Конфигуратор собрать компьютер supercomp.kiev.ua/?menu=100.


 В ВЫШИНЕ

1
 
Прошло несколько лет, как женился Абай Уже на следующий год по приезде Дильды к мужу у них родился сын Акыл-бай Через два года родилась дочь, которой дали имя Гульбадан, теперь ей было чуть больше года И вновь Абай готовился в скором времени стать отцом, Дильда носила третьего ребенка
 
Во время беременности Дильда первые месяцы выглядела больным человеком Она не могла есть обычную пищу, ее шатало от головокружения Исхудавшая, бледная и вся потухшая, она стремилась только поскорее прилечь где-нибудь в укромном месте
 
За недолгое время, став отцом нескольких детей, Абай никак не мог привыкнуть к своему семейному положению Отчасти тому причиною были его матери Улжан с первых же дней взяла на свое попечение малютку Акылбая, растила его в своем доме и, в сущности, усыновила его
 
Уже что-то лопотавший по-своему, Акылбай не воспринимал Абая как отца, он был для малыша одним из взрослых, посторонних, что появлялись в доме за многолюдными дастарханами Да и у самого Абая сын, родившийся столь рано, никаких горячих отцовских чувств не вызывал Абай стал отцом в семнадцать лет Ребенок был чужд ему и, возможно, даже пробуждал в душе глухую досаду тем, что явился невольным напоминанием о совершенном над его юностью насилии
 
Такова воля Всевышнего, покорно убеждал он самого себя, пытаясь как-то примириться со своей немилой, считай, подневольной, женитьбой Так же хотелось ему свыкнуться с непонятным для него ранним отцовством Получилось, что судьба, не дав ему опомниться вместо семейного счастья дала ему семейное рабство и подвергла его жестокому осмеянию

 

Когда родился первенец Акылбай, многочисленные тетушки среди них всенепременная Калика, приступили к нему с горячими поздравлениями
 
- Вот и у тебя появился ребенок'
 
- Сын у тебя' Теперь и ты стал отцом'
 
-Желаем счастья и благополучия'
 
У Абая голова пошла кругом, не знал он, что сказать в ответ, ибо в душе была пустота Он сел на коня и сбежал от всех Вернулся домой через три дня
 
То же самое было и с рождением дочери - он ее почти и не видел, ее сразу унесли в дом к матерям Там она и находилась целыми днями Очень похожая на Дильду, рыжеволосая, подвижная, беспокойная малютка появлялась в отчем доме только вечером, перед сном И, словно желая испытать его отцовские чувства, Гульбадан почти всю ночь капризничала и плакала, никому не давала спать Этим она окончательно испортила отношения со своим молодым отцом Абай однажды сказал «Сладко спящего человека она разбудит своим криком, как скорпион своим жалом» - и прозвал ее «Рыжий скорпиончик»
 
Вот и сейчас, этот рыжий скорпиончик опять не хочет спать, а хочет кричать и плакать Давно уже наступили сумерки, в доме темно, а Дильда не зажгла лампу Она опустила полог, постелила себе на полу, возле кровати, стеганое одеяло улеглась на боку А маленькая Гульбадан, только что принесенная из дома старших матерей, сидела в темноте на кровати и устроила неистовый ор
 
В это время в дом зашел Абай, с ним еще несколько человек Люди были с мороза, снаружи бушевал буран, одежда на них и шапки были закиданы снегом Входя в дом друг за другом, они долго продержали дверь открытой и напустили морозного воздуху
 
Очнувшись от шума и холода, Дильда приподняла голову с подушки
 
Абай стряхивал у двери снег с шапки, стянув ее с головы
 
- Дильда, ты бы свет зажгла, - сказал он - И уйми эту неугомонную или отнеси ее в тот дом
 
Дильда зажгла лампу, подняла полог, постелила на торе одеяла-корпе для гостей, потом взяла на руки плачущую девочку
 
Вошла в дом молоденькая розовощекая девушка, из прислуги, пошепталась с Дильдой и начала приготовления к чаю для гостей Гости были все нынешние друзья Абая, молодые джигиты - Ербол Жиренше, Асылбек и Базаралы Самый старший среди них - Базаралы. Он прошел на почетное место; усевшись, отдышался и затем невесело заговорил.
 
- Оу, Кудай... Кудай .. Что за погода! Опять буран. Конца ему не видать. Что будет с людьми? Дошли до края, дальше некуда!
 
Базаралы велик телом и могуч, лицом он лучезарен, красавец собой. Сейчас в самом расцвете сил, нынче достиг своего тридцатилетия. Сидя в накинутой на плечи белой мерлушковой шубе, он тихо покачивал головой и озабоченно поцокивал языком.
 
Дильда поставила лампу на круглый стол, посреди комнаты, и мужчины сели возле огня.
 
Абай смотрится уже взрослым мужчиной, он раздался в плечах, выше среднего роста, крупной кости, плотного телосложения. От него исходило ощущение свежей силы и молодой энергии. Большая голова с высоким белым лбом, слегка сжатым с висков, крупный нос с горбинкой, искрящиеся глаза с большими черными зрачками, яркими белками, сохранили чистоту юности. Широкие дуги бровей, умный, проницательный взгляд красивых глаз, светлая кожа - лицом он заметно отличался от остальных, в нем чувствовалась высокая духовная порода.
 
Над сочными губами темнел пушок молодых усов. Абай не выглядел писаным красавцем, но это был видный, умный, привлекательный джигит.
 
Он и его друзья, обретя в этот ненастный вечер убежище вокруг теплого очага, собирались провести время с приятностью. Однако печальные слова и вид Базаралы заставили друзей смолкнуть и призадуматься. Три дня уже молодые джигиты вместе разъезжали по степи, Базаралы присоединился к ним только этим вечером, спустившись со стороны гор. Оттуда, где находилось большинство родовых зимников, с множеством народу. Абай хотел знать о состоянии их дел и расспрашивал у Базаралы:
 
- Что, джут* охватил всю округу? Или проходит местами? Насколько широко он распространился?
 
В ожидании ответа джигиты моложе уставились на Базаралы.
 
- Большой джут не делает выбора, бьет сразу по всем. Никого не жалеет. Когда мы говорим «народ», мы говорим про всех. Всем сейчас тяжко, мои родные Проклятый буран свирепствует третьи сутки, ни на миг не прекращается. А ведь уже поговаривали, мол, «скоро зиме конец», завершается апрель, май на носу. А что вышло? Лютая стужа как в январе-феврале, и этот ужасный буран. Что делать? - Так говорил Базаралы, не скрывая своего огорчения и тревоги.
 
- При джуте, понятно, гибнут овцы. А как обстоит с крупным скотом? Есть надежда сберечь хотя бы коров и лошадей? - спрашивал Жиренше, думавший о возможности спасения хотя бы части скота.
 
- Оу, ты разве не знаешь, что лошади и овцы - основной скот в Тобыкты? А насчет коров, я тебе скажу, что они даже слабее истощенной овцы. Да и верблюд, оказывается, не устоит против джута. Так что есть угроза народу потерять весь свой скот.
 
Весь долгий вечер разговор джигитов за чайным кругом велся об этом: о тяжком положении людей Тобыктинского края И не только о массовом падении овец и гибели крупного скота. Слышно стало о зловещих признаках голода в дальних аулах, особенно среди бедного населения Базаралы видел множество людей, ослабевших от голода, бредущих в поисках воды-пищи к зажиточным аулам, у которых было заготовлено достаточно мяса на согым. Да и в Жидебай уже приходили люди, просили в доме у матерей Абая и по всему аулу что-нибудь из еды: немного мяса, пшена, проса. Помощь, конечно, они получили. Среди них были и старики, и старухи, еле волочившие ноги.
 
Прозвучал вопрос Абая, безжалостный и суровый: «Выживут ли люди при таком джуте? И кто может чувствовать себя более или менее уверенным?» На что Базаралы ответил.
 
- Наверное, из всех наших аулов выживут очень немногие. Живых будет так же мало, как мала звездочка на лбу коня. Но аулы родов Иргизбай, Котибак, Жигитек, Бокенши, которые захватили добротные зимовья, большие угодья под пастбища, пока еще могут быть уверенными.
 
- Особенно аулы Иргизбая. У них самые приличные зимовья. И достаточно запасов сена, заготовленных с осени, - сказал Ербол, в поездках своих получивший возможность убедиться в этом.
 
- Япырай, мой Абайжан! Ты только один осмелился высказать то, что давно волнует людей! - потеплевшим голосом произнес Базаралы, до сих пор сидевший в невеселом молчании
 
Эти джигиты были верными, истинными друзьями Абая, с ними он мог поделиться самыми сокровенными мыслями. И первый из них-преданный друг Ербол, с кем он был неразлучен в течение последних пяти-шести лет. Через него Абай сблизился сЖиренше и Асыл-беком, с ними он часто встречался в последние лето и зиму. Кунанбай же, со своей стороны, отнюдь не приветствовал дружбу сына именно с этими джигитами. Несколько раз он за глаза резко осуждал сына: «Вот он, окружает себя волчатами из враждебных родов! Зачем? Не мог найти себе других друзей!»
 
Однако с некоторых пор, когда Абай стал в душе осуждать поведение отца, сын все чаще начал встречаться с людьми, которых тот обидел. И в откровенных разговорах с ними постепенно начинал глубже понимать не только нрав и характер сурового отца, но и суть тех обид и страданий, на которые обрекал их Кунанбай.
 
Несмотря на то, что Жиренше, Ербол и Асылбек были на два-три года старше него, они во всем доверялись Абаю. Джигиты сейчас откровенно делились с ним всем тем горестным и печальным, что слышали из уст аксакалов в родных аулах.
 
Один Базаралы не обсуждал эти темы, даже не принимал участия в подобных разговорах. Он жаловаться не хотел - Базаралы прямо и жестко обвинял одного Кунанбая. Он видел, что Кунанбай принимает у себя, ради спасения от джута, только те аулы, которые смогли пригнать в Иргизбай достаточно скота. А прочих, - малоимущих, безымянных, растерянных, которых он и за людей не считал, властительный бай без всякой помощи прогонял - вместе с их жалким отощавшим скотом - дальше в степь, неизвестно куда.
 
Но до последней минуты Базаралы не хотел высказывать своих гневных мыслей, исподволь накопившихся в его душе. Услышав же от Абая его недавние слова, он решился на откровенность.
 
- Вот, они говорят - народ, народ. А где он, этот бедный народ? Для них он только подразумевается, а на самом деле нет его. Он появляется только тогда, когда при раздорах кому-то надо помахать соилами. И не учитывается, когда надо делить добычу. Тут народ остается ни с чем. О нем тут же забывают, так было всегда... А сегодня, когда народ оказался на краю гибели, кому из тех славных вождей, которым он когда-то понадобился, придет на ум проявить к народу жалость и сочувствие? Ладно, увидим завтра. Посмотрим, проснется ли хоть у кого-нибудь совесть, поспешит ли кто на помощь?
 
