Главная   »   Турар Рыскулов. В. М. Устинов   »   Глава IX. ТРАГИЧЕСКИЙ ФИНАЛ


 Глава IX

ТРАГИЧЕСКИЙ ФИНАЛ

В многотомной “Истории Коммунистической партии Советского Союза” говорится: “Партия учитывала, что в условиях капиталистического окружения сохранялась еще угроза завоеваниям социализма. Агрессивные империалистические державы открыто угрожали войной Советскому государству. Внутри страны имелись антисоветские элементы в лице бывших белогвардейцев, кулаков, буржуазных националистов, нэпманов, остатков меньшевиков, эсеров, троцкистов.
 
В этой сложной обстановке партия была вынуждена принять решительные меры для усиления борьбы с агентурой империализма. Основным оружием в борьбе с этой агентурой являлись органы государственной безопасности. Благодаря их усилиям было разоблачено немало шпионов и диверсантов, потерпели неудачу попытки фашистских и других империалистических держав ослабить мощь СССР. Однако в работе органов госбезопасности были допущены серьезные ошибки, вследствие чего пострадали невинные советские граждане, в том числе коммунисты. В результате клеветнических наветов жертвами необоснованных репрессий стал также и ряд видных деятелей партии и государства".
 
От себя дополню — среди погибших деятелей Советского государства и Коммунистической партии был и Турар Рыскулович Рыскулов.

 

В вышеприведенной выдержке из многотомной, или, как ее частенько называли историки, “многотемной” “Истории Коммунистической партии Советского Союза” удивительно тонко переплетены и правда и ложь, фальсификация и надуманность, а главное — желание или стремление выгородить главного виновника трагедии страны и партии, приведшей в конечном итоге к уничтожению Советского Союза и бесславному пути одной из самых массовых и старейших политических партий — КПСС.
 
Прежде всего отметим, что не партия, а партийный аппарат и главным образом его руководители принимали все преступные решения, выполняли их и тем самым стали преступниками. От партии же, мы имеем в виду ее рядовых членов, первичные партийные организации, скрывалось все или почти все, как и от широких масс трудящихся...Но и это не все. Трагедия и состояла в том, что благодаря тонкой и расчетливой политике “вождя народа” партийный аппарат, а точнее, подручные Сталина, специально подобранные им на посты партийных и государственных руководителей, сделали все, чтобы органы внутренних дел и государственной безопасности оказались вне контроля — партийного и государственного. Они не подчинялись никому, их деятельность замыкалась только на одном вожде — великом Сталине. Но и это еще не все. Известно, что в любом цивилизованном, демократическом государстве имеются антигосударственные, антиобщественные и оппозиционно настроенные элементы. С ними ведется борьба (политическая, общественная, государственно-административная) на основе существующего и действующего законодательства. Все, что совершается вне закона — противозаконно и не может быть квалифицировано как “допущение серьезных ошибок”. Это — беззаконие, а любое беззаконие носит уголовный характер.
 
Так же незаконно был арестован Рыскулов.
 
В своей содержательной публикации “Приговор был исполнен немедленно”, опубликованной в газете “Казахстанская правда”, Н. Джагфаров и В. Осипов описывают арест следующим образом: “21 мая 1937 года, на рассвете, в дверь квартиры раздался требовательный стук. В прихожую вошли трое: помощник начальника У НКВД по Орджоникидзевскому краю, куда в ту пору входил Кисловодск, капитан госбезопасности Валулин, начальник го-ротдела НКВД лейтенант Каминский и комендант НКВД горотдела Кравцов. Рыскулову был предъявлен ордер на арест и обыск. В тот же день спецконвоем в отдельном вагонзаке т. Рыскулов был отправлен в Москву”.
 
Рыскулов не относился к тем партийным и государственным деятелям, которые были сознательно вовлечены в большей или меньшей степени в политическую борьбу, в результате которой несли личную ответственность за аресты и смерть многих невинных беспартийных граждан и коммунистов, Если Крыленко, член партии с 1904 г., нарком юстиции РСФСР, а с 1936 г.— нарком юстиции СССР, выступавший государственным обвинителем на крупнейших политических процессах, был осужден и казнен, то до этого он сам послал на смерть сотни других по сфабрикованным обвинениям. Если Троцкий был убит в изгнании, то он сам отдавал приказы о расстреле тысяч рядовых членов партии, потирая руки с чувством исполненного долга. Рыскулов был чист перед партией, перед народом, перед своей совестью. Даже в годы гражданской войны, когда обстоятельства были другие, когда отряды ЧК расстреливали классовых врагов, Рыскулов не имел к террору никакого отношения.
 
