Шерхан ага с невыразимой нежностью склонился над ребенком...
 
В крошечном существе зажигается искорка жизни и кажется чудом, что это маленькое создание приносит счастье и помогает жить людям преклонных лет, которые начинают уставать от собственного возраста и вечных несоответствий внутреннего и внешнего миров. Говорят, есть личности, способные входить в такие состояния, когда вся прожитая жизнь переживается заново, но в обратном направлении, вплоть до взрыва оплодотворенной яйцеклетки, в результате которого возникает новая вселенная, называемая Человеком. Для этого беспредельного существа мы все, состоя в ужасном заговоре, возводим неустанно по мере его физического роста труднопробиваемые и ограничивающие его стены, называя это воспитанием и образованием. На самом деле мы строим для человека тюрьму из условностей, привычек, стереотипных представлений, правил социального поведения и пытаемся научить тому, что нам самим представляется правильным. Возможно, мы программируем свободное существо на несвободу и несчастливую судьбу, исходя из самых благих намерений, которыми как известно, вымощена дорога в ад. Если сказанное в какой-то мере соответствует истине, то нет страшней грешников, нежели мы с вами, и нет уверенности, что в земном мире при таком положении вещей исчезнет несправедливость; здесь она, видимо, останется бессмертной и, теряя одну отрубленную голову тут же будет отращивать новую, как змей из сказки. Наверное, уничтожение материального мира, как носителя зла, для высших сил возможно, но по непостижимым для нас причинам не целесообразно. Можно только гипотетически предположить, что при разрушении планеты накопленная здесь энергия зла стремительно распространится по другим мирам, как зараза. Имеются в виду материальные миры, населенные разумными существами. Можно также догадываться, что Земля как разумное живое существо, окутанное холодной злой энергией, страдает безвинно и поэтому должна подвергнуться не уничтожению, а самоочищению. А пока она вынуждена существовать в своем защитном поле, изолированная от других миров, словно узник в одиночной камере, выполняя функции ада для грешных людей, тюрьмы человечества. Конечно, гибель частицы материального мира, в котором мы существуем, будет катастрофой для всех живущих на земле форм жизни, как видимых, так и параллельных. Но хочется верить, что бесконечность духовного преобладает над беспредельностью совокупного материального, может, даже не в плане исполинско-математическом, а на уровне ценностном в Универсуме, который, конечно, безгранично разумен. Но я не верю, что Он просто рассудочен, потому что такое рациональное существование представляется бессмысленным и скучным, поэтому так настоятельно предполагается наличие души, которая, наверное, подпитывается разумом. Но они не дуальны, они едины; просто, целостность их проявляется по-разному и не в одинаковых условиях.
 
Человек постоянно делает попытки познания своего возможного мира, частичку его вероятностного окружения, понимая, но часто даже страшась думать о том, что за этой частицей лежат необозримые миры.
 
Но он боится также заглянуть глубже и в свой внутренний мир, такой же бесконечный и таинственный, и поэтому не в силах осознать единство внешнего и внутреннего.
 
Мне казалось, что наш внутренний разговор с Ага, начавшийся с благословления младенца в ауле, продолжился естественно уже в городской квартире брата. Странным образом наш диалог превратился вдруг в единую речь, как бы получившую протяженность во времени.
 
Шерхан ага, поглаживая по головке присмиревшего внука Ильяса, которого он называет “Илико” и жуалинским “грузином”, говорил об этих достаточно сложных и важных вещах гораздо более лапидарным языком, нежели я излагаю сейчас:
 
— Бауке, будучи истинным воином жизни, знал об этом и о чем-то еще более важном лучше, чем все мы. Он говорил о страшных для нас и непостижимых вещах, яростно заглядывая прямо в зрачки собеседника, чтобы его огненные слова запечатлелись хотя бы в подсознании того, с кем он вел разговор. Я говорю тебе о том, что понял сам, а дальше — твое дело. Может, понимание в какой-то мере придет к тебе через будущего внука, как ко мне новое часто приходит через Илико. Дети даже не подозревают, какой мудростью порой награждают нас. Но никогда в любви своей не ставь человеческое существо выше Духа, потому что бог любит забирать тех, кого мы ставим выше него. Я заметил такую особенность. Любить ребенка, не вознося его, значит, действовать в его же интересах, продлевая его будущую жизнь. И какой бы она ни была впоследствии, отданное ему тепло поможет не замерзнуть в Пути, который все мы обязаны пройти до конца, несмотря ни на какие трудности...
 