Абай был поражен словами Базаралы, наполненными глубоким сочувствием к простым людям и столь отличными от всего, что он слышал раньше. Для Абая, знавшего про Базаралы, что это человек одинокого образа жизни, было неожиданным услышать от него такие слова. Мощный, богатырского облика джигит, красавец, певец-сэре, известный балагур и краснобай, Базаралы, по мнению степенных аксакалов, был просто неуемный озорник, повеса и задира. Мало кто воспринимал всерьез и без опаски этого одинокого, дерзкого на язык степного певца. И только сейчас Абай воочию убедился, что перед ним вовсе не такой человек, каким его рисует молва.
 
Молодым джигитам, вникающим в заботы людские и душевно переживающим народную беду, Базаралы решился сказать:
 
- Если ты настоящий джигит, и у тебя есть мужество и воля, то пойди и заступись за этих обездоленных, растерянно бредущих дорогами беды. Пока есть скот, достаток, живи себе во благо. И в обычное время, если ты никому не протягивал руку помощи, бог с тобой. Но в нынешнее тяжкое время всем надо поделиться излишками, если они имеются. И пусть те, которые имеют, выделят пастбища для тех, кто нуждается. Дадут прибежище в своих зимниках тем многочисленным бедолагам, которые замерзают в степи. Поделятся с ними своим нажитым добром. Для кого должны быть опорой владетели Ку-неке, Байсал, Байдалы, Суюндик и остальные баи, и весь богатый род Иргизбай? А если, не дай бог, эти остальные вдруг окажутся с одними пустыми поводьями в руках и побредут по дорогам, гонимые страшным голодом, то никому не сдобровать, никого они не оставят в покое. У имущих растащат все их добро. А если и оставят их в покое, а сами, словно голодные перепуганные зайцы, разбегутся по всей степи, разве это будет народ? Но я думаю, что он не разбредется столь жалким образом. Если все равно пропадать - то народ не уйдет просто так. Он все разметет на своем пути.
 
Эти слова тяжело легли на сердце слушателей. Все призадумались, в душе соглашаясь с Базаралы. Один только Асылбек счел неуместными его рассуждления
 
- Е, разве джут испокон веков не являлся великой бедой для казаха, живущего в войлочной юрте? Что, разве джут пришел к нам по вине каких-то нынешних людей? Не прав ты, перегибающий палку в одну сторону. Не очень-то справедливо так говорить...
 
У Базаралы не было желания вступать с ним в спор. Душевный протест и гнев все еще переполняли его душу. Он посмотрел на Асылбека тяжелым взглядом, словно говорившим: «С тобою все ясно. Ты же сын скользкого Суюндика, во всем видящего невыгоду для себя». Выслушав Асылбека, он лишь небрежно кивнул головой.
 
К завершению этого трудного разговора дверь вдруг открылась, и с буранной мглы ступили в юрту три заснеженные фигуры путников. Снег был на лицах, на бровях, усы и бороды заиндевели, обросли сосульками. У джигита, вошедшего самым первым, даже ресницы мохнатились инеем; мерлушковый малахай и старая шуба этого рослого человека были забросаны снегом.
 
Пришли Даркембай из рода Бокенши и два его соседа из бедного аула. Абай узнал Даркембая и предложил гостям раздеться, пройти и присесть. Но они спешили, даже раздеваться не стали.
 
Даркембай был тот самый человек, который направил заряженное ружье на Кунанбая и хотел стрелять в него. Это было во время захвата Токмамбета, когда высекли плетьми Божея. После того события о попытке Даркембая стало широко известно по всему Тобыкты и, разумеется, в окружении Кунанбая. Соответственно, все иргизбаи с тех пор видели в нем лютого недруга и досаждали ему, как только могли.
 
После взаимных приветствий и вежливых вопросов о делах, о здоровье, Абай спросил, что его привело сюда. Даркембай не стал медлить.
 
-Айналайын, голубчик Абай, наслышан я, что ты человек добрый и в отношении родичей внимательный. Потому и пришел я... Но будь ты таким, как твой брат Такежан, я бы не пришел. Так вот, я попал в тяжелое положение. Вместе с этими моими соседями мы держали всего двадцать - тридцать овец. Но сейчас и эту скотину не можем содержать, вот и пришли сюда, промерзшие до костей... На наших землях не осталось ни травинки, а весна задержалась. Овцы стали гибнуть. Сегодня, пока дошли до Мусакула, замерзли пять овечек! -остылым голосом рассказывал Даркембай.
 
- Даркембай-ага, почему вы не пошли на Чингиз, а пошли сюда? Там ведь можно укрыться в горах, - удивленно спрашивал Асылбек.
 
- Ойбой-ау! Какое там на Чингиз! Буран же идет как раз оттуда, с Чингиза! Да разве наши ослабевшие овцы могут идти против ветра? К тому же какая страшная даль туда! А Мусакул и Жидебай поближе, к тому же с подветренней стороны. Если хозяева позволят, пастбища на Мусакуле и Жидебае и Бараке могут дать прокорм и не для такого количества овец. Разве не так? Чтобы не дать околеть скоту, я готов снег выгребать руками! И заросли чия смогут кое-как укрыть овечек от бурана. Вот я и пришел просить, полагаясь на вас, - закончил Даркембай.
 
Абай сразу все понял, ни о чем не стал переспрашивать.
 
- Правильно решили! - сказал он. - Пасите себе на здоровье. Ни о чем не беспокойтесь.
 
- Рад это слышать, голубчик, спасибо! Но сегодня вечером, когда мы еле добрались до Мусакула, навстречу нам выехал Такежан и стал гнать обратно! Рядом с ним был этот злодей Жумагул. Камчу занес над нашими головами! Конем стал теснить. Неужели мне суждено потерять все нажитое, стать нищим? Пришел ктебе стем, чтобы ты, хотя бы ты, не остался в стороне, глядя на то, как родственники твои летят в бездну!
 
Абай жестом прервал Даркембая. Быстро приняв решение, повернулся к Ерболу.
 
-Оденься потеплее, садись на коня. А вы, Даркембай-ага, идите с ним. Возьмите у нас еды. Дильда, вставай! - крикнул он жене.
 
Абай дал ей распоряжение:
 
- Приготовь побольше мяса и другой еды, эти люди проголодались.
 
Дильда тотчас встала, быстро пошла из дома к кладовой.
 
Через Ербола Абай отправил послание брату Такежану: «Пусть не прогоняет. Они не зарятся на его добро. Пусть выделит пастбище для такого незначительного стада. И пусть угомонит Жумагула!» Ербол, быстро одевшись, вместе с Даркембаем и его спутниками отправился в путь.
 
В этом году Такежан зимовал на Мусакуле. Женившись раньше Абая, он в том же году взял свою долю наследства и отделился. Став хозяином, он начал проявлять большую жадность к собственности, ревностно оберегал свои земли. Соседние пастухи удивленно поговаривали, наблюдая за ним: «Надо же, он сгоняет со своих пастбищ даже скотину из стада матерей, ненароком попавшую к нему!» Абай, услышав об этом, почувствовал жгучий стыд за поведение брата.
 
Ушедший в ночь, в буран, Ербол вскоре вернулся, весь облепленный снегом, переполненный гневом. Его коротенькая жесткая бородка была пробита инеем и казалась седой, отчего Ербол выглядел постаревшим. Крутые скулы его покраснели, желваки на них так и ходили. Его серые, быстрые глаза метали искры, загораясь яростью и возмущением.
 
Не успев развязать наушники тымака, Ербол опустился на одно колено и, стряхивая снеге бороды, начал говорить возмущенно:
 
- Нет, лучше надеяться на милость самого создателя, чем на помощь этого Такежана! Опять погнал Жумагула, приказав ему не пускать никого пасти скот на Мусакуле, Жидебае и Бараке. При мне велел Жумагулу: «Избей как следует и прогони прочь этого Даркем-бая!» И этот Жумагул, богом проклятый, помчался со мной наперегонки, стал рьяно исполнять приказание хозяина, размахивать соилом, разгоняя овец Даркембая!
 
- А Даркембай? Что же теперь ему делать?
 
- Куда он пойдет среди ночи, в такой буран?
 
- Лучше погибнуть ему от руки Жумагула, чем выходить в степь!
 
Так зашумели молодые джигиты, бывшие в доме Абая, страшно
 
разгневанные сообщением Ербола. Он присовокупил к своему рассказу еще одно свое возмущение:
 
- Нет хуже кровопийцы, чем этот песЖумагул! Наверное, безбожник так и был создан для собачьей службы атшабаром! Когда я сказал ему: «Ей, ты бы угомонился до утра, дал бы бедным людям хотя бы немного передохнуть» - так он с такой руганью набросился на меня! Чего только не наговорил мне, ойбай! - с растерянным видом закончил Ербол.
 
Ербол не стал передавать все, что он услышал у Такежана. Тот высказал много нелестных слов про младшего брата. АЖумагул даже пытался наброситься с кулаками на Ербола. Однако могучий Даркембай не дал, яростно кинулся на атшабара с криком: «А ну-ка, убери руки! Иначе кто-то из нас сейчас умоется кровью!» - и оттеснил его от Ербола. А он и об этом не рассказал Абаю. Ербол не хотел, чтобы о нем говорили: «Вот, человек, разжигающий вражду между родными братьями». Никогда не любивший брань, ругань, скандалы, Ербол в подобных случаях проявлял сдержанность. Не желая Абая ввязывать в неблаговидный скандал, Ербол предпочитал молчание, с нанесенными ему обидами справлялся сам. И если впоследствии, узнав обо всем, Абай обращался к нему с упреками - «почему не сказал мне» - Ербол опять молчал.
 
Но на этот раз Абай заметил на лице друга следы сильнейшего гнева, столь несвойственного для Ербола. Но, хорошо зная его, Абай не стал допытываться, что случилось. Догадался сам: за всем этим лежит что-то тяжелое, нехорошее. Абай вдруг начал бледнеть, лицо его стало серым. Упорно глядя на Ербола немигающими глазами но ничего не спрашивая, он вдруг резко вскочил на ноги. Базаралы и Асылбек, не постигая намерений Абая, растерянно смотрели на него.
 
- Вставай, Ербол! Поедешь со мной,- сказал он и стал поспешно одеваться. Надел короткий полушубок, туго подпоясался, взял в руку камчу и, быстро открыв дверь, выбежал в буранную мглу. Ербол последовал за ним.
 
На улице под седлами стояли две лошади, жались друг к дружке, укрываясь от ветра за высокой глиняной стенкой. Абай отвязал свою серую лошадь, отрывисто бросил другу:
 
- Не отставай! - и сам ловко запрыгнул в седло.
 
Абай стегнул коня, с места взял в карьер и вылетел за раскрытые ворота в бушующие волны бурана. Ербол поскакал за ним.
 
Жумагул сбил в одну кучу все небольшое стадо овец Даркембая и его соседей и теперь яростно настегивал их плетью, прогоняя с пастбища. Но продрогшие до костей, голодные, обессилевшие животные не хотели идти, стадо кружилось на месте и сбивалось еще теснее. Разъяренный Жумагул костерил их, грязно матерился, ругал Даркембая. Двух его спутников, которые безмолвно жались в стороне среди сугробов, атшабар словно и не замечал, они для него не существовали.
 
