Купить эллиптический тренажер DFC Luna по лучшей цене. . Антиплагиат ЗабГГПУ
Главная   »   Сердце нараспев. Валерий Михайлов.   »   «Надо жить! Этот мир - не игра!..»


 «Надо жить! Этот мир — не игра!..»

Первая книга

 

 

К тому времени, когда шестилетний Кадыр выучился грамоте и принялся читать свою первую книгу, он уже давно знал ее наизусть. Всю!
 
Понимаю, звучит фантастично. Но что поделать, если так оно и было.
 
Латинские буквы, а книга была на латинице, складывались в слова, слова в предложения, и все это он хорошо помнил и знал. Как улицу за окошком. Бывает, зимою запотеет стекло от растопленной печурки, и надо потереть его ладонью, чтобы из тумана снова появился мир: глинобитные домишки, снежная дорога, поземка и скачущий под ее посвист волшебно-колючий шар перекати-поля. Так и немые буквы, плотными рядами выстроенные на странице, когда учительница объяснила их смысл, вдруг ожили. Они зазвучали важным и напевным голосом дяди.
 
Это было перед войною в их далеком степном поселке Джамбейты. По вечерам вокруг дяди собирались седобородые старики, бабушки в ветхих плюшевых камзолах, устраивались поудобнее на подушках, и дядя раскрывал книгу. Начинал читать. Дети, что теснились по углам на кошмах, шушукались, возились и толкались, тотчас замолкали. Перед глазами, в воображении возникали молодецкие скачки, лихие набеги конников, свист стрел, звон мечей и скрежет копей о кольчуги. Гордая красавица Жибек на берегах Жаика-Урала — землячка! — тосковала в одиночестве, дожидаясь возвращения своего возлюбленного Тулегена, а он, смертельно раненный, лежал в степи и смотрел в небо, прощаясь с шестью гусями, передавая с пролетными вольными птицами последний привет родной земле...
 
Та первая книга, которую Кадыр увидел в жизни, называлась «Сорок батыров». Не было ее любимей в аулах, среди простого народа. И не потому, что на казахском тогда издавалось мало и книги по редкости своей становились роскошью. Драгоценным было содержание: былины, легенды, сказания. Прежде они из уст в уста передавались сказителями, и у каждого степняка, с младых лет, незаметно делались частью его душевного мира. Минувшее словно оживало вновь, безмолвное пространство наполнялось жизнью, дух времен ветром проносился по серебристым метелкам ковыля, дышал в сладости полевых цветов и в горечи полыни. А родниковый, чистый язык былинной старины, — разве им можно было когда-нибудь вдосталь напиться!..
 
Убаюканные чтением, засыпали, свернувшись калачиком, малыши, лишь один Кадыр, казалось бы, только ободрялся мелодичным речитативом, льющимся из уст дяди. И впоследствии, когда, бывало, по занятости не приходил дядя к старикам, мальчик сам брал в руки книгу и произносил наизусть неожиданно вошедшие в память строки. И, разве только затем чтобы не нарушать обычая, время от времени перелистывал книжные страницы. Казаться читающим было ему совсем не трудно, ведь по ночам во сне Кадыр слышал то тот, то иной отрывок из «Кыз-Жибек» — стихи древней поэмы уже давно жили в сознании.
 
А когда через несколько месяцев он пошел в школу, читать их учили по той же книге «Сорок батыров». И, одолевши алфавит, складывая по слогам слова, он обнаружил, что строка за строкой, страница за страницей совпадают с тем, что он помнит наизусть.
 
«ЗА БЛИЖНИМ ДОМОМ НАЧИНАЛАСЬ ДАЛЬ...»
 
Джамбейты… Степь да степь кругом и далеко еще во все стороны… До Уральска сто с лишним верст… Само слово -калмыцкое. Когда-то по этой земле шли на восток непоседливые племена. В первый раз казахи пропустили воинственных всадников, но потом встали на их пути стеной. Была сеча. От летучих, как ветер, конников сохранилось лишь название поселка...
 
