Главная   »   Свеча Дон-Кихота. Павел Косенко   »   НА ЗЕМЛЕ ЗОЛОТОЙ И ЯРОСТНОЙ. ПОВЕСТЬ О ПАВЛЕ ВАСИЛЬЕВЕ. «БЕЗМЕРНО МНОГО ОБЕЩАЛ»


 НА ЗЕМЛЕ ЗОЛОТОЙ И ЯРОСТНОЙ

ПОВЕСТЬ О ПАВЛЕ ВАСИЛЬЕВЕ
 
 
«БЕЗМЕРНО МНОГО ОБЕЩАЛ»
Это повесть о человеке, чья жизнь была короткой, трудной и путаной, а песня — сильной и долгой.
 
Он был высок, русоволос, красив. В его облике находили сходство с Есениным. Он знал об этом сходстве и гордился им. Он был очень самоуверен, ходил походкой победителя, но вместе с тем постоянная внутренняя настороженность не покидала его никогда. Он быстро сходился с людьми, был на «ты» с наркомами и приискателями, лите-; ратурными знаменитостями и степными пастухами. Но близко к своей душе он подпускал очень немногих.
 
Он смеялся часто и громко, но и в минуты веселья в его быстром взгляде тлел недобрый огонек. Современница вспоминает его «темно-серые, слегка запавшие яркие глаза с неожиданно озорным, Жестким и недоверчивым выражением». И завершает характеристику человека, с которым познакомилась в пору его короткой, шумной славы: «Так смотрят на мир беспризорные дети».
 
Он легко обижал и легко забывал обиды. Он был груб и тонок, весь на виду и скрытен. И прежде всего он был талантлив. Страшно, дьявольски талантлив.
 
Чуткие люди понимали это великолепно, как бы далеко их жизненные и творческие дороги ни лежали от его пути. Борне Пастернак вспоминал: «В начале тридцатых годов Павел Васильев производил на меня впечатление того же порядка, как в свое время, раньше, при первом знакомстве с ними, Есенин и Маяковский. Он был сравним с ними, в особенности с Есениным, творческой выразительностью и силой своего дара и безмерно много обещал, потому что в отличие от трагической взвинченности, внутренне укоротившей жизнь последних, с холодным спокойствием владел и распоряжался своими бурными задатками. У него было то яркое, стремительное и счастливое воображение, без которого не бывает большой поэзии и примеров которого в такой мере я уже больше не встречал ни у кого за все истекшие после его смерти годы».
 
А вот слова Галины Серебряковой: «Васильев казался нам одним из тех, кто в далекой древности, в Элладе, заставил поверить в божественное происхождение поэзии... Шолоховского масштаба и самобытности был перед нами чудодей!»
 
Илья Сельвинский, говоря о создателях советской эпической поэмы, называет четыре имени: Есенин, Багрицкий, Павел Васильев, Твардовский.
 
Маяковский, Есенин, Шолохов, Багрицкий, Твардовский — вот в какой ряд ставят Павла Васильева люди, художественный вкус которых вряд ли у кого вызовет сомнение.
 
Впрочем, читателю, раскрывшему том произведений Павла Васильева, едва ли нужна будет ссылка на мнения авторитетов. Его поэзия так ярка и громка, что в первый момент ослепляет и оглушает. Какое буйство сияющих, неудержимых, неожиданных красок, какая симфоническая мощь! С какой силой воплощено в этих полных музыки строках нелегкое счастье жить «на золотой, на яростной, прекрасной земле». «Я, у которого над колыбелью коровьи морды склонялись мыча, отданный ярмарочному веселью, бивший по кону битком сплеча, бивший в ладони, битый бичом, сложные проходивший науки, я говорю тебе, жизнь: нипочем не разлюблю твои жесткие руки. ...Я, детеныш пшениц и ржи, верю в неслыханное счастье. Ну-ка, попробуй, жизнь, отвяжи руки мои от своих запястий».
 
Удивительно отчетливо выразил Павел Васильев в своем творчестве многие черты русского национального характера: широту, половодье чувств, размашистую самозабвенную удаль, возникшую оттого, что сила в жилах перекатывается, яростное жизнелюбие, негасимую любовь к чистой и ясной красоте. Его не раз сопоставляли с Есениным, и это сопоставление закономерно. Звонкоголосый парень из Прииртышья — своеобразный двойник рязанского самородка и в то же время антипод его. Они дополняют друг, друга. Оба до глубины души народны, оба рождены русской песней.
 
Поэзия Павла Васильева — это поэзия больших гражданских тем. Глубоко, правдиво и страстно отразила она свою эпоху. Она была подлинно современной и тогда, когда поэт уходил в дали истории. Она отвечала на вопросы, что ставило ее время, дышала его дыханием.
 