Несколько вконец измученных овец, выбившись из сил, бегая под плетями преследователя, упали на землю, уткнулись мордами в снег. Даркембай с яростным рычанием кинулся вперед, чтобы отбросить от нихЖумагула. Но изворотливый атшабар не давался, ловко кружась на коне около пешего Даркембая. Отскочил на другую сторону отары, носился взад-вперед и, наезжая на испуганных овец, стал ударами коленей своей лошади опрокидывать на снег непроворных беременных овец. Если несчастные животные могли бы молить о спасении, то они бы просили бы только о скорой смерти.
 
Злобный Жумагул не унимался. С того времени, как Майбасар потерял должность старшины, лишился бляхи атшабара и Жумагул. Сразу он потерял весь свой дурной пыл и задор, словно выхолощенный жеребец. «Жумагулу тяжко без нападений, драк, откупных. Он не перестает просить у Аллаха, чтобы все это вернулось к нему», -посмеиваясь, говорил известный шутник Жорга-Жумабай.
 
Но в последний год жизнь его выправилась. Опять он оказался на своем месте: его приблизил к себе Такежан, сделал своим покером. И хотя у Такежана никакой власти в степи нет и владетель он еще молодой, он со своим подручным-нокером позволяет себе многое. Особенно великое рвение и свирепость проявляет при охране своих пастбищ и угодий Не хуже самого старшины, Такежан смело обижает, притесняет, самоуправно наказывает бедные, мелкие, безответные аулы. Они избивают чабанов, угоняют скот ловят и уводят отбившихся лошадей, на их счету уже немало темных, неприглядных дел.
 
Как будто сам бог послал им в руки Даркембая! Жумагулу, давно искавшему случая хоть кого-нибудь схватить и придавить - отвести душу, случай такой представился. Ведь попался тот самый Даркембай, который больше всех был им ненавистен! Отправляя Жумагула на разборку, Такежан зычным голосом наставлял его:
 
- Помни! Всевышний отдал мне в руки Даркембая! Моего злейшего врага!
 
Жумагул пьянел от радостного чувства безнаказанности и вседозволенности. И он загонял коня в самую середину отары, раскидывая по сторонам полумертвых овец Даркембая.
 
В самую горячку его злого безумства, расходившегося пуще многодневной пурги, из крутящейся снежной метели вдруг выдвинулись и подскакали два всадника. Белые, сплошь забросанные снежной крупой, они казались посланцами ночного бурана. Жумагул не сразу их увидел, он носился по кругу, топча конем овец, и, потратив все матерные слова, начал по-черному перебирать предков Даркембая, начиная с самого дальнего пращура Бокенши. Когда подъехали белые всадники, Жумагул опрокинул на снег еще одну полумертвую ярку.
 
Подъехавшие всадники молча осадили коней перед Жумагулом, отгородив собою бившуюся в снегу овечку. Один из них одним скачком приблизился к нему и схватил под уздцы его лошадь. Жумагул взъярился и, отклоняясь всем телом назад, занес камчу.
 
Тут раздался грозный крик Абая:
 
- Раскрой глаза шире, злодей!
 
Жумагул узнал Абая. Но свой оказался хуже заклятого врага: не дав ему опомниться и слова сказать, Абай сам, с высокого замаха, перетянул тяжелой плетью Жумагула по голове. Ударил два раза. Отшатнувшись, Жумагул хотел спасаться бегством, но не мог завернуть коня - тот был крепко ухвачен за узду Абаем. Оба пребывали в яростном молчании Абай снова начал безжалостно работать плетью. Рука его была тяжела, Жумагул почувствовал это: словно удары дубиной обрушились на него. И вознамерившись лучше погибнуть, чем терпеть такое унижение, Жумагул сам решил наброситься на Абая. Но, следивший за ним, Ербол рывком бросил коня вперед и, нагнувшись с седла, взял Жумагула сзади в железные объятия.
 
В этот миг прозвучал возглас:
 
- Уа! Да поможет вам Аллах! Нашелся и для нас заступник! Не все люди - волки! Но ради Создателя - отдайте его в мои руки! - Это подоспел Даркембай.
 
Наконец-то он достал Жумагула, ухватил его за шиворот и одним могучим рывком сорвал с седла, бросил в рыхлый сугроб.
 
Абай зычным, еще звенящим от недавнего гнева голосом приказал:
 
- Гоните овец назад!
 
И замученных животных хозяева стада погнали к зимнику, к защищенному от ветра укрытию. Недалеко оказался стог сена со снежной шапкой на овершии Абай велел подогнать овец к стогу. Медленно приблизившись, овцы затем бегом кинулись к сену.
 
Но Даркембай сильно испугался. Он был напуган не только тем, что со своим стадом самовольно вторгся в чужие владния, но и тем, что его овцы потравят сено в Кунанбаевском зимнике.
 
- Е-е! Нельзя! Заворачивайте! Назад! Гоните овец от чужого сена!
 
Абай сердито прикрикнул на него:
 
- Чего ты кричишь? Пусть едят! Подгоняйте к стогу, я вам говорю! Бояться нечего!
 
Овцы, беспорядочно толкаясь, набросились на сено. Окружив стог, уткнувшись мордочками в живительный корм, замерли на месте.
 
- До утра не уходите от стога! Не тревожьте скот, пока не утихнет буран. Это сено принадлежит не только Такежану, я здесь такой же хозяин, как и он! - сказав это, Абай подозвал Даркембая.
 
- Пусть двое останутся с овцами, а ты садись на Такежанова коня и скачи по ближайшим аулам. Скажи, что послал тебя я. Все аулы, что не смогли уйти на Чингиз, у кого гибнет скот, пусть пригонят его сюда. Все, что еще может стоять на ногах и передвигаться своим ходом, направят сюда, на три пастбища в урочищах Кунанбая. Пусть захватят с собой лопаты и кетмени. Очистят снег, помогут скотине добраться до корма. Так они смогут спасти от гибели своих овец. Передай эту весть во все аулы родов Торгай, Жигитек, Карабатыр, Бокенши Будем вместе спасаться от джута. Скачи, Даркембай' Приводи сюда всех! - Так приказал Абай.
 
Когда с его поручением Даркембай вскочил на коня и ускакал, Абай наехал на Жумагула и, уперев морду своей лошади ему в грудь, угрожающе прикрикнул:
 
-Ты, негодяй и прихвостень! Чтобы это было последней твоей подлой выходкой! Понял? А Такежану передай, что если не переживет всего этого и сдохнет от злости, туда ему и дорога! Если он так силен, пусть на мне покажет свою силу, а не на тех, кто умирает с голоду! Ступай! Добирайся пешком.
 
Жумагул ни словом не ответил и, повернувшись, понуро зашагал в сторону аула Такежана.
 
Абай и Ербол направились обратно домой. Буран все еще не стихал. Казалось, он усилился, с еще большей силой хлестал по лицам ледяным бичом. Мелкая снежная крупа, сыпля в самые глаза, не давала открыть их. Применительно ветра, друзья взяли нужное направление и двинулись кЖидебаю.
 
К утру ветер стих, снегопад и буранные вихри отошли, как будто их и не было. Из-за далеких белых холмов поднялось светящееся багровое солнце. Лик его, казалось, был смущенным и удрученным. Красноватый отсвет на краях темных туч, раздвинувшихся перед ним, был тяжел и угрюм. Утро заснеженной степи вставало безжизненным. Ни единой живой души не видно было на всем белом просторе. Ослабевший ветер иногда брался за старое своими внезапными порывами, гнавшими по сугробам низкую поземку. Но заметно усилился трескучий морозец.
 
Даркембай верно оценил порученное Абаем дело. Ночь напролет он не сходилсконя. «Передайтаким же, какты...»-слова эти запали ему глубоко в сердце. И он промчался с поручением Абая по всем бедным аулам Карабатыра, Торгай, Борсак, Жуантаяк. Среди таких же, как он, были в этих аулах хозяева очагов, имущие скота всего лишь в двадцать-тридцать голов овец, и таких Даркембай не пропустил ни в одном из аулов, расположенных веером возле урочищ Жидебай и Масакул.
 
Когда в тревожную буранную ночь раздается стук в окно, жди от ночного нежданного гостя весть такую же холодную и тревожную. Однако в этот раз ночная весть, разносимая Даркембаем, оказалась радостной и обнадеживающей.
 
Обрушившийся на степь буран длился трое суток, весна сильно запоздала, пастбища завалило снегом, бедный люд готовился к самому худшему - потере всего, что нажито постоянным, неусыпным трудом кочевника. В убогих лачугах люди не смыкали глаз, вслушиваясь в жуткий буранный вой и грохот, в зловещее улюлюканье и свист ветра. Старики и старухи беспрестанно молили Создателя о спасении Те, у которых что-то еще осталось в живых, то и дело, среди дня или ночи, выходили к голодной скотине, растерянно топтались по загону. Женщины, мужчины, дети - никто не раздевался, не мог спокойно спать в холодных постелях. Всем было страшно.
 
Стоило где-нибудь из-под снега выглянуть веткам караганника, их срубали и уносили в аул. Срезали верхушки тростника-чия и охапками тащили домой. А если ничего не находили окрест, принимались выдирать камыш с ветхой крыши сарая, бросали на корм скотине. Но этот корм был все равно, что капля воды, принесенная в клюве ласточки. Из этой скудости надо было еще и выбирать: дать ли убогий корм слишком рано объягнившимся овцам, - или паре коров, от которых вскоре можно ожидать молока? А может быть, подкинуть сухой камыш единственному в хозяйстве верблюду? Но кому ни дай, все равно мало. Спасти скот - для кочевника это последняя надежда в жизни.
 
Но эту надежду бедный степняк никогда не связывал с теми, у кого было много хороших пастбищ и достаточно запасов корма. Бедняку и в голову не могло придти, что ему поможет богатый, пусть даже это и близкий сородич.
 
И вдруг в окаянную буранную ночь по аулам пронесся Даркембай, словно держа в руке горящий факел угасшей было надежды. И к утру буран вдруг стих.
 
С первыми лучами восходящего солнца безлюдье степи нарушилось. Со всех сторон к урочищам Кунанбая потянулись стада, гонимые их воспрявшими пастырями. Абай и Ербол были уже на конях. Они вышли встречать людей, пригнавших свои стада - по кучке овец, потри-четыре коровы, за которыми брели тихие, понурые мужчины, женщины, старики и дети.
 
На уцелевших овец, высохших от голода, страшно было смотреть. Шерсть их свалялась, на пожелтевших боках висели катышки примерзшего навоза. Некоторые из них падали на землю и больше не поднимались. То и дело невыносливые козы, истощенные до последнего предела, сваливались прямо посреди дороги, издавая жалкое предсмертное верещание перед тем, как издохнуть. И эти зловещие знаки - окоченевшые темные трупы животных на белых степных дорогах, отметили путь от голодающих аулов к урочищам Кунанбая.
 
Овцы выдерживают шестидневный голод. Судя по нынешнему их виду, голод довел их до крайних пределов Еще два-три дня - и падение скота было бы всеобщим.
 