Разумеется, он знал об арестах, о терроре партийного аппарата, осуществлявшегося руками органов внутренних дел и государственной безопасности. Знал, что начало этому было положено еще в годы гражданской войны, продолжалось после убийства 1 декабря 1934 г. Сергея Мироновича Кирова в Ленинграде. К середине 30-х годов репрессии все больше и больше расширялись. И если на строительстве Турксиба не было огромного количества работавших заключенных, то на строительстве Беломоро-Балтийского канала, так же как и канала Москва-Волга, они уже представляли главную рабочую силу. И если строительством Турксиба руководили инженеры-специалисты, то стройкой каналов руководил награжденный знаком “Почетный чекист” начальник ГУЛАГа М. Д. Берман, в свое время работавший полномочным представителем ОГ-ПУ по Средней Азии. Руководителем строительства Беломоро-Балтийского канала являлся заместитель начальника ГУЛАГа Лазарь Коган. А заместителем Когана работал Яков Рапопорт, которого еще деникинцы в годы гражданской войны называли “кровожадным зампредом Воронежской ЧК”.
 
Рыскулов присутствовал на процессе по “делу” Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и других, начавшегося 19 августа 1936 г. Уже тогда у него возникли сомнения по поводу их признаний в совершении преступлений совместно с Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым, М. П. Томским. Всех их Рыскулов великолепно знал по совместной работе, общался в быту, видел результативность их конкретной деятельности. Он был потрясен, когда узнал, что М. П. Томский застрелился у себя на даче в Болшево. Ну а дальше — как в плохом детективе — гроб с телом Томского вскоре был вырыт и увезен в неизвестном направлении. И совсем неожиданное сообщение: 10 сентября 1936 г. “Правда” объявила, что для процесса над Бухариным, Рыковым и другими деятелями “нет юридических данных”. А через несколько месяцев, 27 февраля 1937 г., Пленум ЦК ВКП(б) рассмотрел “дело” Бухарина и Рыкова. На пленуме их назвали наемными убийцами, вредителями и диверсантами, шпионами иностранных разведок.
 
Бухарин же на пленуме обвинил Сталина и его подручных в организации контрреволюционного переворота в стране, призвал партию вернуться к ленинским традициям, поставить в рамки законности органы внутренних дел и государственной безопасности, фактически взявших власть в свои руки.
 
Рыскулов все это знал, подолгу размышлял о сложившейся обстановке в стране и в партии. Особенно его взволновали события и решения, связанные с февральско-мартовским (1937 г.) Пленумом ЦК ВКП(б). Атмосфера была исключительно напряженной. Более умеренные члены ЦК партии пытались предпринять попытку приостановить репрессии. Так, Постышев на пленуме говорил: “Я размышлял: суровые годы прошли, члены партии, отошедшие от основной партийной линии и примкнувшие к стану врагов — разбиты; за партию боролись здоровые элементы. Это были годы индустриализации, коллективизации. Я никогда не считал возможным, чтобы после такой суровой шкоkы жизни могло случиться, чтобы Карпов и ему подобные люди очутились в стане врагов. А теперь, согласно свидетельствам, выходит, что Карпов был завербован в 1934 году троцкистами”.
 
Пленум, разумеется, вели люди Сталина, официальными докладчиками были Ежов, Жданов, Молотов и сам Сталин. Говорили об органах госбезопасности (Ежов), о партийных вопросах (Жданов), об экономике (Молотов). Сталин выступил с политическим докладом. Но по сути дела за всем обсуждавшимся скрывался лишь один вопрос — исключение из партии и арест Бухарина и Рыкова.
 
3 марта Сталин сделал доклад “О недостатках партийной работы и методах ликвидации троцкистских и иных двурушников”, а 5 марта выступил с заключительным словом на закрытии пленума. Эти два выступления Сталина были напечатаны в “Правде” 29 марта и 1 апреля 1937 г. Естественно, Рыскулов внимательно изучил оба выступления.
 
В них Сталин развил историческое обоснование репрессий, превратившихся в настоящий террор. Он выдвинул тезис о том, что по мере укрепления основ социализма классовая борьба обостряется. Сталин говорил, что малочисленность контрреволюционеров не должна успокаивать партию. “Чтобы построить большой железнодорожный мост, для этого требуется тысячи людей. Но чтобы его взорвать, на это достаточно всего несколько человек. Таких примеров можно было бы привести десятки и сотни”,— говорил Сталин.
 
Но центральной темой доклада Сталина была критика тех руководителей, у которых “притупилась бдительность”. “Некоторые наши руководящие товарищи как в центре, так и на местах, не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты”,— подчеркивал Сталин.
 
В заключительном слове Сталин лишь кратко коснулся своих старых, а ныне раздавленных соперников. “Понятно, что этих господ придется громить и корчевать беспощадно как врагов рабочего класса, как изменников нашей, родины. Это ясно и не требует дальнейших разъяснений”,— поставил точку Сталин.
 
Голосование Пленума об исключении Бухарина и Рыкова, проведенное под наблюдением Сталина и Ежова, было, разумеется, формальным. Тут же, после голосования, они были арестованы и отправлены на Лубянку.
 