Вернувшись домой от брата, я стал снова, как это уже вошло в привычку, копаться в архиве Отца и вдруг неожиданно по-новому воспринял его слова:”Я не желаю в угоду кому-то стоять на голове в этом перевернутом мире”. Перевернутый мир не есть ли антимир? Странным вдруг все показалось в этом антимире; мы живем чтобы мыслить, а нас вынуждают рассуждать одинаково, мы хотим видеть мир по-своему, а нас заставляют смотреть на все “как все”. Нас научают верить формам и ярлыкам, не одобряя попыток заглянуть в суть. Мы не можем даже представить себе, что под важным мундиром может скрываться ничтожество, что за депутатским значком может биться холодное, корыстное и равнодушное сердце...
 
Истинно мыслящий вынужден скрывать свои мысли от других, прекрасно понимая, что в них содержится, как и во всякой правде, элемент крамолы, хотя они и не направлены против какого-то определенного человека, социальной группы или политической системы. Всем нужны вперед смотрящие и никому не нужны в глубину видящие. Наверное, одним из глубочайших страданий является вынужденное сокрытие знаний в себе и невозможность передать их другим, предварительно подготовленным интеллектуально и нравственно к такой передаче. Обогнавший время своего общества утешается, наверное, мыслью, что накопленное им пригодится в будущем каким-то непознанным пока мирам. И все же, такому человеку необходим понимающий или стремящийся понять собеседник, как воздух для дыхания. Но в антимире, кажется, нет атмосферы пригодной для дыхания таких личностей. Антимир — это наш мир, в котором мы завязли в своем существовании, а не тот, дающий жизнь мир, который мы в безосновательном самомнении и с плохо скрытым страхом называем антимиром. Может, тот антимир и есть истинный вечный мир.
 
И еще, повторял Отец, нельзя называть скрытным того, кто не отдает самые сокровенные знания людям до тех пор, пока не придет час; это было бы равносильно тому, чтобы дать ребенку поиграть с боевой гранатой. Одиноким проходит воин по Пути, на котором зреют, наливаются мудростью и жизнью его убеждения. Путь требует отрешенности и мужества даже на первых шагах, когда щупал ьцы внешнего мира еще крепко держатся за человека, когда особенно трудно отринуть все чужое, что недавно было как будто родным, и отказаться от того, что вчера казалось незыблемым и нормальным. Попробуй сказать о том, что ты уже не принадлежишь Физическому миру, что только оболочка твоя производит свои движения среди других сущностей, и ты ощутишь враждебность внешнего мира и все станут преследовать тебя, как чужеродное тело.
 
Отец знал, что говорил, потому что и тело и душа у него все были в шрамах...
 
Однажды у нас с Отцом произошел разговор, хорошо запомнившийся мне. Дома было холодно. Он сидел, завернувшись в халат с широкими рукавами, мохнатый и теплый. В окно вливался синий зимний свет с улицы. В руках отца дымилась неизменная сигарета. Он искоса посмотрел на меня и усмехнулся:
 
— Вчера ты был похож на комсомольского паяца, когда патетически и с надрывом говорил прилюдно о том, что готов отдать жизнь за свои убеждения.
 
— Это не тема для шуток, — недовольно отозвался я.
 
— А я с тобой шутить не собираюсь, потому что шутят с равными, -резко оборвал он. — Уверен ли ты в том, что те убеждения, за которые ты так щедро и самоотверженно хочешь отдать жизнь, в действительности являются твоими?
 
— Иначе бы я не стал открыто говорить об этом, — мрачно вставил я.
 