Овцы не могли пробираться по глубокому снегу. Потому и пускали перед ними какую-нибудь клячонку или тощего верблюда, за неимением их - одиночных коров, которые утаптывали снег и пробивали тропинку. Обезумевшие от голода овцы на ходу жевали хвосты у еле плетущихся перед ними лошадей и коров,
 
И люди, бредущие за скотиной, выглядели не намного лучше: худые, согбенные, с потухшими глазами. На лицах стариков и молодых одинаковая нездоровая бледность голодающих.
 
Одежда на них поизносившаяся, в лохмотьях. Многие женщины и даже бородатые мужчины укутали головы всяким рваньем. Ноги у большинства были обернуты кусками войлока - вместо обуви...
 
Но дойдя до спасительных мест, эти люди хватали лопаты и сразу кидались расчищать снег, добираясь до жухлой прошлогодней травы. Все три урочища Кунанбая были богаты подножными кормами: густым тростником-чием, колючим кустарником-шенгелем, зарослями дикого шиповника. И везде, где был неглубокий слой рассыпчатого снега, под ним находили пышную прошлогоднюю траву. К полудню Абай и Ербол закончили размещение аулов по урочищам, разведя их подальше друг от друга, чтобы всем было просторно.
 
Широко разбредаясь по отведенным для них местам, скот голодающих аулов начал отъедаться, набираться сил. Число прибывших в урочища аулов перешло за пятьдесят. На пастбищах, которые Такежан как зеницу ока берег и охранял от набегов чужого скота, сейчас выпасалось более тысячи голов овец. Крупного скота было не очень много. Небольшие табунки лошадей, едва не сдохших на прежних изъеденных выпасах, широко разбрелись по всему урочищу и вкладывали последние свои усилия в то, чтобы поедать густую нетронутую прошлогоднюю сухую траву, сохранившуюся под снегом.
 
Абай встречал прибывающих, размещал их по пастбищам и, приветливо разговаривая с ними, полностью расположил их к себе. Глядя на этих истощенных людей, на их дрожащий жалкий скот, Абай пришел к тяжелым, невеселым мыслям. Народ кочевнический живет умиротворенно и безмятежно лишь в пору летнего джайлау, когда вокруг одна благодать цветущего щедрого мира. А эти зловещие дни джута явили воочию, насколько этот народ беспомощен и беззащитен, когда мир природы не щедр к нему, а равнодушно жесток. В особенности уязвим простой народ, имеющий скот лишь на пропитание: что-то около двадцати-тридцати овец, три-четыре головы крупного скота А ведь такой народ составляет решительное большинство. Из этого малого круга имущества простой кочевник никак не может выскочить, из года в год живет одним и тем же, ибо надо ему из своего стада что-то резать на котел, а что-то и продавать, чтобы приобрести необходимый инвентарь для жизни и одежду. При обычной череде жизненных дней этого скота хватает на то, чтобы существовать без особой нужды. Но в лихостные дни, как эти - в пору стихийного бедствия и сокрушительных потерь скота - выявляется вся жалкая непрочность существования кочевника. Утратить хоть часть из этого малого-необходимого, - как потом выправиться? Пожалуй, здесь для казаха заканчиваются и остаются в прошлом такие понятия, как «богатый аул», «богатые родичи». Никто не придет, чтобы спасти от голодной смерти.
 
И только теперь, когда стихийное бедствие обрушилось на людей, обнаружив всю свою беспощадность к ним, перед Абаем обнажились корни всех несчастий, бренности и трагического существования человека на земле.
 
Ему стало нестерпимо больно за своих родичей, которые, выгнав голодный скот на обильные кормом пастбища, вручную расчищенные ими от снега, сами потом залезали спасаться от холода, словно замерзшие голодные зайцы, в глубокие овраги и ложбины.
 
Абай вновь объехал людей спасаемых дальних аулов, повелевая их аксакалам:
 
- Вы ослабели и замерзли, идите в ближайшие аулы, погрейтесь. Хотя бы раз в день вам надо поесть горячую пищу. Все аулы, расположенные возле этих пастбищ, приходятся вам родичами. Почему вы не пойдете к ним? Идите, и вас накормят, не станут прогонять. Ничего не бойтесь.
 
И без того благодарные Абаю за спасенный скот, голодающие не знали, как выразить ему свою великую признательность.
 
А он, не слезая с коня, тут же скоро объехал все зимовья, располагавшиеся на трех обширных пастбищах вокруг Жидебая и Мусаку-ла. Вызывая на улицу старейшин, также и Изгутты, и уважаемых байбише, хозяек очагов, Абай давал распоряжения:
 
- Приютите голодных, окажите добрый прием родичам, пострадавшим от бедствия! Готовьте пищу во всех казанах, обязательно кормите их горячей пищей один раз в день.
 
И каждому аулу определены были голодающие, чей скот пасся на ближнем пастбище. Наконец, Абай с Ерболом поехали в аул Такежана в Мусакуле. Самого хозяина не застали. Еще ночью он, узнав от Жумагула о расправе над ним и услышав гневный салем Абая, поехал не к нему, а сразу поскакал в Большой аул в Карашокы. Отправился к Кунанбаю с жалобой на младшего брата.
 
Абай подъехал к дому Такежана и, не сходя с лошади, послал туда Ербола, чтобы он вызвал хозяйку. Вышла жена Такежана, Кара-жан, вся натянутая, бледная, стиснув зубы от злости. Это была высокая смуглая женщина, с большим носом, нравом сварливая и язвительная. Своего мужа крепко держала в руках, не давала ему воли. Еще молодая жена, но уже скаредная хозяйка, она проявила большую жадность в еде, приобрела страсть к загребанию имущества. Была весьма удачной парой для Такежана, для которого имущество, богатство стало самой главной радостью в жизни. Именно по наущению Каражан, которой не нравилась щедрость Улжан, старший сын захотел отделиться от Большого дома.
 
Известность и слава, которую Абай, несмотря на свою молодость, обрел в степи, вызывали в Каражан черную зависть. Обо всем этом ее деверь знал, и свою женге отнюдь не жаловал. Когда Каражан подошла, Абай даже не произнес обычных слов приветствия.
 
Опять он наехал конем, упирая его мордой в грудь невестки, как это делал сЖумагулом, и высказал то, ради чего приехал:
 
-Твой муж, оказывается, повез на меня жалобу. Ладно! За свою вину я всегда готов ответить. А сейчас я приехал, чтобы поручить тебе одно важное дело. Ты беспрекословно выполнишь все, что я скажу.
 
- Какое дело?
 
-Аулы, расположенные в нашей округе, погибают от голода. Там наши родичи, которые всегда косили для вас сено, рыли колодцы, пасли ваш скот, скакали куда угодно, выполняя ваши поручения. Теперь они пришли сюда, потому что попали в беду и им некуда больше деваться. Мы предоставили выгоны для их скота. До собственных зимовий им не добраться. И мы взяли этих людей на кормление. Распределили по всем аулам, мы вЖидебае приняли человек пятьдесят, а на вашу долю приходится человек двадцать из четырех аулов. Готовь для них раз в день горячую пищу!
 
- Ой, карагым, что ты! Да нам самим нечего есть!
 
- Не лги! Еще совсем недавно тебе привезли с караваном три мешка муки, да еще у тебя пять мешков пшеницы! Мясо у вас почти не тронуто, и половины не съели. Я все знаю. Так что не шучу - ты сделаешь все, как я велю, или плохо тебе будет!
 
- Ойбай! Ты хочешь заставить нас самих голодать?
 
Абай не смог дольше сдерживать гнев
 
-Да хоть сдохните вы с голоду! Лгунья! Нет, ты будешь кормить людей! Попробуй только не выполни! Я стану каждый вечер приезжать и проверять! Пока я нахожусь в этих краях, у меня хватит сил справиться с тобой! Я тебя выставлю на позор перед всеми, но заставлю сделать это! Ты поняла?
 
Абай смолк и горящими глазами уставился на нее. Рука его ухватилась за рукоять камчи. Заметив это, Каражан испугалась и не стала дальше возражать.
 
Еще ночью возле аула Такежана расположились люди Даркембая, и сегодня, подъезжая к зимнику брата, он встретил его и велел немедленно последовать за ним. И Даркембай как раз теперь и успел к зимнику. На подходе, еще издали, он услышал сердитый голос Абая. Теперь он, указывая на подошедшего громадного карасакала, вновь пронзительно посмотрел на женге Каражан и решительно объявил:
 
- Вот он, Даркембай, ему я поручил приводить сюда людей, которые будут кормиться в твоем ауле. И не только в твоем доме - устрой так, чтобы весь аул принял участие в кормлении голодающих. Кормите их хорошо!
 
Каражан на все слова Абая отвечала упорным молчанием.
 
Развернув на месте коня, Абай обратился к Даркембаю:
 
-Ты что, зятем в этом ауле приходишься? Нечего смущаться тебе! Вечером приходи с работы сюда и требуй еды! Не дадут-иди прямиком ко мне. А станешь скрывать, умалчивать-ты будешь не Даркембай, а баба настоящая! Понял?
 
Целый день промотавшись в седле, Абай с другом Ерболом вернулись в Жидебай только в поздние пополудни. У матерей их ждали Такежан и старый Жумабай. Такежан, ночью слетавший в Карашокы, привез от отца его салем.
 
Улжан пригласила Абая к себе в Большой дом. Направляясь туда, он по пути заметил большие хлопоты возле кладовых, в кухонных юртах, в подсобных домиках зимовья. Везде дымились котлы, в которых готовилась горячая пища. В трех домах были установлены большие деревянные ступы, в них женщины толкли пшеницу. Видимо, Улжан сама, без просьбы Абая, решила принять участие в кормлении голодающих. В установленных на треноги казанах варилась пшенная похлебка с мясом, из одного из них, поскольку еда уже поспела, эту похлебку накладывали в большие миски и разносили по домам, в которых устраивалось кормление голодающих. К весне, когда продукты питания уже на исходе, в любом доме трудно рассчитывать на обильное мясное угощение, поэтому-то Улжан и решила готовить пшеничную похлебку с небольшим количеством вяленого мяса. Ктому же она учитывала, что обихаживать донельзя исхудавших людей придется не день и не два, а довольно долго.
 
Первая партия едоков, человек двадцать, уже приступила ктрапе-зе в доме, что напротив Большого дома. Абай не стал заходить туда, чтобы не смущать людей, а прямо направился к матерям.
 
Зайдя к ним, Абай отдал салем Жорга-Жумабаю, а на Такежана даже и не взглянул. Кровные братья встретились холодно и отчужденно. В молчании посидели некоторое время, и старый Жумабай пересказал, наконец, послание Кунанбая. Но тот, оказалось, многого еще не знал, когда отправлял свой салем. Раздираемый злобой Такежан, ночью поспешивший с жалобой к отцу, сам не знал о том, что Абай привел в его урочище огромную толпу голодающих и всю их уцелевшую полудохлую скотину. Такежан полетел к отцу только лишь с жалобой насчет избиения Абаем Жумагула - и из-за лютого врага иргизбаев Даркембая! И только недавно узнав о новом положении вещей, Такежан едва не задохнулся от злобы.
 