Нам, землякам поэта, его великолепная поэзия дорога и тем, что над ней «висит казахстанское небо прочно». Родившийся в Зайсане, выросший в Павлодаре, Павел Васильев почти все свое творчество посвятил краю своего детства. Трудно найти в русской литературе другого поэта, который так бы врос корнями в почву, что вскормила его,— действие большинства стихотворений и поэм Васильева развертывается на берегах Иртыша. Еще мальчишкой он покинул родные места, изъездил всю Сибирь и Дальний Восток, потом жил в Москве, в отчий дом возвращался не часто и ненадолго, но в стихах остался однолюбом—над ними всегда светит жаркое солнце казахских степей или «прииртышский ущербный гнутый месяц». К земле своего детства он обращается со словами: «Родительница степь...»
 
А родина поэта была краем со сложным и богатым прошлым.
 
Где-то в шестнадцатом веке Русь впервые подошла к границам великой степи, протянувшейся от Каспия до Алтая, степи, где кочевали казахи. Так встретились два народа.
 
Как песок из чаши песочных часов, текли десятилетия и века, и с каждым из них все прочнее и сложнее переплеталась нить, связавшая смуглых степняков и осевших на краю степи русоголовых выходцев с Дона и Волги.
 
За спиной казахских жузов были воинственные джунгарские орды и мрачная неподвижность среднеазиатских деспотий. Перед лицом — Россия, экономически и культурно неизмеримо более развитая. Исторические интересы казахского народа требовали прочного союза с ней.
 
Полтора века шел сложный процесс присоединения Казахстана к России. Встретились общества разного социально-экономического уклада, народы, стоящие на разных ступенях исторического развития. В степь пришли хлеб и порох, книги и ассигнации, дыхание неслыханных раньше свободолюбивых идей и леденящий гнет царизма.
 
Мы помним о горячем интересе замечательных людей русской культуры к казахскому народу и глубокой любви его передовых представителей к духовной сокровищнице России. О том, что Пушкин записывал в Уральске народное сказание о Козы-Корпеше и красавице Баян-Слу. О том, что благородный «киргиз-кайсак» стал героем русского романа.
 
 Тарас Шевченко первым воссоздал на полотне образы казахов — людей народа, ставшего кобзарю родным в годы тяжких испытаний. Многолетняя дружеская близость Федора Достоевского и Чокана Валиханова, двух гениев двух народов, была символической и пророческой. Абай сделал письмо пушкинской Татьяны казахской песней, поэтическим «учебником чувств». В знаменитом двадцать пятом слове «Гаклии» великий просветитель писал, обращаясь к своему народу:
 
«Помни, что главное — научиться русской науке. Наука, знание, достаток, искусство — все это у русских. Для того чтобы избежать пороков и достичь добра, необходимо знать русский язык и русскую культуру.
 
Русские видят мир. Если ты будешь знать их язык, то на мир откроются и твои глаза.
 
...Изучай культуру и искусство русских. Это ключ к жизни. Если ты получил его, жизнь твоя станет легче».
 
...А вдоль границы степи протянулась линия форпостов и крепостей казачьего войска, ее точно назвали «Горькой линией». Царизм умело приспособил потомков вольнолю-бов, бежавших от барщины и помещичьей нагайки на окраины России, бывших ударным ядром крестьянских восстаний Болотникова, Разина и Пугачева, для карательной службы против «смутьянов» и «инородцев». Он одаривал их отнятой у коренного населения землей, хитро разжигал слепую ненависть к людям чужого языка, иного жизненного уклада.
 
Следом за казаками пришел купец. Пришел, опытным взглядом прикинул всю выгоду торговли со степью и начал коммерцию. Знаменитые степные ярмарки крутили миллионные обороты, строя праздничные декорации, — гулкий звон яростной байги и кокпара, забубенный кабацкий гвалт. До сих пор еще в Петропавловске и Павлодаре, Семипалатинске и Зайсане стоят старинные купецкие особняки, кирпичные, с плавными бровями карнизов, со стенами крепостной толщины. Они приземисты— им было плевать на высоту, — они росли в брюхо и прочно хранили в своем кирпичном чреве мир темных и душных страстей, мир по-сибирски широкого размаха и допетровской слепоты, мир лампад перед иконостасом и медью окованных счетов на конторке.
 
Царский чиновник, купец-толстосум и казачий атаман нашли союзников в бае и мулле, понявших, что без самодержавия им теперь не удержать в повиновении степь. А обнищавшая казахская беднота шла на ближнюю каторгу — на угольные шахты, на медные и соляные рудники,— кладовая подземных сокровищ Казахстана начинала интересовать и отечественных и заморских капиталистов.
 
Но время мчало. Рождался казахский рабочий класс. Сосланные из России в степь революционеры несли трудовому люду колониальной окраины идеи большевиков. И когда прогремел Октябрь и забушевал на степных просторах огненный вихрь гражданской войны, во главе народных отрядов шли не только русские ученики Ленина, но и казахи-большевики Амангельды Иманов и Алиби Джан-гильдин. Отчаянная попытка националистов алаш-орды оторвать Казахстан от России была исторически обречена.
 
