Главная   »   С любовью - ваш Ашимов. Ашимов Асанали   »   Зачем в святое мы играем, на душу принимая грех


 Зачем в святое мы играем, на душу принимая грех

Популярность, успех - это внешняя сторона нашей тяжелейшей профессии. Она благоволит не каждому Чтобы раскрыться, творческой личности кроме таланта нужно удачное стечение обстоятельств, сценическое обаяние, а еще внутри должен сидеть дьявол. Без него сыгранная тобою роль не западет в душу зрителя.
 
Почему я, к примеру, влюбился в образ Бекежана еще не до того, как меня утвердили на роль в «Кыз Жибек»? Актеру там есть где развернуться, потому что у этого персонажа дьявольский темперамент, в нем столько намешано! Это и благородный степной рыцарь, это и каракши - головорез, разбойник, готовый любой ценой отстоять свое достоинство. Был бы он совсем плох, народ не дал бы ему столь звучное и красивое имя - Бекежан. Это образ, рассчитанный на тех, кто кроме черного и белого умеет различать и богатство полутонов Поэтому мне и интересно было играть.
 

 

Мой Бекежан в обыденном представлении -темный человек, но я разглядел в нем ангельские черты Кульминация роли наступает с появлением Тулегена.
 
Когда отец девушки склоняется на сторону нового жениха, Бекежан задает ему вполне резонный вопрос: «Где ваши обещания?».
 
И, услышав в ответ уклончивое «Айналайын, ищи свою судьбу в другом месте», напоминает вероломному старику: «Я не одинок в этом мире. Когда подступает враг, вы находите меня, кроме меня, некому защитить ваш аул. И здесь я тоже найду выход».
 
А потом, вложив саблю в ножны стремительным движением, грозно прощается: «Кош!». И с этого момента начинается мой Бекежан.
 
Перед съемками фильма Султан Ходжиков собрал нас, актеров, прошедших кастинг.
 
- Бекежан, какой масти должна быть ваша лошадь? - спросил он меня, почесывая подбородок.
 
- Думаю, это должен быть вороной тулпар.
 
Недолюбливающий меня Ходжиков (не только
 
он, многие в те годы смотрели на меня как на выскочку и корыстолюбивого карьериста, за мной шлейфом тянулось слово «зять») ехидно бросил:
 
- Ха! Ошибаетесь, Бекежан должен сидеть на кляче.
 
- Может быть, - ответил я. - Вы режиссер, значит, вправе посадить и на клячу.
 
Султан-ага как ни в чем не бывало продолжал допытываться:
 
- Как вы себе представляете этот образ?
 
И тут мне в голову стукнуло:
 
- Все мы знаем Ермека Серкебаева. Прекрасный певец и интересный мужчина. Все алматинские девушки убиваются по нему. Но вот однажды в городе появляется более молодой и не менее знаменитый Муслим Магомаев. И девушки, оставив прежнего кумира, все свои симпатии обрушивают на него. Вот таким же было положение и Бекежана. Не появись Тулеген, Жибек полюбила бы его. Другого такого рыцаря, как Бекежан, в тех краях просто не было.
 
В глазах режиссера появилось нечто, похожее на теплоту, видимо, ответ ему понравился. С этой минуты у нас стали налаживаться отношения. Человек со сложным характером, Ходжиков оттаивал постепенно, большими друзьями мы с ним стали только ближе к концу съемок.
 
Когда я играл Жарасбая в драме Мухтара Ауэзова «Выстрел на перевале», то увидел в образе этого бая отголоски своего Бекежана. Этот персонаж - антипод народного любимца, конокрада Бахтыгула. Нужно очень внимательно читать текст рассказа, вникнуть в его смысл, чтобы понять: а Ауэзов-то настоящим героем делает Жарасбая-думающего человека с тонким, ироническим складом ума. Такие качества были присущи Абаю. Поняв это, я постарался показать своего героя мыслителем и философом.
 
По большому счету, я для любой своей роли отсекал частичку своего «я», вкладывая в героев все свои отрицательные и положительные черты - и доброе, и стыдное. Так было уже с Айдаром, где я только делал заявку на театрального актера. Когда я, оскорбленный, униженный и раздавленный смехом старших коллег, выходил после первой неудачной репетиции из театра, в душе стал просыпаться дьявол. «Я смогу, я сделаю», - пообещал самому себе. С того дня яростно репетировал. Зубрил и мысленно проигрывал роль везде - в автобусе, на отдыхе за городом, в гостях. Оказавшись дома, детей заставлял укладывать пораньше, и сам торопился в спальню, потому что там у меня проходили самые плодотворные и осмысленные репетиции.
 