Жумабай передал, что предоставление убежища Даркембаю сам Кунанбай считает неуместным. «Не будет пользы от добра, оказанного человеку, не заслуживающего его. Даркембай когда-то замышлял зло против меня. Пусть он радуется тому, что еще существует на свете. Если Абай хочет творить добро, пусть делает это в отношении людей, благосклонных к нам. Но не смеет вступаться за этого человека! Пусть отправит его туда, откуда он пришел».
 
Абай не воспринял отцовых слов. Но и пространного ответа давать не стал.
 
- Отец говорит, что он правоверный мусульманин и всем хочет делать добро. Истинная вера учит: окажи помощь людям, испытывающим нужду и горе. Пусть отец не во всем верит Такежану. А я дал уже слово бедствующим людям и отступиться не могу. Пусть отец не сердится, но даст мне благословение на доброе дело, - сказал он Жумабаю.
 
Такежан, едва сдерживавший себя, взорвался при последних словах брата и вскричал:
 
-Ты! Раз считаешь себя святее суфия, то надень чалму на голову и собирай по аулам милостыню для Даркембая!
 
- Понадобится - и милостыню буду собирать! Чтобы спасти людей от смерти, можно и жизнью своей пожертвовать! Ноты этого не поймешь!
 
- Ну, так иди! Иди попрошайничать в народ!
 
- Но прежде чем идти просить милостыню, я сначала раздам все, что сам имею! И вынесу из твоего очага все, что ты имеешь!
 
-Аты уже и успел вынести немало! Кроме этого Даркембая, зазвал толпы нищих чабанов! Ты хочешь разорить не только себя, но и всех нас, остальных! Наверное, желаешь и матерей своих обречь на голодную смерть!
 
Абай грозно сверкнул глазами на брата.
 
-Ты... Ты даже не достоин заботиться о наших матерях, понял? Мои матери не такие, как твоя баба Каражан, словно сурок забившаяся в свою нору. Ее жадность душит, а мои матери умеют делиться с людьми. Никогда не хмурят брови, деля испытания наравне с другими. Я спасаю голодающих потому, что передо мной пример моих матерей, матери мне внушили так сделать. Они несут к тем, кто нуждается, все, чем могут поделиться, они всегда дают приют бездомным... Аты со своей Каражан - вы даже не должны считаться людьми, воспитанными моими матерями, стоящими к ним близко. - Так сказал Абай и уничтожающим взглядом уставился брату в глаза. Слова Абая были жесткими, тяжелыми, вескими, -словно разгневанный отец отчитывал сына.
 
Ответить Такежану не дозволила рассерженная Улжан.
 
- С тебя хватит, слышали уже! И вы оба - перестаньте бесконечно перечить друг другу, - остановила она спор сыновей. - Затем повернулась кЖумабаю и сказала: - Аты, пожалуй, возвращайся скорее назад. Абай, оказывается, зазвал здешних родичей, пропадающих от голода и холода. Ну, что же, и мы, матери, готовы поделиться, чем можем. В этом никакой беды не вижу. Пусть там, у себя, не волнуются за нас. Мы отдаем свое, и пусть ничто не принижает чести и достоинства моего сына. Он позвал людей, дал им слово помочь, значит, так тому и быть.
 
Такежан, хотя и смолчал, словно бы добровольно закрывая спор, однако словам матери Улжан не внял. Отвернулся с угрюмым видом, показал всем затылок, натянул на голову тымак и собрался молча уйти. Улжан бросила на него суровый взгляд и сказала не свойственным ей жестким тоном:
 
- Е! Не забудь передать салем жене Каражан! Пусть не обижает голодных, несчастных людей, привечает их и хорошенько выхаживает И не смеет беситься от злости! Перед нею не скот, а люди! Пусть шире откроет свои глаза! - Так сказала на прощанье Улжан.
 
Такежан и Жорга-Жумабай ушли. Но они не сразу уехали. Быстренько объехали все три пастбища, осмотрели пасущийся скот, прикинули примерно его количество, с тем и отбыли в Карашокы. Теперь новые жалобы Такежана отцу будут намного серьезнее и значительнее.
 
Прием столь многочисленного поголовья скота на свои урочища, спасение и кормление такого числа голодающих - это было делом чести не для Абая и его матерей. Такое дело должен был совершать сам Кунанбай, волостной старшина, владетель огромного кочевнического достояния и обширных степных земель.
 
Действия Абая были доложены Такежаном как недопустимая вольность и как дерзкий вызов отцу. Кунанбай, являвшийся в этих краях полноправным хозяином, непререкаемым властителем, почувствовал себя после доклада Такежана и Жумабая сильно задетым самовольством Абая.
 
Заметив признаки надвигавшейся грозы на лице Кунанбая, Такежан тихо радовался. Он ждал, что теперь на голову Абая обрушится жестокая гроза. Но Кунанбай, даже не взглянув на него, ничего не стал говорить при нем, лишь коротко бросил: «Надо запретить».
 
Потом он, отправив этих двоих, позвал к себе Жакипа. Такежану сказал: «Можешь возвращаться к себе».
 
И уже на следующее утро Жакип, сидя в доме Зере, передавал Абаю салем его отца.
 
От отца приходил уже второй гонец, и на этот раз это был не кто-нибудь, а самый близкий Кунанбаю человек, его старший брат Жакип. Ему поручались важные и сложные дела. Обычно в дальних и ближних от Кунанбая аулах узнавали о степени важности его поручений по тем гонцам, которых он назначал развезти послание. Например, если дело касалось простейшего «найти, привести, пригнать» -посылались исполнительные атшабары вроде Карабаса или Камысбая. Если дело касалось «оповестить, разгласить указ» - в ход пускались Изгутты, Майбасар. Если же - «втолковать как следует и заставить подчиниться», то посылался Жорга-Жумабай. Иногда с подобными поручениями ездили Кудайберды, сам Абай. Но при необходимости «напугать, нагнать страху, подавить» - на эти важные дела посылался упорный и неотступный Жакип. Его также отправляли и на разные весьма значительные сходы, где решались межродовые споры. Ну а если дело шло о чем-нибудь самом горячем, но требующем хладнокровного решения, да еще в присутствии большого собрания представительных аксакалов-ехал сам премудрый Каратай.
 
В этот раз приехал Жакип. Судя по тому, в каком порядке менялись посланники, Абай понял, что приказы из Карашокы будут все серьезнее, и был готов ко всему. Холодно встретив Жаки па, Абай с сумрачным видом сел перед ним, чуть боком к нему, и приготовился слушать.
 
Прежде чем передать послание Кунанбая, Жакип привел несколько доводов. Он говорил слова, исходящие вроде бы от себя, но Абай знал истинные их истоки. Он давно научился различать суть и смысл отцовских посланий, от кого бы они ни исходили. По словам Жакипа выходило, что есть дела, которыми ведает только отец, и есть дела, по силам и в разумение сыну. Надо их различать. Но дела отцовские всегда на благо сыну. Невнимание к отцу, непослушание и самовольство не красят сына.
 
Его избитые слова не затронули Абая. Есть же отцы, которые думают не только о сыновнем послушании, но о будущем сына и берегут его доброе имя. Хотят, чтобы дети их сами завоевали себе почет и уважение. Так он подумал, а вслух сказал:
 
- Есть такие отцы, которые не навязывают свою волю сыну, не взваливают на его плечи одни только свои дела и заботы...
 
Ничего не ответив на это, лишь покосившись в сторону Абая, старый Жакип продолжал:
 
- Если уж оказывать помощь и пускать под свой кров кого-то, то следует быть разборчивым. Привечать надо те аулы, которые попали во временные затруднения, у которых достаточно скота, и людей у них много. Им поможешь - и они когда-нибудь смогут пригодиться. А прочих, всякую эту голытьбу - для чего кормить? Да они, навалясь всем скопом, не смогут отплатить даже одной ляжкой тощей клячи, одним горбом верблюда! - Таким было мнение отца, и Жакип наконец его высказал. Но ведь почти то же самое высказал в первом салеме и приезжавший Жумабай.
 
На Абая подобные доводы не возымели действия. То, о чем с такой убежденностью говорил Жакип, было столь же отвратительно для Абая, как соображения выгоды между сватами, женящими своих детей.
 
Абай не стал даже возражать или оспаривать. И тогда Жакип заговорил строже, стал давить жестче.
 
- Разве ты хозяин скота, владелец земли? Разве твоим трудом нажито все это достояние? Ты что, дорогой, хочешь таким образом разбазарить все и разорить своего отца? А если завтра сдохнет весь скот, по всем нашим аулам пройдет мор - чем ты думаешь кормить своих матерей?
 
Это было уже не ново. Но отвечать Жакипу так же, как Абай отвечал Такежану, было нельзя
 
-Ладно, вы правы. Я разбазариваю достояние матерей, тем самым совершаю зло, - усмехнулся Абай. Оглянулся на Зере и продолжил. - Но ведь она приходится матерью не одному мне! Она мать и для моего отца! Выходит, что настоящий-то хозяин всего достояния и владений не кто-нибудь, а она! Так давайте теперь узнаем ее мнение! Послушаем, что она скажет.
 
Абай подполз к бабушке поближе. Она что-то выглядела сегодня неважно, маленькое бледное лицо заострилось, морщин на нем как будто бы прибавилось. Сидела, отрешенная от всего. Когда ее любимый Абай приблизился к ней, она привычным движением высвободила из-под платка свое большое белое ухо и подставила внуку, приготовившись слушать. И внук накричал всё в ее тугое ухо, рассказал коротко, но внятно, что случилось. И после рассказа молча уставился на нее, взглядом своим вопрошая, как она все это расценивает. Внук глазами давал ей знать, что только ее единственное мнение важно для него.
 
Зере протяжно вздохнула, пожевала губами. Затем, нахмурившись, обернулась к Жакипу и молвила:
 
- Передай мои слова сыну! Мне недолго осталось жить на свете. Неужели я должна под конец жизни увидеть, как вокруг меня умирает множество людей, мрёт от голода и холода? Неужели мне суждено увидеть еще слезы беспомощных и обездоленных сирот? Нет, лучше я сама попрошу у Бога: «Скорей забери меня!» А ведь тех людей, которые придут на мои похороны, на жаназа, придется кормить на поминках! Или вы их прогоните? Нет, скажите вы ему, не прогоните! Пусть считает, что сегодня он кормит тех, которые придут ко мне на жаназа. Пусть не трогает. Не гонит никого. - Так сказала Зере
 
При этих словах старой матери Жакип совершенно растерялся, сидел, потупившись, не произнося ни слова
 
Абай же расстроился, что его бабушку так сильно огорчили и опечалили. И он решительно высказался перед Жакипом:
 
- Если вы и на самом деле душой болеете о нашей матери, то не подталкивайте ее к мыслям о смерти! Я не позволю прогнать никого из тех, кого уже приютил!
 
Жакип, хотя и был пристыжен словами Зере, но на прощание все же злобно куснул Абая:
 
- Что ты такое несешь, голубчик мой? Как смеешь так упрямо перечить старшим? Мне не нравится, карагым, ход твоих мыслей. Ты бы попридержал свой язык!
 