Но главная перемена в стране и в партии заключалась в том, что после февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП (б) в 1937 г. потерпела поражение последняя попытка сохранить хоть какое-то подобие конституционности. Бухарин и Рыков были последними членами ЦК, чье исключение и арест были, в соответствии с уставом партии, проведены решением Пленума ЦК ВКП (б).
 
Рыскулов догадывался (во всяком случае имел все основания предполагать), что может стать такой же жертвой беззакония, как Каменев и Зиновьев, Рыков и Бухарин. Это и понятно, так как к рассматриваемому времени практически все население Советского Союза стало потенциальным объектом сталинского террора. Очень немногие чувствовали себя в безопасности, почти каждый мог ждать, что за ним придут. К такому положению, сложившемуся в стране, имелось немало объективных и субъективных причин. Не следует забывать, что в бывшей царской России, а впоследствии — в Советском Союзе по существу не было никаких демократических традиций. Tcли же сюда приплюсовать низкий уровень образованности и грамотности, культуры населения, то можно представить, что привело государство к таким уродливым явлениям, как низкопоклонство, чинопочитание, пренебрежение к человеку. Ведь общеизвестно, что коварного и мстительного властолюбца, каким являлся Сталин, не только боялись, но и любили. Никаких признаков оппозиции или даже нейтралитета не было.
 
Было другое — доносы. Рыскулов сталкивался с ними практически со времен гражданской войны. По существу, первый донос на Рыскулова был сделан членами Турккомиссии. О Рыскулове писали: Ленину — Фрунзе, в ЦК РКП (б) — Куйбышев. После съезда народов Востока в сентябре 1920 г.— новый донос уже в ЦК РКП (б) от имени делегатов партийного съезда Туркестанской республики. Доносы были из Узбекистана, Казахстана. Особенно отличался нападками на Рыскулова секретарь Казкрайко-ма ВКП(б) Голощекин, взаимоотношения которых носили своеобразный характер. “Когда я критиковал его работу (например, спор о переводе столицы в Алма-Ату, когда в ЦК прошли мои предложения, критика некоторых ошибок во время конфискации скота у баев и др.), тов. Голощекин в ответ выставлял "рыскуловщину", но как только я с ним устанавливал нормальные отношения, он прекращал упоминание о “рыскуловщине”. Между тем никаких оснований не было прорабатывать “рыскуловщину”, т. к. я в Казахстане почти не работал... Во время моей кратковременной работы в 1925 г. в Кзыл-Орде в качестве зав. отделом печати Казкрайкома и ответственным редактором газеты “Енбекши казах” я, наоборот, заострял борьбу с местным национализмом и идеологией алашордынцев”,— писал Турар Рыскулович секретарю Казкрайкома ВКП (б) Мирзояну в декабре 1933 г.
 
Письмо появилось в связи с тем, что Культпроп Казкрайкома ВКП (б) опубликовал “тезисы для докладчиков к XIII годовщине КазССР”, в которых, в частности, говорилось: “...ходжановщина, садвокасовщина, рыскуловщина, мендшевщина оказались отброшенными парторганизацией как носители чуждой идеологии”. Рыскулова возмутила очередная вылазка против него и он написал письмо секретарю Казкрайкома. “Смысл повторения этих ”щин", я думаю,— писал Рыскулов,— заключается в том, что кому-то из Культпропа Казкрайкома хочется и в дальнейшем руководствоваться столь памятным “голоще-кинским методом” работы, чтобы, пугая этими “щинами”, вновь зажать всякую самокритику и отвлечь внимание парторганизаций от вскрытия тех ошибок последних лет, которые нанесли колоссальный вред интересам социалистического строительства в Казахстане... Если имеются какие-либо основания, пусть желающие поставят обо мне вопрос в ЦК, но ронять авторитет и прорабатывать человека, находящегося по воле того же ЦК на посту зам. председателя СНК РСФСР и не имея к тому же оснований — неправильно",— резонно и как всегда решительно настаивал Турар Рыскулов.
 
Но не только по своему опыту он знал о доносах. Он видел в повседневной жизни как прорабатывали членов партии, которые не могли отыскать “врагов народа” среди своих знакомых. Только со старыми, испытанными друзьями Рыскулов мог вести беседы, которые хоть в какой-то степени отклонялись от официальной линии.
 
Н. С. Хрущев на XX съезде КПСС сообщил, что число арестов по обвинению в контрреволюционных выступлениях возросло в 1937 г. по сравнению с 1936 г. больше чем в десять раз. “Бдительность” стала пробным камнем сознательности советского гражданина и, конечно, члена партии. От каждого арестованного требовали назвать сообщников, а всех его знакомых автоматически брали на заметку. Делать это было легко: в 30-х годах в Советском Союзе были еще живы сотни тысяч людей, которые когда-то принадлежали к небольшевистским партиям, служили в “белой” армии, были националистами, представителями местной интеллигенции, людьми свободных профессий.
 
На февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП (б) в 1937 г. Сталин дал определение своей концепции высокоцентрализованной и военизированной партии. “В составе нашей партии,— говорил он,— если иметь в виду ее руководящие слои, имеется 3—4 тысячи высших руководителей. Это, я бы сказал, генералитет нашей партии. Далее идут 30—40 тысяч средних руководителей. Это наше партийное офицерство. Далее идут около 100—150 тысяч низшего командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство”. Еще раньше Сталин назвал большевистскую партию орденом меченосцев внутри Советского государства.
 
В той партии, которую создавал Сталин, точнее, перестраивал, не было места самостоятельно мыслящим личностям, таким, как Турар Рыскулович Рыскулов. Он относился к плеяде “старых большевиков” с дооктябрьским партийным стажем, обладавших особым престижем, как опытные партийные бойцы, вокруг которых сложился ореол особой дальновидности и мудрости. Сталин их не любил. Сподвижниками Сталина были не деятели типа Рыскулова, а зловещие фигуры типа Ягоды, Ежова, Берии, Вышинского, а также послушные и беспринципные исполнители сталинской политики, такие, как Молотов, Маленков, Каганович, Ворошилов, Шкирятов, Жданов, Мехлис и многие другие.
 
Радикализм Рыскулова не исключал его умеренности и компромисса. Его взгляды на различные тактические вопросы не были последовательно левыми: по одним вопросам он занимал серединную позицию, не примыкая “ни к тому, ни к другому” течению (или группе, или фракции, или платформе); по другим — он доказывал, вопреки возражениям левых, свою точку зрения. Бесспорных решений, как любил предупреждать Рыскулов, принять сразу невозможно; будут, безусловно, и ошибки. Такая политическая линия подтверждается всей его политической деятельностью. Он, например, не поддерживал ни одну оппозицию, существовавшую или действовавшую в партии. Это Относится и к “левым коммунистам” во времена Брестского мира, и к периоду дискуссии о профсоюзах, и в сложных и запутанных политических баталиях 20-х годов. Его склонность к прагматической умеренности была особенно подкреплена многими годами работы на посту зампредседателя Совнаркома Российской Федерации. Именно поэтому меньше всего он предвидел огромные человеческие издержки как в годы гражданской войны, так и в годы социалистического строительства. Даже марксистская концепция классовой борьбы фигурировала в его публикациях и практической деятельности лишь как “экспроприация экспроприаторов”, предполагая передачу собственности и перераспределение богатств, но никак не правовые последствия вооруженных грабежей, а тем более массовые репрессии в условиях социалистического строительства.
 
На фоне всего происшедшего с сентября 1917 г. (времени вступления в большевистскую партию), а точнее — с восстания в Средней Азии и Казахстане в 1916 г. (времени вступления в активную революционную борьбу), Рыскулов выступает как гигантская историческая фигура. По положительному или отрицательному отношению к Рыскулову мы узнаем о взглядах многих людей, независимо от их отношения к происходившим историческим процессам. Но какие бы ни были эти взгляды, к Рыскулову не было равнодушного или безразличного отношения.
 
Рыскулов был настоящим революционером высокой квалификации. Это не хлипкий, резонирующий интеллигент, а человек действия, у которого полная гармония слова и дела. Он и теоретик-ученый, и практик-прагматик; у него — все данные, чтобы быть политическим руководителем, руководить, движением народных масс. Но когда это будет нужно, он не побоится пойти со всеми и на улицу, и на политическую демонстрацию, а если нужно — станет на баррикады. Опыт восстания 1916 г. в известной степени подтверждает эти выводы, а организация свободного союза революционной молодежи коренного населения в условиях диктатуры властей Временного буржуазного правительства свидетельствует о его политических организационных данных. Моральный уровень этих молодых людей, революционно настроенных на народную борьбу, был весьма высок. Но Турар Рыскулов в его требованиях нравственных качеств от революционера шея так далеко и высоко, что ответить на них мог лишь кристально чистый и безупречно честный человек. Таким он оставался до конца своих трагических дней.
 
Рыскулов считал, что участие в революционном движении, в революции диктуется прежде всего революционным долгом перед угнетенным народом. Именно поэтому он (судя по его многогранной деятельности) считал себя обязанным отдать свои силы для освобождения народа. Вместе с тем Рыскулов считал, что служение народу и революции не должно быть лишь долгом, чем-то извне диктуемым, принудительным. Он так организовал свою натуру, психику, чувства, восприятия, чтобы на все тяжкие испытания революционера ответить чувством свободы, но не от “я” эгоиста, а от развиваемых личностью альтруистических качеств. Это особенно проявилось во времена ареста и следствия, допросов и следовательского давления.
 