Здесь родина батыра Сырыма, что поднял восстание за свободу. Ныне район называется Сырымский. В недавние времена развивающегося и наконец развитого социализма люди знающие предпочитали помалкивать (а иные и вовсе не ведали) о том, что после революции на короткое время этот отдаленный поселок был бы как бы младшей столицей Алаш-Орды.
 
— Вот там я и вырос, — рассказывает мне поэт Кадыр Мурзалиев. — В бе-е-едной-бедной семье. У нас даже дома не было. А жить в деревне и не иметь собственного угла — знаешь, что это такое?.. Помню, кочевали из одного дома в другой. То у дальней родни ночуем, то у друзей, то у знакомых. Потом в Уральске открылся Комвуз, что-то вроде партшколы, и моего отца направили туда учиться. Мы поехали за ним. Но областной город той поры я почти не припоминаю, ведь мне было всего года три-четыре. Остался в памяти лишь Казахский драмтеатр, наверное ходили туда на представление. Вскоре отец тяжело заболел, учебу ему пришлось бросить, и мы вернулись в Джамбейты. Теперь и непонятно, на что существовали. Отец хворал, мать неграмотная...
 
а какая в захолустье работа? Потом отцу все-таки удалось куда-то устроиться, но в 39-м он попал под суд и оказался в лагере. Наказание отбывал в России, мне так и не удалось выяснить, где… Когда началась война, попросился на фронт — и ему дали разрешение. Был ранен, в 43-м вернулся домой. Недолго ему оставалось жить...
 
… Дома я раскрываю последний московский сборник стихов Кадыра Гинаятовича, вышедший незадолго до развала Советского Союза. Он называется «Колчан». Прекрасно издан, и нынче, через десяток лет, как новый. Перечитываю его стихи о детстве, которыми завершается книга. Стихи, они всё расскажут или почти всё.
 
О детство мое! Вечный звон капели,
Росток, зеленеющий на меже,
И ветер радостный в крепком теле,
И одуванчик хрупкий в душе.
 
О детство мое! Ты глядишь на солнце,
И шар поворачивается не спеша,
И тело за бабочкой вдаль несется,
И смотрит в раздумье на мир душа...
 
ИМЕНИ СЛАДОСТНЫЙ ДАР
 
— Я довольно рано почувствовал нечто загадочное в своей жизни. Да, скорее ощутил это, чем осознал. Даже с днем рождения вышла какая-то загадка… — Тон голоса Кадыра Мурзалиева прост, добродушен, шутливо-улыбчив, но очень быстро начинаешь понимать, что эта созерцательная самоотстраненность соткана из постоянной, живой, вдумчивой работы мысли, пытающейся затянуть все глубже и глубже во все на свете, тем более в смысл судьбы. — Когда осенью 1941 года мама, Магараш, повела меня в первый класс, оказалось, что свидетельства о рождении у меня нет и возраст мой неизвестен. Я родился в соседнем Каратюбинском районе, и отец, видно, не потрудился вовремя взять справку. Казахи тогда, как впрочем и всякие селяне, не очень-то пеклись о разных бумагах, документах, поскольку насущные заботы одолевали. Время рождения детей помнили приблизительно, да ведь и малышей было в семьях помногу, разве все убережешь в памяти? Стали расспрашивать маму, но что она скажет, если читать-писать не умеет? Повели меня к врачихе в больницу. Так долго осматривала, потом велела открыть рот. Пересчитала зубы. И твердо так заявляет, что я родился не иначе как в 1935 году. Мать кивает, соглашается, припоминает, что зимой это произошло. «А месяц и день рождения выбирай себе сам!» — говорит мне врач. Я задумался. Спрашиваю у мамы: какой первый месяц в году? -Январь, — отвечает. Начало года мне понравилось, и я выбрал январь, а число — пятое. Так и записали. И оказалось впоследствии, что хоть был я маленький, а свой день рождения пророчески определил!
 