— Ты говорил не открыт, а громко, — поправил Отец. — Чужие убеждения ты выдаешь за свои, потому что социум вынужден был их принять, да и то самую упрощенную часть учения, которое система выбрала как истину в последней инстанции. В официальной безбожной религии есть свои миссионеры, проповедники, духовники и черные кардиналы, а все остальные — послушники, в том числе и ты. Не принимаешь ли ты чужой интерес за свое убеждение? Жизнь твоя, даже такая глупая и никчемная, не принадлежит тебе, поэтому ты не имеешь права отдавать ее. Все учения претендуют на владение истиной в последней инстанции. Зачем же слепо верить всему, что нам стараются внушить? В этом, может, самом важном вопросе нужен аналитический подход, некоторая доля скептицизма, и только когда собственный опыт станет знанием, ты сможешь говорить об убеждениях, да и то не как об окончательной истине. В будущем не разбрасывайся безответственными словами, иначе всегда будешь выглядеть хроническим глупцом или лукавым демагогом.
 
— Но я искренне...,- начал было оправдываться я, но он жестом руки остановил меня:
 
— Искреннее — это глубоко сокровенное. Оно не произносится вслух на официальных сборищах, а вырывается из сердца в редкие минуты общения с родственным и понимающим человеком. Что же ты притих? Или раздумал отдавать жизнь за дело Ленина и партии?
 
— Я пока еще не раздумал, а раздумываю, — пробурчал я.
 
— Если ты вместо вождя будешь думать о родине, а вместо партии -о народе, ты быстрей поумнеешь, потому что родина и народ истины вечные для нас в этом мире. А если они перестанут быть вечными в потустороннем мире, то зачем мне бессмертие, когда существование мое потеряет смысл? Я дал тебе подсказку, а дальше думай и действуй сам. Будь всегда вместе с народом и ты не узнаешь одиночества. Иди дорогой народа и ты не заблудишься,- Отец немного помолчал и добавил. — Если тебе тяжело общаться со мной, то иди к Шерхану.
 
— Можно подумать, что с ним общаться легче, — пожал я плечами. Отец сказал:
 
— Шерхан самоотверженный человек. Он не просто ориентируется на родину и народ, а живет их жизнью, являясь органичной частицей этого вечного, поэтому душа его наполнилась мужеством и он срывает маскировочные халаты со всех лживых и вредоносных персон, невзирая на лица, не думая о последствиях для себя.
 
— А ты жил такими же принципами? — спросил я.
 
— Это тоже было частью моих убеждений, — ответил он и я понял, что к дальнейшему разговору в этом направлении я не готов.
 
Не скрытность заставила Отца замолчать; он просто решил, что внесенной в мой сырой ум сумятицы для первого раза было достаточно. Я должен был остановиться и подумать, прежде чем сделать новый шаг.
 
Возможно, с того самого давнего дня я начал стараться не голосить прилюдно о незрелом. Но это не всегда спасает от промашек, потому что то, что вчера казалось мудрым, глубинным и зрелым, сегодня оказывается зеленым, горьким, неспелым, и я снова испытываю стыд, похожий на гнев на себя.
 
Но надо, наверное, пытаться быть во всем и везде, оставаясь здесь, то есть, в себе; иным путем, кажется, невозможно сохранить себя и созидать свой мир, свои программы видения. Видимо, следует сначала послушать свое сердце, и если оно принимает какое-то чужое откровение, которое может стать твоим по мере его познания, тогда можно обратиться к разуму, и если он победит в упорном сражении рать сомнений, тогда нужно призвать веру, и если она придет, то тогда только надо идти без колебаний этим путем.
 