Известно, что в русской народной среде (рабочей, крестьянской, мещанской, интеллигентской) было и ныне существует обращение по отчеству — “Петрович”, “Ильич” и т.д. Обычно оно прилагалось или к пользующимся уважением и непререкаемым авторитетом пожилым людям. У казахов, аналогично указанному, прибавлялась частица “ага”. Так вот — Турара Рыскуловича сплошь и рядом звали “Турар-ага”, подчеркивая и выражая тем самым неизменное уважение к нему. Так называли его и молодые, и сверстники, и те, кто были старше его по возрасту. Однако фамильярность отсутствовала. Никто не осмелился бы пошутить над ним или тем более хлопнуть по плечу.
 
Несмотря на интернационализм, на в большинстве своем российское, а точнее, русское окружение, в котором он работал многие годы, Рыскулов был казахом и не только потому, что родился от казахского отца и казахской матери. Это обычно бессознательное проникновение “казахским духом”, бытом, вкусом, обычаями, представлениями, взглядами, а многие из них нельзя в их генезисе оторвать от внутренней культуры народа, опиралось на народные корни.
 
В окружении близких людей и родных Рыскулов заражал всех своими планами, идеями, мыслями. Его личность покоряла своей волей, целеустремленностью. Он обладал каким-то неведомым гипнотическим воздействием на людей, подчиняя их своему уму и своей энергии. Рыскулов представлял собой редкостное явление человека жизненной воли, сливающей фантастическую веру в революцию, в социализм, с неменьшей верой в себя, в свою внутреннюю силу и убежденность. У людей, близко знавших Рыскулова, больше всего проявлялись влюбленность в рыскуловскую волю и рыскуловскую энергию. Но к Рыскулову притягивала не только гармония слова и дела, о которой уже говорилось. Производило глубокое и незабываемое впечатление что-то другое, сложное, которое можно определить какой-то обаятельностью, одухотворенностью, нечто таким, что трудно определить. В кругу друзей и товарищей, на встречах и во время бесед Рыскулов был всегда оживлен, доброжелателен, дружелюбен, открыт. В нем постоянно чувствовалась сдержанная сила. Его манера говорить и слушать вызывала собеседника на откровенность и доверительность. У него было много друзей и товарищей. Среди них партийные , государственные, хозяйственные и военные деятели, ученые, писатели и представители культуры.
 
Яркий, самобытный, знавший взлеты и падения, но при этом цельный в своем стремлении служить народу, уязвимый, но в своей основе несгибаемый, Рыскулов обладал удивительной способностью возвышаться над обстоятельствами и подчинять их себе. Даже во время нахождения в следственной тюрьме, при жестких и жестоких допросах следователей он стремился не называть новых для следствия людей, якобы связанных с ним антигосударственной и антипартийной деятельностью. А если и называл, то уже из числа или погибших, или осужденных. Это была позиция и линия человека, до конца боровшегося за справедливость, позиция и линия глубоко нравственная, свидетельствовавшая не только, о кристальной чистоте, но и самобытном мужестве этого человека.
 
Устранение таких государственных деятелей, как Рыскулов, с арены активной производственной и политической деятельности имело крайне отрицательные последствия прежде всего потому, что такие опытные кадры некем было заменить. К руководству стали приходить некомпетентные, незрелые в политическом отношении руководители, для которых главное состояло не в специальной подготовке и наличии практического опыта, а в качестве энтузиаста-стукача, работника сталинского типа, рядового партийного “ордена меченосцев.” В результате вместо научно обоснованного и планомерного развития народного хозяйства начались судорожные рывки, способствовавшие, а точнее, вызывавшие существенные диспропорции между различными отраслями народного хозяйства.
 
...За несколько дней до ареста Рыскулов выехал в Кисловодск для кратковременного отдыха. Выехал один с надеждой поработать над новыми рукописями по истории революционного движения в Средней Азии и Казахстане.
 
Накануне ареста 1937 г. Кисловодск. Первый слева Т. Рыскулов.
 
Вслед за ним должна была приехать и жена с дочерьми. Квартиру снял недалеко от места жительства Алиби Джан-гильдина, старого друга, еще с времен гражданской войны, также приехавшего в Кисловодск на отдых и лечение.
 
Отдых намечался неплохим, если бы не одолевали тревожные думы. В связи с усилившимися репрессиями все чаще и чаще в прессе публиковались различные материалы, направленные против “национал-утопистов”. Неоднократно упоминался и Рыскулов за “грехи” 15-летней давности. По поводу одного из выступлений Турар Рыс-кулович даже писал в журнале “Большевик Казахстана” в 1936 г.: “За последние 15 лет после туркестанского периода партия достаточно проверила меня, и я ни разу не уклонился от линии партии. Ошибки 1920-1921 гг. научили меня быть твердым большевиком в повседневной работе, и надеюсь, что никогда не собьюсь с этого пути”.
 
Надежде не удалось осуществиться: последовал неожиданный и тем не менее ожидаемый арест.
 