Абай тоже не мог уже успокоиться.
 
- Ладно, вам объяснять я больше не буду. Вы и так, разумеется, все отлично поняли. Здесь сидят не голопузые младенцы. Пусть там, у вас, наслаждаются новым счастьем, но и нам не мешают жить так, как мы хотим!
 
Никогда еще Жакип не встречал в Иргизбае человека, который осмеливался так резко осудить Кунанбая. И это был его сын!
 
-Довольно, карагым! Не желаю слушать! Это как же ты осмелился?. Да таких слов я даже не смогу передать твоему отцу! Ужасные слова! Уай, любого иргизбая дрожь проберет, как только он услышит подобные слова! - и с этим Жакип вскочил с места.
 
И на самом деле последние слова Абая имели особенный смысл. В них он дерзновенно напомнил об одном - из ряда вон выходящем - поступке Кунанбая, совершенном этой зимою...
 
После Жакипа никто больше не приезжал от отца в Жидебай. В другое время, при иных обстоятельствах переговоры так просто не закончились бы и имели самые тяжелые последствия. Причиной же такого легкого исхода послужил самый неожиданный для семьи поступок ее главы.
 
Уже месяца два Абай, Улжан и остальные в доме Зере находились в большой размолвке с Кунанбаем. В свой уже почтенный возраст - ему было больше шестидесяти лет - он в эту зиму обзавелся молодой женой. В Жидебае он поселил Улжан и Айгыз, в Карашокы при нем была байбише Кунке, а он взял еще одну токал - девушку семнадцати лет, по имени Нурганым. О своем намерении жениться на такой молоденькой - а Нурганым была моложе Абая - Кунанбай не открылся никому из своих, и в брачные переговоры был посвящен один только премудрый Каратай.
 
Получилось так, что прошлым летом у Каратая умерла жена. Однажды при встрече Кунанбай спросил у него:
 
- Дорогой, ты не думаешь жениться? Или так и будешь ходить бобылем?
 
Разумеется, Каратай уже думал об этом, но пришел к неутешительным выводам.
 
- Е, Кунанжан, зачем мне баба, когда с годами я уже сам стал как баба? - отшутился он.
 
Но Кунанбай не отставал от него.
 
- Каражан, айналайын, это не так! Когда ты молод, силен, каждая встречная красавица твоя, хотя она и не при тебе. А к старости лучше ее иметь при себе, рядом. Именно теперь тебе как никогда нужна молодая жена!
 
И он женил-таки любомудрого Каратая. Но, женившись, тот начал теребить самого Кунанбая: «Если слова твои верны, то почему бы и тебе не взять молодую красавицу? Тебе такая жена тоже нужна! Все нажитое ты раздал детям, жены твои заняты своим потомством и самими собой, а ты остался одинок! Тебе нужно, чтобы рядом веяло свежестью молодого тела, чтобы молодое существо заботилось только о тебе!
 
Недолго после этого разговора они, перебрав многих, нашли девушку в невесты Кунанбаю. Ею стала Нурганым. Это была дочь Бер-дыхожи, что из рода Хожа.
 
Бердыхожа был не из рода Тобыкты, он происходил из Сыбан и раньше проживал в горах Аркат. В степные края Сыбан перебрался не так давно из Туркестана. Во время долгих кочевий, на путях из гор в степи, Нурганым и росла, сидя в кебеже, - в коробе для перевозки грузов на верблюдах. С Кунанбаем и Каратаем был Бердыхожа в добрых отношениях, Кунанбай с уважением относился к этому просвещенному человеку.
 
Со временем многие из Сыбан ушли обратно к Туркестану. Они не смогли привыкнуть к кочевой жизни в степи, к тому же заявили -«Не хотим жить в краю, попавшем под власть белого царя». Постаревший же Бердыхожа, имевший множество детей, не захотел возвращаться и остался жить здесь. Он стал уважаемый хожа во всем Тобыкты и среди тех из Сыбан, которые остались жить в степи. Был нравом суров, резок, славился как человек открытых, прямых суждений во всем, испытавший многое на своем веку. Мулла он был отменный, знал религиозное учение и устав как никто другой - и по этим качествам был высоко оценен Кунанбаем, обласкан им. Он частенько приглашал погостить к себе и самого Бердыхожу, и его сына Бурахана. Во время одной из поездок в Каркаралинск Кунанбай включал его в свою свиту. Кунанбаю всегда нравились джигиты видные, крупные и статные, такие как Бурахан. Как-то, залюбовавшись им, Кунанбай заметил: «Собрать бы в одном месте человек сто наших самых видных джигитов, да посадить бы среди них Бу-рахана - может быть, в сравнении с ним, нашелся бы хоть один не хуже него из наших молодцов?» А из среды своих батыров, тобыктинцев, Кунанбаю очень нравился рослый красавец и силач Базаралы. Во времена примирений и добрых отнощений с Жигитек, Кунанбай частенько и непременно лестно отзывался о Базаралы.
 
Младшая сестра Бурахана, красавица Нурганым, еще не была засватана. Несмотря на юный возраст, Нурганым была рослой, прекрасно сложенной, вполне зрелой девушкой, излучающей молодую радость и здоровье. В глаза бросались ее волнистые, густые, обильные черные волосы и красивый овал лица. В ее больших, широко и радостно открытых глазах так и пылал огонь скрытой страсти и могучего жизнелюбия.
 
По совету Каратая, Кунанбай, приняв решение, немедля отправил сватов к Бердыхожа. Тот от неожиданности растерялся: никогда не имевший в своей семье токал, он пришел в ужас. К тому же Нурганым была его любимым чадом, которое он баловал и холил, прощая дочке все ее шалости и озорство, на что она была весьма горазда. Выслушав послание Кунанбая, отец девушки сгоряча так сразу и выпалил:
 
-Да как это я отдам свое дитя этому старику Кунанбаю!
 
Но его сыновья, во главе со старшим Бураханом, как следует насели на него, и в течение трех дней сломили волю старого отца, он дал согласие. Бурахану очень уж хотелось породниться с великим Кунанбаем, отдав ему в младшие жены свою сестренку. Неоднократно бывавший в гостях у Кунанбая в его ауле и каждый раз уезжавший с богатыми подарками: однажды получивший даже скакуна из Кунанбаевского завода, собственно, это он, Бурахан, помог Кунанбаю заполучить Нурганым. Услышав о согласии Бердыхожи, Кунанбай немедля отправил весь немалый калым и в ту же зиму привел в дом новую токал. Первую весточку об этом Улжан и Айгыз получили через быстрого гонца от Кунке.
 
Уже давно Улжан и в мыслях своих не ревновала мужа. Слава Богу, родила и вырастила четырех сыновей ему, успела стать бабушкой их детям, давно уже остепенилась и успокоилась. Теперь почтенная Улжан не воспринимала Кунанбая как супруга. Все чувства к нему остыли. Он - отец ее детей. Он стал для нее чем-то вроде одного из близких родичей, с кем связывала ее долгая совместная жизнь, такая мучительная и печальная порой.
 
И все же она была против новой женитьбы Кунанбая. Вызвав Жор-гу-Жумабая, велела свезти Кунанбаю салем: «Если хоть раз пожелал бы прислушаться к нашему мнению, то лучше не женился бы. Не породил бы многие обиды. Устыдился бы своих детей, которых он тоже обидел».
 
О новости Улжан рассказала Абаю. Абай воспринял весть с отвращением Сурово и жестко обличил отца в глазах матери: «Пусть не ожидает впредь уважения от нас. Своим поступком он хочет, наверное, показать всем нам, как чужды мы ему и как далеки от него. Выходит, он всех своих родственников ни во что не ставит! Почему не посоветовался со своей матерью? Почему не поговорил с вами, со своими спутницами по жизни? Почему, наконец, не подумал о нас, женившись на девушке моложе своих сыновей? Кто она для нас теперь? Я стыжусь и не признаю ее! А его обвиняю! И ты не поддавайся ему! Он же нас и за людей не считает! Если хочется ему броситься в огонь, пусть бросается один! Пусть знает, что он нанес нам глубокую обиду! Так и передай ему от меня!».
 
Услышав послание Улжан, Кунанбай стал обращаться к Кунке; ласковым голосом старался ее улестить: «Пусть другие по глупости своей свары затевают, а ты, моя самая верная жена, не станешь им потакать, а будешь на моей стороне!»
 
Кунке всегда была склонна к мелочным расчетам, не была чужда корысти. У второй жены Улжан много детей. Их особенно любит и защищает старая мать Зере. В завистливой душе своей Кунке радовалась, что Кунанбай постоянно недоволен делами аула Жидебай. И ей тоже многое не нравилось из его порядков. Особенно не выносила она широкое хлебосольство и гостеприимство дома Улжан, приносившую той заслуженную славу доброй хозяйки среди многочисленных родичей и соседних дружественных родов. Про очаг Улжан она думала в постоянной тревоге: «Они со временем возьмут численностью. От наследства отхватят самый большой кусок!» - и заранее ненавидела ее, завидовала ей. Намерение Кунанбая жениться новым браком взбудоражило всю семью, другим женам это не нравилось, и поэтому Кунке сообразила, что этим надо воспользоваться. Первой ее мыслью было протестовать, однако она решила посмотреть, как к этому отнесется Улжан. Если та даст согласие, а Кунке запротестует, положение ее ухудшится, и она потеряет благорасположение супруга... Поэтому Кунке решила выждать и послала к Улжан скорого гонца. Оттуда быстро пришел ответ: Большой дом не только не соглашался, но резко осудил Кунанбая. Вот тогда и стала Кунке чернить Улжан в глазах мужа, делая вид, что полностью приняла его сторону.
 
Показывая ему, что она и на самом деле была для него самой разумной и верной женой, одобрила Кунанбая.
 
- Привози Нурганым прямо ко мне, - радушно пригласила она. -Пусть живет у меня. А Улжан ей не даст житья! Изведет ее! - И все получилось по ней. Кунанбай привез Нурганым в Карашокы. Зато в продолжение двух месяцев он совсем не появлялся в Жидебае. И в те дни, когда Жумабай и Жакип ездили туда на переговоры с Абаем, Кунанбай все еще был в состоянии размолвки с Большим аулом.
 
В конце разговора с Жакипом Абай затронул именно эту семейную рану. Абай не захотел сдержаться и нанес неожиданно меткий, сильный удар. К этому добавилось бедственное положение голодающих родичей. Два тяжелых переживания сошлись в его сознании и привели его к открытому бунту против отца.
 
Прошло всего пятнадцать дней, но они протянулись словно несколько месяцев. Самый конец зимы обрушился на людей жутким бедствием джута. Невероятно тяжело прошло начало апреля. И если обычно апрель считается месяцем первых зеленых побегов, то на этот раз он принес с собой мор и голод. Время это запечатлелось в памяти народной как «джут последнего апрельского снега» или «весенний джут».
 
Через пятнадцать дней после того как пострадавшие от джута получили приют в урочищах Кунанбая, вдруг резко потеплело. Подул теплый южный ветер. Месяцем раньше этот ветер был бы встречен людьми радостным возгласом: «Вот и весна пришла!» Но в этом году радость оставшихся в живых была одна - что они уцелели после такого страшного бедствия.
 