Моего отца звали Гинаят, это имя взято муллой из Корана. И меня отец назвал именем из святой книги мусульман. По окончании поста — оразы есть ночь всепрощения — Кадыр-туны. В эту ночь люди не спят: открываются небесные врата, и каждый должен поговорить с Аллахом. Понятно, что перед этой встречей верующий должен очиститься постом. И так получилось, что день своего рождения, конечно тогда ничего еще не зная, я выбрал в точности и в соответствии со своим именем: в том году ночь всепрощения как раз была в начале января...
 
«В минуту рождения каждый имя свое себе в сладостный дар получает», — таким широким дыханием поет Гомер во второй песни «Одиссеи» о наречении младенца. Издавна известно, что у имени есть своя философия, своя духовная сущность. Незадолго до нашей беседы я прочел великолепную, пронизанную глубинными интуициями, работу священника Павла Флоренского «Имена». По его убеждению, имя действительно направляет жизнь личности по известному руслу и не дает потоку жизненных процессов протекать где попало. «Но в этом русле сама личность должна определить свое нравственное содержание», — полагает философ. «Имя предопределяет личность и намечает идеальные границы ее жизни. Но это не значит, что, именем определенная, личность не свободна в своем имени — в его пределах. И прежде всего: каждое данное имя есть целый спектр нравственных самоопределений и пучок различных жизненных путей. Верхний полюс имени -чистый индивидуальный луч божественного света, первообраз совершенства, мерцающий в святом данного имени. Нижний полюс того же имени уходит в геенну, как полное извращение божественной истины данного имени...» То есть речь идет об ответственности человека, с самого раннего его возраста, перед своей судьбой, перед своим именем. Недаром, например, в песнопениях святому поется: «Достойно имени еси пожил, Георгие».
 
Естественно, что по окончании той нашей встречи с Кадыром Мурзалиевым я заинтересовался толкованием его имени в Исламе. И обратился за разъяснениями к одному своему другу, который в последние годы всерьез увлекся суфизмом. «Кадыр — это тайна Бога, ее не знает ни приближенный к Нему ангел, ни Его посланник». — Такую выдержку из источников мусульманского учения привел мне в ответ мой товарищ.
 
Чуть позднее, порывшись в своих архивах, он добавил:
 
— Суфийский мыслитель. XII века Русбихан Бакли приводит следующий, приписываемый Пророку хадис: «Кадыр-божественная тайна со времени до творения; и никакие сотворенные во времени существа не могут ее разгадать».
 
Поразительные слова! И какие глубины открываются в этом имени!..
 
Но ведь и поэзия, подумалось мне, это божественная тайна, разгадка которой никому, даже самим поэтам, не ведома...
 
«ШЕСТНАДЦАТЬ МАЛЬЧИКОВ»
 
Из первого своего стихотворения Кадыр Гинаятович сейчас не помнит ни строки, зато не забыл подробностей того, как оно появилось.
 
После войны, в 46-м году, он учился в шестом классе. Тяжелое было время, для всей страны, а в отдаленных глухих местах вроде поселка Джамбейты, по сути, свирепствовал голод — до начала 50-х годов. Почти все его маленькие браться и сестры не пережили ту страшную пору, так же было и в других семьях. Хлеб выдавали раз в день, по карточкам, обычно с десяти утра, но еще накануне с вечера скапливалась громадная очередь. Тут же люди коротали ночь, и с рассвета давились у закрытого окошка. Однажды, вспоминает Мурзалиев, и ему, одиннадцатилетнему подростку, пришлось выстоять эту бесконечную очередь. «Был я совершенно голодным. И, когда получил драгоценную буханку, ничего не смог с собой поделать. Отломил от корочки и торопливо проглотил. Потом… — помнишь первые телевизоры? Выключаешь его — и долго на черном экране не гаснет четырехгранное пятно. Постепенно оно тускнеет и наконец пропадает совсем… — Вот так тогда и в моих глазах потемнело, весь мир су-у-узился, до мутноватого белого окошка, и больше ничего не помню. Оказалось, я потерял сознание и упал… Вот такое было время… А школу вскоре пришлось бросить, не было сил туда ходить».
 