Рыскулов был помещен в тюрьму на Лубянке. Из пяти московских тюрем Лубянка, Лефортово и Бутырки были предназначены только для “политических”. Крупнейшим центром пыток было Лефортово. В ограниченных масштабах пытки проводились также и на Лубянке. Так что в известном плане Рыскулову “повезло”, что он попал на Лубянку, хотя, как говорится “хрен редьки не слаще”.
 
В коридорах Лубянки было чисто, пахло дезинфицирующими средствами. Лубянка — самая известная тюрьма Советского Союза. Она примыкает к зданию Комитета государственной безопасности и в ней содержались самые прославленные заключенные. Тюрьма была свидетельницей исторических допросов и казней. Ее здание находилось всего лишь в нескольких минутах ходьбы от Большого и Малого театров, от шикарных магазинов Кузнецкого моста и Столешникова переулка. Раньше здесь размещалось страховое общество. После того как старое здание перешло в ведение ЧК, к нему был пристроен целый квартал учреждений государственной безопасности. Тюрьма находилась внутри двора. Это тоже здание старого типа, в котором помещалась контора страхового общества. И хотя здание было сильно перестроено внутри, камеры выглядели, естественно, лучше, нежели в других московских тюрьмах. В Лубянке имелось примерно 150 сравнительно небольших камер. В одной из них и находился почти восемь месяцев Турар Рыскулович.
 
Следователи, которые вели “дело” Рыскулова, были — капитан Глебов и младший лейтенант Нейман. Вначале они не говорили Турару Рыскуловичу, в чем его обвиняют, дали ему возможность выработать самостоятельную версию. Но из этой шаблонной тактики следствия ничего не получилось, и следователи стали помогать Рыскулову “припомнить” его “преступления”. Ему приписали связи с националистическими организациями Туркестана, сотрудничество с группой татарских националистов во главе с Султан-Галиевым и даже инкриминировали шпионскую деятельность в пользу иностранных разведок.
 
Говорят, что следователи сталинского времени использовали список вопросов, составленный Святой инквизицией в XVI в. Но к Рыскулову был применен метод, известный среди работников НКВД как метод Ежова. Суть его заключалась в том, что “состряпать дело” должен был сам арестованный. Во всяком случае, он должен был сам выбрать главную линию.
 
Но с Рыскуловым этот метод оказался неэффективным. Он категорически отказался в угоду следствия придумывать какие-либо конкретные антисоветские действия, совершенные им. Более того, Турар Рыскулович брал на себя львиную долю или полную ответственность, если речь шла о других людях, в особенности о его подчиненных по службе или о друзьях и товарищах. Короче — оговаривал себя, спасая других. Впрочем, этот благородный принцип использовался им всегда в процессе всей его партийно-государственной и общественно-политической деятельности. Вместе с тем, он был потрясен, когда ему предъявили показания против него, полученные от других подследственных. Показания, чудовищнее и нелепее которых придумать было практически невозможно.
 
Основным методом, с помощью которого хотели сломить Рыскулова и получить нужные показания, был так называемый “конвейер” — непрерывный допрос, продолжавшийся часами и днями. Этот метод, изобретенный “сталинскими чекистами”, обладал тем преимуществом, что его нелегко было осудить, сославшись на какой-либо определенный принцип. Ясно, что он, по прошествию определенного времени, сводился в настоящую изнуряющую пытку. Уже через двенадцать часов допроса жертве становилось не по себе. Через день — мучительно трудно. Через три дня наступало физическое Отравление от усталости.
 
В этом методе не было ничего нового. Его заимствовали из средневековья, когда он применялся к колдунам. Философ Кампанелла, который устоял в XVI в. перед пытками во время допросов, не выдержал бессонницы.
 
Рыскулова предупредили, что в случае упорного отказа его ждет так называемая “нора” на Лубянке. “Норой” называли темное и душное помещение в подвале размером около 25 квадратных метров, где не было никакой вентиляции, за исключением щели под дверью. В “нору” загоняли по 60 человек и держали неделю, а иногда и больше. У всех начиналась тошнота и сильное сердцебиение, многие страдали экземой. “Нора” была разновидностью трагически известной “парилки”, которой пользовалось ОГПУ в двадцатые годы. Но были еще и “стоячие” камеры — узкие щели, где можно было только стоять. Заключенный стоял, прижавшись к стене, руки по швам — совершенно как замурованный. Через день-два такого состояния терял сознание.
 
В основном следователи и офицеры НКВД вели себя как привередливые, самодовольные, безжалостные бюрократы. Они обращались с арестованными и заключенными как со скотом (да и то, если у скота был плохой хозяин). Но бывали и исключения, свидетельствующие об исключениях из общих правил. Свидетельством тому — передача Рыскуловым Т. Р. через следователя Неймана Б. И. 1 июля 1937 г. небольшого письма своей дочери. Письмо цитируется из статьи Н. Джагфарова и В. Осипова, опубликованной в газете “Казахстанская правда” от 22 июня 1991 г.
 