Об этом разговоре я помнил подспудно всегда, потому что меня удивляло то обстоятельство, что коммунист, не щадивший жизни ради Советской Родины, самый близкий человек, призывал меня не верить всему, что составляло мой мир, что внушалось с самых пеленок. Я даже начал подозревать Отца в неверности нашим идеалам, в определенном лицемерии, и все эти грешные сомнения причиняли мучительные страдания. Но однажды он призвал меня к себе и заговорил с суровой болью:
 
— Существует такое понятие как “вырождение”. В первоначальном виде все учения гуманистичны и идеальны, но когда они облачаются в доспехи догм, то становятся собственной противоположностью. Идеалы коммунизма притягательны, чисты, благородны и человечны, но его проповедники, миссионеры и епископы извратили светлое учение, научно базировавшееся на трудах многих поколений утопистов, мечтавших о счастье человечества. Самым большим недостатком коммунистического учения было то, что из него изгнали Бога. А без Бога нельзя надеяться на долговечность любого учения. Да и от общежития и общепользования толку мало, потому что народ в большинстве своем не приемлет этого, потому что человеку свойственно создавать помимо окружающего еще и свой мир в меру своего понимания. Я предостерегал тебя от слепой веры в вырождающееся образование-нарост, противоречащий законам развития. Родину, однако, не выбираю т, и если над ней сгустятся тучи, я снова пойду без колебаний защищать ее… И еще… Родина, она и есть Родина… без всяких там эпитетов. А теперь пошел вон! Я устал.
 
Прошли годы. Уже не было рядом Отца. Со страниц газет и с трибун стало модным поносить партию и ругать Советскую власть, хотя у Советов никакой власти и не было. Бранили те люди, которые при партии катались, как сыр в масле. И было в этом что-то непорядочное...
 
Мы успели сделать несколько глотков свободы, когда угрозой над ней нависли кратковременные скоморохи из ГКЧП. И тогда многие поняли, что дальше в удушливом климате жить невозможно. Дышать стало легче, но все-таки трудно понять, зачем надо было оплевывать собственное прошлое и зачем было нужно разрушать не такие уж и плохие завоевания социализма… Я понимаю ностальгию некоторых своих сограждан, сам занимаюсь бесплодными сомнениями и сравнениями, но признаюсь себе, что в прежнем мире жить бы уже не смог. Я бесконечно благодарен новому времени и Президенту республики за то, что свободно взметнулось синее знамя с жизнедарящим солнцем и могучим орлом. За то, что Казахстан стал суверенным государством. За то, что материнский язык был поднят из грязи унижений. За то, что вернули народу забытые имена. За то, что возвращена национальная история. За то, что у нас есть свои сарбазы, жауынгеры и уланы...
 
За многое можно и упрекать… за безработицу, за разваленные хозяйства, за засилье иностранцев, за чудовищные расценки на тепло и свет, за повсеместные обманы, за коллапс производства, за рост преступности, за пренебрежение к духовности, за поощрение спекулянтов, за равнодушие к старикам и детям и за многое другое.
 
Но если подумать и сравнить, то что бы выбрал хотя бы немножко думающий человек? Неужели за кусок хлеба с маслом он отдал бы свободу? Неужели на модную тряпку променял бы он синее знамя?
 
Иноземцы не вечны в Казахстане, как и другие пришельцы. И бедность наша временна и преходяща; задымят заводы и фабрики, заколосятся поля, все будут накормлены и получат работу. Но кто будет хозяином над нами? И главное, сохраним ли мы свободу для будущих поколений?...
 
Я не собираюсь менять Родину на кусок сала, поэтому буду поддерживать Президента с верой, что он произведет в стране достойные перемены и заставит свое правительство думать прежде всего о нуждах народа и о будущем страны, что парламенту не будет нужды пользоваться эвфемизмами и называть стыдливо антинародные законы — непопулярными… Я верю, что даже в управленческих структурах этого мира есть ясные души и чистые сердца. Я буду поддерживать их, хотя они не нуждаются ни в моей поддержке, ни в моем одобрении.
 
Порой мне думается, что души чистые принадлежат особому миру более или менее очищенной антиматерии и в этот мир когда-нибудь возвратятся, если не тронет их земная грязь и ржавчина. Но даже в этом случае, хочется верить, ясной душе будет дана возможность очищения не в нашем земном, а в другом, хотя и материальном тоже, но более совершенном мире.
 