Избавившись от запретных приказов Кунанбая, Абай и Улжан полностью отдались заботам о спасении голодающих и их уцелевших стад. Целыми днями не сходивший с седла Абай совершенно исхудал, лицо его обветрилось и потемнело.
 
Однако его добрые старания и благие труды не оказались напрасными: были спасены около полуторы тысячи овец и все поголовье крупного скота пятидесяти аулов.
 
2
 
Теплые весенние ветры быстро растопили снег в степи. Вскоре не только очистились от снегов равнинные пастбища, но и на склонах высоких холмов предгорья появились темные проплешины. Безвременно задержавшийся снег торопился теперь как можно скорее растаять. Наступила пора, о которой в народе говорят: «Земля пробудилась после зимней спячки».
 
И солнце разгорелось сиятельно, по-весеннему, а по небу быстрыми вереницами побежали караваны белых кудрявых облаков. Народ, тесно набившийся в зимники Жидебая, заспешил обратно к своим оставленным зимовьям. Начинался весенний окот, уже были случаи появления первых ягнят. Люди, нашедшие приют и спасение у родственников, должны были теперь позаботиться о том, чтобы провести массовый окот и сохранить весенний приплод уже на своих зимовьях. Быстро собравшись, пришлый народ всего за пару дней вернулся на свои прежние места.
 
Бесконечные слова самой искренней благодарности звучали из уст старых и молодых, покидающих спасительный приют в ауле Зере и Улжан.
 
После того как гости покинули их аулы, Улжан открыла своим домашним, что выбраны и съедены все зимние запасы мяса. В тот же день пришел старый чабан Сатай, который обрисовал хозяйкам удручающую картину всех потерь аула.
 
Не очень удачной оказалась отчаянная работа по очистке снега на пастбищах для ослабевших в дни джута спасаемых овец. Таким способом удалось спасти далеко не всех овец - около двухсот голов за эти две недели все-таки пали на плохо расчищенных ослабевшими людьми снежных полях. Абай видел трупы животных, с каждым днем скапливающиеся все больше на пастбищах вокруг зимовья, однако ничего не говорил об этом матерям в Большом доме, чтобы не огорчать их.
 
Из пяти-шести аулов, являвшихся хозяевами этих пастбищ, падеж в собственных стадах наблюдался только вЖидебае, а в Муса-куле у Такежана не было никаких потерь.
 
Размер поражения по джуту определяется не только количеством погибшего скота в зимовьях. Когда сошел снег, земля стала подсыхать, вернулись с дальних выпасов лошади. По виду табунных коней сразу можно было понять, что на их долю также выпали тяжелейшие испытания. Медленным ходом, за несколько дней доплетясь до Жидебая, табуны Кунанбая оказались значительно поредевшими. Ате лошади, что уцелели, выглядели неузнаваемо жалкими. Знаменитые крутогрудые жеребцы из Кунанбаевских косяков и матерые кобылы-производительницы, наедавшие жир на отгульных пастбищах, до жути истощали и превратились в живые скелеты. Шерсть на них потускнела, по-дикому отросла, взлохматилась и сбилась в колтуны. Ноги как-будто вдвое вытянулись, обвились вздутыми жилами и обросли громадными костистыми мослаками.
 
И странный, зловещий, непривычный вид конского табуна являла та картина, что не видно было среди уныло и бесшумно бредущего табуна ни одного жеребенка. По всей округе Причингизья уцелела лишь часть косяков Кунанбая, а также выжили немногие лошади остального Иргизбая. Кое-что сохранилось из конского поголовья табунов Суюндика, Байсала и Байдалы.
 
Плетясь друг за другом, кони бесконечно длинными рядами шли постели, медленно тащились к своим зимовьям, напоминая шествие душ грешников в Судный день, как это представляется в священных книгах.
 
Кунанбай, Байсал и другие владетели сохранили свои табуны, всю зиму неустанно посылая гонцов к табунщикам, заставляя их перегонять лошадей с места на место, занимая пастбища малочисленных слабых родов по всей большой округе. Благодаря этим неусыпным заботам самые сильные баи сохранили основной костяк конского поголовья. Теперь, пережившие весенний джут лошади отъедятся на открывшихся из-под снега пастбищах, наберутся сил, полностью оправятся. Можно сказать, что они спасены.
 
Совсем другое положение было у других, слабых. Если бы у них сохранилось столько лошадей, сколько у сильных баев Тобыкты, то можно было бы посчитать, что джут ничего лишнего не унес. Если у всехтобыктинцев уцелело до тысячи голов лошадей, то у родов Торгай, Жуантаяк, Топай, Бокенши и Жигитек сохранилось всего по со-рок-пятьдесят, семьдесят-восемьдесят лошадей.
 
Именно эти числа яснее всего рисуют картину последствий стихийного бедствия, ужаснувших народ и навсегда оставшихся в его печальной памяти. В дни апрельского джута каждый род, каждое племя, каждый человек были озабочены собственным выживанием. Почти прекратились сообщения и встречи между людьми. По степи словно пролетел губительный, страшный ураган. У кочевников был один вопрос, равный вопросу о самой жизни и смерти - как спасти от холода и повальной гибели до предела истощенный скот?
 
Вскоре после джута аул Жидебай был полностью избавлен от ухода за лошадьми: Кунанбай велел отгонять косяки на Чингиз и полностью взял на себя все заботы о них.
 
Но вот дни вовсе потеплели. Проклюнулась первая зелень в степи. О прошедшем джуте и страшном море теперь напоминала только густая трупная вонь, отравившая воздух вблизи Жидебая. Сотни гниющих палых животных валялось на пастбищах вокруг аула, создавая угрозу заражения какой-нибудь страшной болезнью. Опасаясь этого, Улжан повелела аулу быстро уложиться и откочевать подальше от зимников, перебраться в другие места на свежий воздух и жить в юртах. Но имено в эти дни занемогла старая Зере.
 
Болезнь старенькой матери, только начавшись, сразу же резко пошла на обострение. Она слегла, силы быстро покидали ее, она лежала с закрытыми глазами, тяжело дышала.
 
Сильно встревоженные Абай и Улжан не отходили от Зере, ухаживая за нею. Они старались не допускать посторонних до больной, чтобы не утомлять ее. На вторую ночь Улжан стала терять надежду на выздоровление свекрови. Даже не посоветовавшись с Абаем, она послала человека в Карашокы. Под утро Зере пришла в себя, открыла глаза и в последний раз взглянула на сноху и любимого внука, которые сидели перед ней после бессонной ночи бдения. Абай с надеждой, пристально всмотрелся в ее глаза. Угасающая старенькая матерь поведала взглядом, что хочет что-то сказать. Абай этого не понял, но поняла Улжан. Тогда оба они пригнулись к ней и стали слушать. Зере начала шептать...
 
Хотя силы ее покинули, но разум был ясен, только голос ее был слишком слаб.
 
-Сумела ли я... показать вам что-то хорошее в жизни... Научила ли... заветным словам, когда могла говорить и слышать... Не знаю... Теперь что поделаешь... Ничего... Сил больше нет... Чего смотрите на меня? Чего ждете? - Так сказала матерь многих перед своей кончиной, мучительно напрягаясь, затем смолкла. Глаза ее закрылись.
 
Никто уже ничего больше не ожидал услышать от нее. Абай приложил обе руки к груди и почтительно склонился у головы бабушки. Потом выпрямился, взял ее руки в свои и, плача, нежно прижал их ладонями к своим щекам. Потом поцеловал эти маленькие дряхлые руки, и несколько капель его слез упали на ее прозрачные ладони. И тут старушка снова открыла глаза и шепотом сказала:
 
-Жаным... карагым... солнышко мое... единственный... - Посмотрела в сторону Улжан, прошелестела едва слышно: - Береги ... мать!
 
Потом замолчала, отдыхая, и вновь заговорила слабым шепотом:
 
- Один у меня сын... Слава Аллаху, он сможет... пусть бросит горсть земли на мою могилу.
 
Эти слова она произнесла очень внятно и отчетливо. Закрыла глаза и больше не сказала ни единого слова. Абай сразу понял, что это она говорила о Кунанбае. И Улжан, когда она говорила, кивнула головой, обещая: «Все поняли. Исполним».
 
Любимая, почитаемая всеми, матерь рода Зере скончалась, не дожив до рассвета нового дня.
 
Безмолвные, опустошенные великой скорбью, не отводя печального взора от лица усопшей Зере, сидели возле нее Абай и Улжан. Оба они, каждый ушедший в свое горе и в свои думы о только что ушедшей в иной мир старой матери, до утра не перемолвились ни словом, отрешенные от всего окружающего мира и друг от друга.
 
В жизни Абая это была первая смерть близкого человека. Лицо умершей Зере, покрытое смертной бледностью, застыло в благостном покое. Казалось, что, наконец, она достигла того, к чему стремилась всю жизнь. Смерть для нее была не мучительным уходом из жизни, а блаженным объятием вечного покоя.
 
С восходом солнца были направлены гонцы-вестники во все окружающие Жидебай аулы. Очень скоро пришли стар и млад, привели детей. Снохи, молодки - вся женская часть дома горевала тихо, не шумно, проливая молча слезы. Пришли опечаленные соседи, чабаны, также скорбели молча, лишь тяжело вздыхали.
 
Еще до обеда успели прибыть родственники из Карашокы, с Чингиза. Первыми с утра подъехали Кунанбай, Кунке и все их домочадцы. К полудню прибыли посланцы всего Иргизбая. Хотя и восприняли смерть Зере как великое горе всего рода, но люди не оплакивали ее шумно, не голосили. Совершали все обряды в благопристойной тишине.
 
На следующий день, к часу отправления жаназа, заупокойной молитвы, прибыли полностью и те пятьдесят соседей-бедняков, что спасались во время джута в доме Зере Ее похоронили со всеми полагающимися почестями при стечении огромного количества людей, прибывших из самых разных аулов округи.
 
Кунанбай и Кунке и остальные родственники оставались до семидневных поминок в Жидебае.
 
Абаю было тяжко от такого столпотворения в связи со смертью, похоронами бабушки и последующими обрядами. В дни скорби Абаю ни с кем не хотелось общаться, и он стал вслух читать Коран, исполняя обязанности муллы. В продолжение траурной недели он прочитал весь Коран два раза. И однажды в обеденную трапезу ему сказал Кунанбай:
 
-Ты что-то медленно читаешь Коран.
 
Абай ничего не ответил. Делая свое замечание, Кунанбай имел в виду, что другие муллы на похоронах читают быстро, скороговоркой, и успевают за неделю повторить Коран и по три-четыре раза. Но Абай не стал объяснять, почему он читает не спеша, хотя мог бы читать и скоро Чтобы на душу бабушки снизошла Божья милость, Абай решил читать Коран с самым искренним чувством, не торопясь, проникаясь глубоким благоговением к священным словам. А порой он смолкал, подолгу задерживался над некоторыми сурами, проникаясь новым их смыслом, вдруг открывавшимся ему. Такое чтение было выражением его благоговейного отношения к душе почившей бабушке. Проявлением сыновней скорби по ее священному успению. Его молитвой и выражением бесконечной благодарности и признательности бабушке за ее жизнь, за ее материнскую любовь, доброту и великую человечность.
 