“...Дорогая моя доченька Сонечка!
 
Шлю тебе и маме привет. Как твое здоровье и как ты окончила учебу? Шурик, наверное, передал вам обо мне. Не беспокойся, доченька. Все, что партия делает, правильно делает. Я здоров.
 
Будь умницей, учись как следует. Конечно, у вас материально складывается дело плохо. Помочь я пока не могу. Но как-нибудь потерпите и находите выход.
 
Сонечка! Хотелось бы, чтобы ты не бросала музшколу. Хотя трудно будет вам оплачивать прокат музык инструментов. Но пока не сдавайтесь. Очень жаль, что приходится быть тебе в городе и воспользоваться (нельзя) загородным воздухом. Но, дети мои, остальные ведь в том же положении. Ничего, тысячи детей и людей живут в городе. Но все-таки пусть мама тебя почаще водит на воздух в парки. В общем дома не следует закапываться. Как у нее дела? Здоровье уж плохое было. Устроилась ли она на другую службу?
 
Ты напиши мне подробное письмо, но, конечно, без лишних слов о домашнем быте. Адрес: Наркомвнудел СССР. Комната 590-а, тов. Нейману Б. И.”
 
Очень много в письме нужно читать “между строк”. И о нужде, и о здоровье, и о беспросветности, а главное — о любви к дочери, об отцовской заботе и тревоге о будущем, которого у Рыскулова, увы, уже не было.
 
Очевидно, письмо разрешили передать после вынужденного признания своей “вины”. 1 июня 1937 г. измученный Турар Рыскулович в полубессознательном состоянии подписал письмо на имя Ежова, в котором признавал себя виновным в связях с “контрреволюционным бухарин-ско-рыковским троцкистским центром”.
 
Признание Рыскулова, пусть и полученное под жестоким давлением, пусть неубедительное, могло произвести впечатление виновности в будущем (что, к сожалению, так и случилось). Закрадывалось сомнение по принципу “нет дыма без огня”. Обвиняемый, который в любой мере признает правоту своих следователей, уже в известной степени дискредитирован — пусть даже его признание не вызывает доверия. Вот почему следователи требовали признания у Рыскулова. Ведь было очевидно, что и без признания вины его могли уничтожить физически. Но специально были потрачены восемь месяцев, чтобы, так сказать, “сохранить фасад” так называемой законности. Да и фальсифицировать материалы было проще и легче.
 
Вот почему даже после основного признания понадобилось еще время для завершения “дела” Рыскулова.
 
Осенью 1937 г. “дело” в основном было завершено. Рыскулов был обвинен в причастности к националистической организации “Итти-фат-ва-Тараки”, ставившей задачу отторжения Советского Туркестана и передачу его под протекторат Англии. Не забыли и столкновения со Сталиным на IV Совещании ЦК РКП (б) по национальному вопросу, равно как и национал-уклонизм и пантюркизм.
 
Обвинения Рыскулову были предъявлены самые суровые: статьи Уголовного Кодекса СССР — 58-1, п.”а”; 58-8, 58-9, 58-11.
 
По окончании допроса и следствия “дело” Рыскулова было направлено в так называемый суд. Обстоятельства осложнились в связи с тем, что с сентября 1937 г. за контрреволюционную деятельность полагалось наказание без всякого соблюдения судебных норм, а приговоры стали строже. Заключенный не присутствовал на суде и ничего о нем не знал. После суда ему при случае вручали приговор. Смертные приговоры составляли примерно 10 процентов от общего числа приговоров.
 
8 февраля 1938 г. в Москве под председательством Ульриха состоялся суд над Тураром Рыскуловичем Рыскуловым. Он продолжался 14 минут. Приговор был жестоким — высшая мера наказания — расстрел.
 
За что?
 
Этот вопрос мы встречаем в лагерной и тюремной литературе, его писали на стенах камер, на арестантских вагонах, вырезали на нарах пересыльных тюрем. Этот вопрос возникал и у простых тружеников-коммунистов и беспартийных, и у опытных, умудренных жизнью политиков и руководителей. Не мог он не возникнуть и у Турара Рыскуловича, отдавшего лучшие годы своей жизни партии большевиков и народным массам и расстрелянного 10 февраля 1938 г.
 
Простой и в то же время неполный ответ, как нам представляется, состоит в том, чтобы уничтожить полностью все возможные источники какой-либо оппозиции лично Сталину и его аппарату “ордена меченосцев”, достойных основателей административно-командной системы и тоталитаризма. Большому, но не бессмысленному террору, как специфической форме деспотизма, Сталин, вместе со своими сподручными и поклонниками, последователями и учениками принес в жертву и партию, и все многочисленные народы многонационального Советского Союза. Страна была расшатана, и в этом шоковом состоянии страха и беззакония пришла к Великой Отечественной войне. Не в этом ли причина трагедии первых месяцев войны?
 