Конечно, вещное окружение не вечно; даже материальный огромный мир конечен и подвержен разрушению, не обладая абсолютизированным бытием, владея только становлением и кажущимся исчезновением. Но становление есть изменение, и нет абсолютного исчезновения даже для материального, претерпевающего превращения. Вечен, наверное, антиматериальный мир и вечна, может быть, душа, которая и есть заряженная жизнью частица антиматерии, вживленная в физическую плоть. Впрочем, кто способен постигнуть истину, которая находится, видимо, где-то вне логики, где-то выше самого могучего человеческого разума, самых тонких чувств и ниже глубин подсознания.
 
У нас с Шерханом ага есть общий знакомый, возрастом моложе нас, увлеченный джигит, прекрасный, чистый, духовный человек, безмерно любящий народ и родную землю, умный и пытливый ученый и писатель Аслан Жаксылыков. Мы часто встречаемся с ним и беседы всегда интересны и содержательны. Наверное, знакомство с ним тоже является каким-то предопределенным явлением для нас, но суть этого предопределения пока еще не раскрыта мной.
 
Однажды мы сидели в нашем доме и вели самый обычный разговор. Шерхан ага похвалил Аслана за его серьезную и глубокую книгу о суфиях Туркестана. Аслан оживился и принялся рассказывать об особенностях этого духовного пути, о разнообразии и единстве дервишских орденов, о том, что танец суфия всегда строго согласуется с движением звезд, о великих учителях степи, таких, как Арыстан Баб, Ходжа Ахмет Яссауи, Домалак Ана, Рабия Хаиум, Бекет Ата...
 
Шерхан ага слушал его очень внимательно и заинтересованно, а Аслан уже начал рассказывать об удивительно глубоких и наполненных символическим содержанием своих снах, в которых он совершал удивительные полеты. В этих странствиях к нему приходили духи-хранители воды, зверей, деревьев...
 
— А однажды ко мне явился Баурджан ата. Я не сразу узнал его, потому что одет он был в доспехи древнего воина. Он был задумчив и как будто не замечал меня, я не решался его окликнуть. Но вдруг он поднял на меня глаза, из которых хлынул потоком грозный и в то же время добрый свет и сказал: “Ты вовремя пришел к моим детям. Мир тебе! А им дано беспокойство. И оно пребудет с ними до тех пор, пока я не перестану будить их сердца”. Сказал, вырос до исполинских размеров и ушел, перешагивая через горы.
 
Шерхан ага хмыкнул и спросил:
 
— На тебя еще не навешивали ярлыки?
 
Аслан растерялся и не сразу сумел дать ответ. Он улыбнулся и признался:
 
— Меня по-разному называют. Но это их субъективное мнение. А поскольку оно остается с ними, то мало меня волнует.
 
— Ты занял достаточно правильную позицию, — сказал Шерхан ага, — поэтому, я думаю, что тебе не грозит опасность стать пятнистым от наклеек, как чемодан туриста. Уж лучще быть пятнистым, как снежный барс. Тем более, что имя твое требует слитности, силы, ума и единения с природой.
 
Аслан улыбнулся и промолчал.
 
— Тем, кто любит наклеивать ярлыки, навешивать их на Аслана не совсем интересно, -сказал я, — потому что он их просто не замечает. Он вобще не от мира сего, хотя и живет в миру.
 
— Но ведь и Конфуция многие до сих пор понимают поверхностно, однако он пережил века, — усмехнулся Шерхан ага. — А тебя не обвиняли в преклонении перед Востоком?
 
— Но вас в парламенте один депутат тоже обвинил в национализме. Он крикнул: “Муртаза, вы — националист!”. А вы ответили: “И этим горжусь”,- заметил Аслан.
 