Первое стихотворение Кадыр сочинил как раз незадолго до этого случая. В послевоенном поселке был полный развал: единственный клуб не работал. Но вот однажды на дверях «очага культуры» повесили объявление: в Джамбейты приезжают с концертом самодеятельные артисты из Актюбинска.
 
-… Это было целым событием для поселка, и, конечно, мы, детишки, пробрались на концерт, — рассказывает Кадыр Гинаятович. — Кто в окошко влез, кто проник через задний ход: на билеты у нас денег не имелось. И выступал там среди других один парень, спел песню «Шестнадцать девушек». Кстати, у Гарифуллы Курмангалиева тоже есть в репертуаре песня под таким названием, его коронный номер, — но та народная. У актюбинца же была своя, и мелодия собственная. В каждом куплете — о разной девушке. Шестнадцать куплетов — и столько же характеров! Веселая песня, остроумная, мне очень понравилась. Вернулся домой — и вот вдруг очень сильно захотелось такую же сочинить. Но я решил придумать — про мальчиков. Весь загорелся! Однако… написал куплетов шесть-семь, а дальше дело не пошло. Назавтра принес стихи в школу — ребята читают, хохочут. Листок со словами — нарасхват. Дошло даже до преподавателей, они тоже смеялись, одобряли...
 
Разумеется, неспроста, не на пустом месте возник этот первый толчок к творчеству. К тому времени Кадыр уже давно сделался заядлым книгочеем. В Джамбейтах располагалась районная библиотека. «Не знаю, сколько на русском, а на казахском книг было, множество», — вспоминал поэт. Кадыр записался в абонемент лет в восемь и с тех пор стопками уносил книги домой, а через день-другой приходил за новыми. Конечно, библиотекарши быстро приметили юного читателя. Выяснилось, что у него к тому же прекрасный почерк. Когда из Книжной палаты приходили свежие экземпляры изданий, Кадыра стали звать на подмогу — заполнять карточки. Мальчик добросовестно выполнял работу и за это получал новые книги на дом. Так, перечитав в библиотеке все что было, он сделался и первым читателем новинок художественной литературы. А библиотеки в те времена снабжались превосходно: поставки были централизованными.
 
Но все-таки, наверное, и то недописанное стихотворение про шестнадцать пареньков подсобило подростку, когда в шестом классе, из-за крайней нужды, он вынужден был оставить школу. Тогда люди, по его словам, были добрее, отзывчивее душой, чем нынче. Узнав про случившееся, прежняя классная руководительница, что знала Кадыра с малолетства, принялась за него хлопотать. Куда только не ходила — в районо, в райисполком, в райком партии. И добилась своего — мальчика приняли в интернат, который, понятное дело, и без того был переполнен.
 
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
 
ТАБЛИЦА МЕНДЕЛЕЕВА
 
(Шутка)
 
 
 
Таблица, таблица! Я в детстве ее изучал,
Пятерки и двойки в те дни за нее получал.
Давно я не школьник. В делах и трудах поседел.
И… как-то по-новому вдруг на нее поглядел.
Порядок вселенский, как слышал я, в ней отражен.
«Да где ж тут порядок?!» — воскликнул я, вдруг поражен.
Титан, для примера. Титан — победитель, герой!
А тут прозябает он в клеточке двадцать второй.
«Железный характер!» — кому-то привычно мы льстим.
В таблице железо под номером двадцать шестым.
А золото, платина — ваши места каковы?
Ах, семьдесят девять и семьдесят восемь, увы!
А что же величие ваше и ваша цена?
И золото меркнет и платина скромно-бледна.
И, надо сказать, возникает вопрос неспроста:
Кому ж присуждаются здесь призовые места?
Взгляните, пожалуйста, кто протолкался вперед:
Бесцветный и легкий родитель воды — водород.
Такой беспорядок в одной из точнейших наук, 
На что же нам в жизни с тобой обижаться, мой друг?
 