Майра, мой первый критик и режиссер, не щадила меня. «Тебе не хватает сценического мастерства, ты скован, - говорила она, заставляя чеканить роль. - Зритель не видит погоню. То, как ты убегаешь со своей возлюбленной, должно отразиться на твоем лице. Текст-то авторский, но какой ритм и подтекст будут в него вложены, - зависит от тебя. Ты актер, но ты не пешка. И ты имеешь право где-то не соглашаться с автором».
 
...«Мямля», - подумал я про Еламана, прочитав текст только что полученной роли. Готовясь к ней, я мучительно искал сцену, где мой герой наконец проявит себя настоящим мужчиной. И однажды, услышав монолог Танирбергена (он называет свой народ бесхарактерными, бесхребетными существами, тупо пасущими скот), сказал, что мне только ради этих слов стоит сыграть роль Еламана. И забрал монолог у Ануара Молдабекова, чтобы сделать апарт: оставшись наедине со зрителем, посылаю ему в финальной сцене похожие на пощечину мысли-упреки. А потом после паузы чуть слышно произношу: «Прости!.. Придет время, и над тобой взойдет яркое солнце, ты проснешься...». Рывком поднимаю Акбалу, соединяю наши руки красным шарфом, и мы медленно уходим....
 
Однажды, произнося этот монолог, я так вошел в роль, что видел перед собой не актрису, а саму Акбалу и, оскорбленный ее уходом к другому мужчине, тем, что она разрушила семью, бросила нашего ребенка, со всего размаху влепил ей пощечину. Акбала отлетела в сторону, а у меня перед глазами стояла сцена: я, Еламан, отсидев в тюрьме, вернулся в аул, а там меня ждал остывший очаг... От неприкаянности, от одиночества в этом мире на глаза наворачивались слезы. Музыка, написанная ГазизойЖубановой кэтому спектаклю, только усиливала драматизм ситуации. Прежде чем разразиться аплодисментами, зритель выдохнул: «Ох! Барекельдi!» (это слово у казахов обозначает высшую степень восхищения).
 
Фарида Шарипова, держась за щеку, несколько дней не разговаривала со мной, даже пожаловалась на меня Мамбетову.
 
...«Неужели я буду играть такую бесцветную роль?» - думал я про Маттиаса Клаузена. Наш зритель да и мы, актеры, привыкли к спектаклям, где много движения, танца, песен, экспрессии, а здесь - драматургия мысли. Был момент, когда я едва не отказался от роли. К счастью, своими сомнениями не успел поделиться с режиссером.
 
Пролистывая однажды вечером дневник с ежедневными записями (его я веду с молодости), наткнулся на запись: «28 января, 1968 год. МХАТ, два «Лжеца». В ту зиму я добился творческой командировки в Москву, чтобы увидеть постановки столичных театров. В один из дней побывал сразу на трех спектаклях. Последним был «Милый лжец». Два актера, Анатолий Кторов и Ангелина Степанова, разговаривали друг с другом четыре часа. Зрители (большей частью это были интеллигентные старики, которые в антракте беседовали на французском) смотрели, вернее, слушали их, затаив дыхание. Я очень устал в тот день, от сырой московской погоды загрипповал, к тому же не все понимал из того, что происходило на сцене. В какой-то момент, не выдержав, уснул. Но лица московских зрителей не давали мне покоя: чем же их так привлек этот спектакль-диалог? И я пошел на «Милого лжеца» еще раз. В этот раз философский разговор, звучащий со сцены в исполнении двух великих актеров, увлек меня. Это было похоже на чтение захватывающего романа.
 
Казалось бы, одна строчка в дневнике, но она помогла мне наполнить своего Маттиаса кровью и плотью, два с половиной часа держать зрителя в напряжении и уйти из зала, где тебя держат на мушке тысячи глаз, победителем.
 
...Иногда слышу: вы столько лет подряд надеваете маски других людей. Они не мешают вам жить своей жизнью? Нет, я профессионал и умею отделять сцену от жизни. А сегодня утверждаюсь в мысли, что актеры гораздо меньше подвержены надеванию масок в жизни, чем некоторые публичные люди. Что такое пресловутый имидж? Та же маска. Человек выбирает себе (или ему выбирают) некую роль и вполне серьезно играет ее по жизни. То есть перестает быть собой. Такое сознательное притворство с корыстными, обратите внимание, целями. А актерская игра - дело, по сути, бескорыстное. К подобному карнавалу жизни не причастное.