* * *
 
Ну, а как же семья, близкие?
 
Жена Рыскулова — Азиза Тубековна Исенгулова, вступившая с Тураром Рыскуловичем в брак 24 октября 1932 г., лишь менее пяти лет прожила совместной счастливой жизнью. Она всеми силами пыталась добиться освобождения своего мужа. Отовсюду ее грубо гнали, требуя прекратить бесполезные хлопоты.
 
Ее участь была поистине ужасной. Ведь ее муж находился среди таких же отверженных, как и он сам, а она — среди свободных людей, многие из которых видели в ней жену “врага народа”. Помимо того, что она, оставшись с двумя дочерьми на руках (одна родилась в 1933 г., другая — в 1937 г.), не знала ничего о судьбе своего мужа, в срочном порядке была выселена из своей квартиры, оказалась лицом к лицу с беспросветным будущим.
 
А будущее оказалось не только беспросветным, но и тяжелым. Как жена “врага народа” Азиза Тубековна была арестована и подвергалась наказанию. С особенным чувством уважения к стойкости этой молодой и красивой женщины, великолепному специалисту и мужественному человеку, читаешь справку, подписанную заместителем начальника управления так называемого почтового ящика: “Справка. Выдана гражданке Рыскуловой-Исенгуловой
 
Жена Рыскулова Азиза Тубековна Рыскулова-Исенгулова.
 
Азизе Тубековне, 1911 года рождения, уроженке г. Джаркент, в том, что она, отбывая меру наказания в почтовом ящике № Р-246, работала по специальности с 9 апреля 1938 года по 9 апреля 1946 года в качестве ветврача подразделения. К работе относилась добросовестно, в быту и на производстве дисциплинирована”. А после этого “ящика” работала в Карагандинском исправительно-трудовом лагере. Ей еще повезло — работала ветеринарным врачом.
 
Понадобилось семнадцать с липшим лет для реабилитации невинного человека. “Дело по обвинению Рыскуловой-Исенгуловой Азизы Тубековны пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда СССР 18 мая 1955 г.
 
Постановления Особого Совещания при НКВД СССР от 9 апреля 1938 г. и от 6 августа 1946 г. отменены и дело в отношении Рыскуловой-Исенгуловой А. Т. производством прекращено за отсутствием состава преступления".
 
Такую справку Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР подписал председатель Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР генерал-лейтенант юстиции А. Чепцов.
 
Четырехлетняя Сауле была выслана на воспитание в Дубчанский детский городок, находившийся в Одесской области, где и “воспитывалась” с 5 мая 1938 г. по 26 октября 1939 г. Затем была передана на воспитание к родственникам.
 
Архивные документы, подтверждающие арест, заключение
 
Не забыли и тещу Турара Рыскуловича Исенгулову Арифу Атаульевну, 1887 г. рождения. Она была арестована в феврале 1938 г., сразу после расстрела зятя и осуждена 10 апреля 1938 г. 30 марта 1959 г. Военный трибунал Московского военного округа постановление от 10 апреля 1938 г. отменил и дело прекратил. Арифа Атаульевна получила посмертную реабилитацию.
 
...Рыскулов погиб на сорок четвертом году жизни, в расцвете своих творческих сил. Со всеми своими достоинствами и недостатками, бесспорными заслугами и несущественными ошибками он принадлежит истории большевистской партии ленинского типа, истории Советского Государства, истории Казахстана и его народа.
 
Наследие Рыскулова огромно. Оно охватывает широчайший круг проблем и требует переосмысления в свете опыта, накопленного обществом в современных условиях. Это позволит включить все действительно ценное, выдержавшее испытание временем и историей, в политический, социально-экономический и научный потенциал суверенной республики Казахстан.
 
* * *
 
...Турар Рыскулович Рыскулов был реабилитирован через 18 лет и 10 месяцев в первой волне реабилитации, начавшейся сразу же после XX съезда партии. Дело по обвинению Рыскулова Т.Р. было пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда СССР 8 декабря 1956 г. В справке Военной коллегии Верховного Суда СССР, датированной 29 декабря 1956 г., говорилось:
 
“Приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 8 февраля 1938 г. в отношении Рыскулова Т.Р. отменен по вновь открывшимся обстоятельствам, и дело о нем производством прекращено за отсутствием состава преступления”.
 
Партийному аппарату понадобилось еще почти два месяца для партийной реабилитации. 6 февраля 1957 г. решением Бюро Московского городского комитета КПСС Рыскулов Турар Рыскулович (член КПСС с 1917 г., партбилет № 1232613) был реабилитирован в партийном порядке (посмертно).
 
* * *
 
Преждевременная гибель унесла одного из тех, чья жизнь вызывает, по выражению Максима Горького, “радостное изумление перед их духовной стойкостью и духовной красотой”.