Шерхан ага рассмеялся:
 
— Рабочая перепалка в парламенте стала достоянием гласности. Просто, мы с тем депутатом по-разному понимаем значение слова “национализм”. Во всех других странах это нормальное понятие, не содержащее в себе криминала, и только в нашем бывшем отечестве, где все нормальные категории были донельзя искажены, национализм превратился в чудовище. Я говорил о великой несправедливости, об истории моего народа, о родной земле, поруганной и ограбленной, отравленной и истощенной, о материнском языке, на котором стали стыдиться говорить наши дети, становясь манкуртами, о священных для нас понятиях. Но я не оскорблял ни чужецветных глаз, ни чужеродной речи, ни чужой земли и чужих обычаев, и все же меня назвали националистом. В свое время и на Бауке навесили этот ярлык за любовь к своему народу. Ты не будешь исключением, потому что наши оппоненты пришли из ненормального прошлого и все еще мыслят старыми категориями. Ярлыков старых и новых до сих пор не перечесть. Пиши искренне и чисто, иначе тебя не простит Тенгри. Путешествуй по своему Пути, оставляя засечки-ориентиры для всех, кто надумает следовать за тобой.
 
Шерхан ага, прощаясь, поднялся с места. Я пошел проводить его до двери. В прихожей он сказал:
 
— Странный и ясный мальчик.
 
Это была похвала в устах Шерхана ага, которой редко кто удостаивался.
 
Можно говорить до бесконечности, до той самой беспредельности, которая может в конце концов открыть свои тайны, когда закончится Физическая человеческая конечность. Нужно не спорить, а беседовать с единомыслящим и единочувствующим человеком, дополняя и обогащая друг друга. Но даже в этом случае не прийти к истине, зато можно накопить большие чувства и великие знания. Такое общение пробуждает то, что мы привыкли называть вдохновением, если собеседник сумел вдохнуть в тебя неодолимое желание действовать, работать, созидать, царапать пером по бумаге.
 
Наш мир для нас противоречив, но для кого-то же он целен, и если понять это, то можно попытаться приблизительно определить в нем место человеческого разума, обычного земного мышления. Можно полагать, что мир во многом противоречив именно из-за суждений людских, из которых прорастает нечто называемое мировоззрением, в большинстве случаев — искаженным. Из этого же рождается то, что мы в самомнении определяем как миропонимание, которое тоже нередко ложно. И отсюда же идет то, что мы обозначаем как миротворчество или миростроительство, почти всегда разрушительное и вредное.
 
Определив для себя место мышления в мироздании, можно примерно начать догадываться о значении творчества как акта диалога с чем-то более высшим, чем человек, как молитву несчастного, но имеющего гордость создания, обращенную к Абсолюту. Осознав это, уже не трудно прийти к утешительному для человеческого существа выводу, что творческая личность является своеобразным посредником между современным обществом и высшим разумом, а в редких случаях и между будущими поколениями людей.
 
Непонимание этого положения заставляет лидеров относиться к творчеству с пренебрежением, что отбрасывает общество назад в его духовном развитии. Только художник и мыслитель, наверное, понимают, что если бы история человечества начала развиваться гуманитарным, а не технологическим путем, то люди стали бы более совершенными, достижения цивилизации были бы достигнуты более достойным образом и иные миры, больше не опасались бы вступать с нами в контакты, а духовные силы не стали бы пренебрегать нами. Возможно, творческое вдохновение в какой-то мере приближает писателя к почти полному слиянию с живым антиматериальным космосом, потому что в эти редкие минуты рождается максимально возможная на этой планете гармония человека и духа. Слова, описывающие эти состояния, являются бледными отражениями истинного. Выразить словами все откровения, полученные в эти редкие минуты, невозможно в повседневности, дай опасно, потому что большинство еще не готово к их восприятию. Недаром Омар Хайям, в последнюю минуту жизни просивший у Аллаха прощения за познание Его, писал:
 
Тайны Мира,
Как я записал их в тетрадь,
Головы не сносить,
Коль другим рассказать.
 