 
АЛМА-АТА
 
… Выпускные экзамены сдавали в районном клубе. В зале стояли три ряда парт: по центру сидел казахский класс, слева от него русский, а справа те, кто сдавал на аттестат экстерном, ведь после войны многие фронтовики наверстывали свое образование. Кадыр первым решил задачу по математике, переписал на чистовик и вдруг заметил, как рядом мучается с непосильной алгеброй мужчина в гимнастерке, на которой тускло блестел орден Красной Звезды. В ответ на красноречивый взгляд соседа юноша без раздумий сунул ему свой черновик.
 
Прошло несколько месяцев. Серебряной медали он не дождался, в области ее «не утвердили». Да и аттестат из Уральска прислали слишком поздно, восьмого августа, когда вступительные экзамены в институты уже начались. На работу просто так не устроишься, дома, как обычно, шаром покати… Однажды Кадыр брел в грусти по изнывающему от жары поселку и встретил того самого фронтовика, с кем весной сдавал математику в клубе. Мужчина тоже узнал его, остановил, расспросил о житье-бытье и и велел завтра прийти в райком комсомола.
 
— Оказалось, что он первый секретарь. Утром говорит попросту: давай ко мне на работу! Дескать, очень ты меня выручил на экзамене, и теперь еду в столицу продолжать образование. «Последний свой приказ по райкому сегодня издаю — назначаю тебя заведующим отделом пионерской работы». Словом, помог мне этот человек, или, как говорят казахи, погладил по голове.
 
Около года молодой парень работал в райкоме, откладывая из небольшой зарплаты деньги, чтобы было на что поехать в Алма-Ату на вступительные экзамены. И 18 июля 1953 года он наконец-то оказался в зеленой, уютной, журчащей арыками столице республики.
 
Поступал Кадыр, разумеется, на филологический факультет университета. Сдавали целых девять предметов.
 
-… Представляешь, на основном экзамене попадается мне вопрос: «Горький и мировая литература»...
 
Я невольно рассмеялся:
 
— Но ведь это же тема по меньшей мере кандидатской диссертации!..
 
— То-то и оно. Смотрю, преподавательница строгая, да и из себя такая крупная, монументальная. Звали ее Татьяна Владимировна Поссе… Напряг я всю свою память — и между прочим ответил! Потому что кое-какой материал знал по казахским источникам. Помнишь, был такой писатель в Америке, Говард Фаст? Его называли прогрессивным за коммунистические убеждения и считали американским Горьким. Рассказал про него, про Лу Синя, которого величали китайским Горьким, про лауреата Сталинской премии Андерсена Нексе. Ну, и другие подобные примеры… Закончил — она молчит, меня разглядывает. Думаю про себя: наверное, «двойка», в лучшем случае «тройка». Наконец говорит: «Извините, молодой человек, ваш русский никуда не годится, а ведь вы собираетесь быть филологом. Что касается вашего ответа… то я и сама не знаю, как отвечать на этот билет. Удивительно, разве можно абитуриентам такие вопросы задавать! Тут, уверена, и студент голову сломит… А из вас, должна сказать, непременно получится литератор — попомните мое слово. — И отдает мне экзаменационный листок. Гляжу — «пятерка»!'
 
С самого начала своего студенчества Кадыр принялся упорно изучать литературу. «Такупорно, что никто даже не представляет...» — признается поэт теперь, по прошествии полувека. Первым делом осваивал мировую, в особенности русскую,' классику и, само собой, всю казахскую литературу, от фольклора до современников. Русским языком он владел еще не вполне, приходилось частенько заглядывать в словарь, но и это обстоятельство не остужало читательский пыл. После занятий до упора сидел в библиотеках, читальный зал стал родным домом. А о своем приходилось только мечтать. С какой завистью он глядел на светящиеся окошки окраинных саманок, когда возвращался по вечерам к себе в Тастак. Ему бы свой угол! Да куда там...
 
Тогда же, в первые годы студенчества, чередой пошли стихи. В журнале «Пионер» появилась первая подборка стихотворений. В 1955-м году, выступая на 3-м съезде писателей Казахстана, редактор этого журнала Музафар Алимбаев с большим одобрением отозвался о творчестве молодого поэта. Так начался путь к признанию.

Читать далее >>

 

 << К содержанию