Открылась новая глава в истории Казахстана. Читая ее, мы узнаем о социалистическом строительстве в степи. О том, как целый народ, минуя капитализм, в необычайно сжатые сроки пришел к социализму. О том, как росли железный Турксиб, угольная Караганда и нефтяная Эмба. О первых степных совхозах и колхозах. О детях кочевников, ставших прославленными по всей стране хлеборобами и металлургами, инженерами и учеными, писателями и артистами.
 
Для поэта Павла Васильева история родного края не была предметом изучения. Она наполняла его, всегда звучала в его душе.
 
Васильев ввел Казахстан в большую русскую поэзию. Он одним из первых познакомил русского читателя с казахским фольклором. Он писал лирические стихи от имени казаха, и в них не было фальши стилизации. В лучшей своей поэме «Соляной бунт» он с такой потрясающей силой передал трагедию казахской бедноты, словно сам перестрадал с ней все ее муки. Эта линия его творчества — замечательное проявление интернационализма великой русской литературы, ее проникновенной отзывчивости к бедам других народов, ее братства со всеми угнетенными и борющимися.
 
Павел Васильев очень дорог нам. Но, рисуя его портрет, не стоит прибегать к приемам иконописи. В нашем портрете будут свет и тени. Яркий свет и густые тени. Иначе нельзя.
 
Васильева при жизни ругали много. И творчество его и, главным образом, его самого — человека. Потом — гибель, долгие годы молчания. Наконец его имя вместе с другими было возвращено народу. Были изданы его произведения. Их издание взбудоражило былые страсти. Критик Ал. Михайлов справедливо заметил по этому поводу: «Современники долго, а может быть, и до конца дней не могут простить художнику того, что они великодушно прощают любо--му другому человеку».
 
Теперь эти страсти улеглись, надо думать, окончательно. В наши дни никто всерьез не отрицает ни огромного таланта поэта из Прииртышья, ни того факта, что ему принадлежит видное место в истории советской литературы.
 
«...Поэзия его — живет. Значит — имеет на это право. Значит — это действительно поэзия», — говорит о Павле Васильеве Сергей Залыгин. Его слова подхватывает поэт Дмитрий Ковалев: «Неистовое, певучее естество и жажда жизни звучат в поэзии Павла Васильева, и голос его слышат все новые и новые поколения питателей».
 
Творчество автора «Соляного бунта» перешагнуло границы русского языка. Вспоминая о замечательном украинском поэте Андрее Малыш ко, Виталий Коротич пишет: «Никогда не забуду, как любил читать Андрей Самойлович свои переводы из Павла Васильева, как гордился ими, оставив нам эту гордость».
 
Оно, это творчество, послужило толчком к созданию талантливых произведений в других видах искусства. Последней работой большого русского актера Михаила Астангова стало великолепное исполнение им «Христолюбовских ситцев» для радио. Образ иртышского поэта привлек внимание живописцев и скульпторов. Особый интерес вызвал скульптурный портрет Васильева работы Федора Сучкова. Вот что писал о нем поэт Владимир Цыбин: «Передо мной скульптурное воплощение Павла Васильева. Вернее, его лицо. Напряженное. Со следами только что сошедшего вдохновения. Такое лицо у осенней земли, отдавшей все, что она могла родить! Такое лицо, наверно, было у безвестного летчика, повторившего подвиг Гастелло. Чуть-чуть жертвенное, но больше отдохнувшее от того великого напряжения, которое мы зовем мужеством. У скульптуры нет глаз. Но я вижу глаза Павла Васильева — молодые и скорбные. Скульптор лепил лицо поэта, а вылепил его глаза. Вылепил при помощи твердых скул, крепких линий доброго и даже беспомощного подбородка. Я вижу эти глаза, потому что на меня смотрит живое лицо человеческое, лицо ребенка, землелюба, поэта. Это лицо выражает незащищенность и мужество».
 
Цитировать в таком духе можно было бы долго, да, пожалуй незачем.
 
Закономерно и прекрасно, что поэзия Павла Васильева получила заслуженную ею оценку.
 
Вероятно, так же закономерно, но не вызывает у меня восторга, что одновременно намечается стремление к идеализации образа творца этой поэзии. Даже к ангелизации. За плечами поэта возникают смутные очертания крылышек.
 
Где-то я прочел такую аннотацию: «Ангелы и дьяволы. Повесть о выборе профессии».
 
Не будем уподобляться автору этой аннотации. Конечно, поэт с берегов Иртыша совсем не «мрачный демон», как это казалось иным его современникам. Но и не ангел. Человек. Человек с огромными дарованиями и немалыми слабостями в натуре.
 
И любя Васильева, нельзя забывать, что в какой-то мере он был отравлен «сладковатым ядом» прошлого.
 
Сложный это был характер, и чтобы разобраться в нем, пойдем к его истокам. Вернемся на полвека с лишним назад в маленький городишко Павлодар, что лежит на берегу Иртыша посреди бескрайней степи.