В истинней борьбе идей никто, наверное, не будет правым до конца, но это драма, из которой есть выход. И наше счастье, что эта борьба не всегда является трагедией, из которой уже выхода нет. В конечном счете, это всегда борьба правого с неправым, только здесь правый не до конца убежден в своей правоте, а неправый не понимает вовсе своей неправоты. И не следует, наверное, искать виноватых, когда следует искать Истину.
 
Я почему-то верю, что с окончанием земной жизни не прервется путь поиска, потому что истина слишком велика и далека, чтобы успеть ее познать за такой короткий срок.
 
Шерхан ага пытливо спрашивает:
 
— Любишь ли ты жизнь?
 
Я отвечаю:
 
— Я ее не ненавижу; она является необходимым средством познания на определенном этапе бытия.
 
Шерхан ага задает вопрос:
 
— Любишь ли ты мир?
 
— Этот мир является средой моего обитания, поэтому я принимаю его, несмотря на то, что он во многом не соответствует моим представлениям о гармонии.
 
Немного помолчав, Шерхан ага обращается ко мне с новым, с одним из самых важных, может быть, вопросов:
 
— Кто твой друг?
 
Я немного замешкался, прежде чем ответить, но все же сказал:
 
— У меня есть “подруга”, которая всегда рядом со мной с самого рождения. Она дает мне советы, предостерегает от самых ужасных ошибок, иногда пугает до умопомрачения, часто заставляет действовать вопреки моей лени, вынуждает вести странные диалоги с самим собой, ни на минуту не оставляет меня, постоянно ведет к какой-то непостижимой цели, очищает от мелкого, маловажного, наносного, просит быть всегда искренним, защищает от непоправимого зла. Она ведет меня к какому-то непознаваемому выходу, но в то же время ничего не обещает и никогда не обманывает. Я не тороплю ее, но и не пытаюсь от нее убежать. Я с глубоким уважением отношусь к своей подруге, потому что суть ее есть великое таинство, а имя ей — Смерть. С ней мы дойдем до какой-то закрытой двери. Она откроет ее для меня и мы перешагнем порог вместе.
 
Шерхан ага странно посмотрел на меня:
 
— А кто ты?
 
— Не знаю. Но я хотел бы немного понять, кто есть Отец и кто есть вы, — признался я.
 
Шерхан ага молча встал и ушел. Я понял, что должен идти за ним.
 
Я иду за старшим братом, все время чувствуя, что безнадежно отстаю от него. Он уходит от меня все выше и выше, все дальше и дальше, становясь в то же время ближе. С земными он земной, с врагами он — воин, о простыми людьми — он прост, с фальшивыми -зоркий, с опасными — бдительный, с умными — мудрый, с детьми -бесконечно добрый. Мне немыслимо догнать его на крутой дороге жизни, но он сделал для меня главное — указал Путь.
 
Золотые ветры Жуалы, драгоценные ручьи Тюлькубаса… Разве сумел бы полюбить я вас и своих бедных, но гордых родичей-горцев, если бы не Отец и Шерхан ага?! То ли Родина влилась в меня, то ли я растворился в Родине… не знаю, да и разве имеет значение, каким образом даровано чистое счастье!!!
 
Я не стану убегать от подруги и не стану торопить ее; она лучше знает, как поступить со мной. Я уйду с ней без жалоб и упрека, потому что твердо знаю, что и на небесах есть мой родной аул, моя Родина, мой дом, имя которому — Казахстан.
 
Во имя Аллаха, великого и милосердного! Пусть будут вечно живы мой народ и моя Родина! Пусть никогда не льется на улицах кровь моих несчастных и многострадальных, но таких терпеливых сограждан! Пусть дороги судьбы наших детей и внуков будут прямыми, долгими и счастливыми! Пусть вечно здравствует моя земная и небесная Родина! Пусть порог моего великого брата будет высоким для врагов и низким для друзей! Пусть жизнь моего брата на этой тяжелой земле будет долгой-долгой, потому что до последнего дыхания я буду нуждаться в его силе, мужестве, мудрости, честности и солнечной человечности! Ауминь! Да примут небеса мою скромную молитву! Аллах акбар!
<< К содержанию

Следующая страница >>