За семь траурных дней, в минуты, когда Абай оставался в доме наедине с матерью Улжан, она многое рассказала ему о своей жизни рядом с Зере. И Абай слушал ее с радостным, благодарным чувством.
 
- Твоя бабушка, светлой памяти, была истинно добродетельной матерью! Если бы не ее мудрые наставления и добрая забота, я стала бы, наверное, забитой, мелочной, жестокосердой хозяйкой этого дома Мы с тобою, сынок, оба в неоплатном долгу перед нею. Нам теперь уже остается возносить благодарность святому ее аруаху. Воздадим, как должно, все почести нашей доброй матери!
 
И только теперь Абай впервые заметил, как сдала и постарела его родная матушка. На ее добром, милом, бесконечно дорогом для него лице читались следы тяжелых раздумий, тайных печалей и горестей. Все сказанное Улжан сын воспринял с глубоким волнением. Ничего не молвил в ответ, только согласно и благодарно кивнул головой.
 
По отправлении семидневных поминок и после совершения поминальной молитвы Кунанбай и его окружение покинули Жидебай.
 
Вскоре начались обычные для кочевников весенние переселения на джайлау. До самых сорокадневных поминок Абай никак не мог выйти из состояния безысходной скорби по бабушке, единственно, на чем он забывался, были порожденные печалью и горем стихи, посвященные любимому другу и человеку на этом свете - покойной бабушке Зере. Стихи приходили к нему, когда он, гонимый тоской и болью душевной, верхом на коне прогуливался по степи, взбирался на холмы.
 
И еще одна жестокая, ранее ему неведомая, сердечная боль мучила его в эти дни. Взбираясь на горные урочища Чингиза, он увидел всюду опустошительные следы недавно прошедшего народного бедствия. Большие, многолюдные аулы, еще недавно кипевшие жизнью, нынче стояли почти пустыми. Если раньше пастбища кишели пасущимся скотом, теперь лишь кое-где виднелись редкие кучки животных, численностью в пять-десять голов.
 
По малочисленности уцелевшего скота, многие аулы объединилсь, чтобы кормиться и выбираться из нужды сообща. Прекрасные, просторные урочища с большими пастбищами остались безлюдными, пустыми, без пасущегося на них скота. Да и людские души остались пустыми, безрадостными. Потеряв всякую надежду, многие пошли по знойным степным дорогам - попрошайничать. И Абаю зловеще представлялось, что это со смертью матери народа, Зере, сам народ свалился в тяжкой болезни, от которой никак не может выправиться...
 
Видя все это, Абай все больше погружался в темные глубины непроглядной, безысходной печали. Глубокое безразличие ко всему охватило его, Абая не радовали ни одежда, ни конь, ни еда. Избегая общения с кем бы то ни было, он становился все более угрюмым и замкнутым. Беспредельная скорбь по бабушке Зере слилась в его сердце с болью за народ, который оказался столь же уязвимым перед смертью, как и его старенькая, сухонькая матерь.
 
Подошли сороковины по смерти бабушки Зере. На джайлау со всех аулов собрались люди, чтобы в последний раз помянуть великую матерь рода и воздать ей подобающие почести. Улжан заметила в эти дни, насколько осунулся и потускнел Абай. Казалось, он был не в силах вырваться из круга черных дум, изводящих его. После отправления тризны, когда весь народ разъехался, Улжан решила поговорить с сыном.
 
- Вижу, ты весь в своих тяжелых думах. Мучаешь себя, не замечаешь, как они губительны. Негоже молодому джигиту так изводить себя горем, это ни к чему хорошему не приведет. Возьми себя в руки. Пригласи Ербола, садитесь на коней - и поезжайте по аулам, развейтесь немного! - Так говорила Улжан.
 
Вскоре приехал Ербол, привез весточку от Асылбека, сына бая Суюндика Верный дружбе и устоявшемуся между ними чувству взаимного уважения, Асылбек хотел видеть у себя в гостях Абая. «Слышал, Абай не выходит из дома с тех пор, как скончалась его бабушка. Передайте ему: пусть приедет к нам, погостит». Так гласило его послание. И вскоре два джигита приехали в аул Суюндика.
 
Когда Абай и Ербол подъехали к знакомому аулу на реке Жани-бек, расположенному в красивой зеленой долине, навстречу им вышли братья Асылбек и Адильбек. Вместе с ними был Даркембай. Молодые гости вначале зашли в юрту бая Суюндика, отдали салем, почтили старших.
 
Дней десять назад бай Суюндик со своей байбише посетил очаг Зере, почтил ее память, поминальной молитвой. Сейчас он расспрашивал о здоровье Улжан и остальных домашних, был приветлив, тих и немногословен. Тотчас распорядился: «Пусть молодежь не чувствует себя стесненно. Пусть веселится вольготно». И для игрищ молодежных посоветовал отвести просторную юрту Асылбека.
 
Но дом для молодежи и без того уже был приготовлен - в той же юрте Асылбека. Приходившие туда приветствовать Абая и те, что подходили к нему на улице - стар и млад, выражали ему великую признательность и говорили слова, полные глубокого уважения и любви к молодому джигиту. И жена Асылбека, Карашаш, была одна из первых, что высказала ему такие слова. И спасавшийся у Абая бедняк, могучий Даркембай, благоговейно поминал священный аруах Зере, возносил добродетели Улжан, с умиленной улыбкой расспрашивал о здоровье детей Абая, каждого ребенка называя по имени. Он светлым взором обращался к молодому гостю, так и вился вокруг него в радости встречи и не знал, каким еще вниманием окружить своего благодетеля и спасителя. В ауле Жанибек находились люди из родов Борсак, Бокенши, в своем бедственном положении объединившиеся с аулом Суюндика Все они хорошо знали о том, что сделал Абай для спасения пострадавших от джута, а многие и сами спасались вместе с остатками своего скота в Жидебае и Мусакуле Увидев Абая, все они с благодарственными словами подходили к нему Один из аксакалов племени Борсак сказал:
 
-Свет мой ясный, Абайжан, я пострадал от джута не так страшно, как многие другие. И за это я должен благодарить сначала Аллаха, а потом уж тебя!
 
- Слава Создателю! Скота мы сохранили не меньше, чем другие И молоко есть, и масло. Те пятьдесят аулов, которые спасались у вас на зимовье, больше остальных сберегли скот. - Так говорил, с довольным видом, Даркембай.
 
Очаг Суюндика оказывал Абаю большой почет. Карашаш, жена Асылбека, выражала почтительность как близкой родне. Раньше косившийся на него, и довольно враждебно, - Адильбек в этот раз встретил его на дороге, подвел к дому, сам открыл перед ним дверь, забрал из рук его камчу и шапку, повесил на решетку кереге.
 
Любезность, учтивость, почести, воздаваемые всем аулом, были столь искренними и сердечными, что Абай почувствовал себя прибывшим к очагам самых близких родственников.
 
Впрочем, Абай всегда был более расположен к Бокенши, чем к родам Жигитек и Котибак. Бокенши отличались от своих воинственных соседей особой мягкостью нрава, открытостью и дружелюбной искренностью, были верны данному слову, ничего не жалели для человека, к которому проникались любовью и уважением.
 
Три дня проведя в веселье, - с песнями, играми, разными затеями, Абай сполна испытал на себе радушие и сердечное гостеприимство хозяев, особенно со стороны Асылбека и его жены Карашаш.
 
Давно уже Абай называл Асылбека - Асыл-ага, уважая его старшинство. В эти дни Асылбек истинно стал для Абая любимым старшим братом.
 
И все же, несмотря ни на что, все эти дни веселья, шуток и добрых разговоров прошли для Абая с глубоко затаенной, неизбывной, пронзительной сердечной болью. Однако он сделал все, чтобы никто этого не заметил.
 
Аул Суюндика, куда он прибыл на этот раз открыто, по дружественному приглашению хозяев, - красивый горный аул Жанибек навеял на него эту боль. То, что называлось «мечтой», теперь стало незаживающей раной. Сквозной раной от пули, навылет пробившей грудь. Страданиям нет и не предвидится конца. Густая, жгучая, неимоверная печаль, возникающая при одном только упоминании имени «Тогжан»...
 
С первого дня по прибытии в дом Суюндика у Абая словно смутилась душа: он все время искал вокруг себя ее, любимую Тогжан!.. Ему чудилось, что она невидимо таится здесь, в родительском доме -Тогжан! Стоило стукнуть двери, как он вздрагивал и быстро оборачивался, с безумной надеждой вглядываясь в вошедшего человека. Тогжан! Сидя в юрте, вслушивался в мелодичный звон шолпы, раздававшийся вдруг - и словно заклинал вернуться тем далеким серебристым звонам, что звучали при каждом шаге ушедшей от него навсегда Тогжан.
 
Когда он, переступив порог, вошел под сень войлочного шатра Асылбека, Абаю вдруг показалось, что справа от двери сечас шевельнется знакомый шелковый занавес, обещая и на этот раз раскрыться и явить ему истинное счастье и райское блаженство жизни. Тот же белый шелковый занавес. Та же высокая, отделанная костяными узорчатыми пластинками кровать. Даже постельное убранство на ней - все было то же самое, прежнее. И дверь, быстро и бесшумно отворенная тогда руками его друзей, Ербола и Карашаш, даже дружественная дверь была перед ним все та же.
 
Здесь они все, его друзья-сообщники, и наперсница любви, Карашаш, оказавшая великое и нежное доверие, вручив ему Тогжан. Но теперь ни это теплое гнездо самой верной дружбы, ни сами верные друзья - ничто и никто не в силах придти к нему на помощь, принести облегчение. Они также бессильны, как и Абай. Тогжан здесь нет.
 
Прекрасная Тогжан, дороже которой никого нет для него в мире, в эти дни вновь незримо вернулась к нему, разрушив все преграды, и нежно, властно позвала его... Но все напрасно! Лишь боль и тоска откликнулись в нем на этот зов.
 
Что за искушение? Его недавнее непосильное горе, непомерная печаль - сошлись, сомкнулись сейчас с пронзительной болью неискупленной любовной тоски. И печаль утраты, и тоска любви - они слились в его душе, во всей безгрешной чистоте, безбрежной боли, роковой неразрешимости.
 
Абай внешне выглядел веселым, беспечным, пел свои шутливые песни, но внимательному, сочувствующему взору представилась бы совсем другая картина его души. Оттуда и исходили внезапные нотки уныния в его голосе. Вырывались грустные вздохи, казалось, без всякой на то причины. Истинную причину этих вздохов знала лишь одна миловидная женге Карашаш. Ей эти вдохи и выдохи дрожащего дыхания Абая казались беспомощными всхлипами ребенка - после долгого горького рыдания. И Карашаш, изредка поднимая глаза на Абая, едва сдерживала слезы жалости.
 
На третий день, когда они вдруг остались в юрте одни, она сказала Абаю:
 
-Абай, милый, ты не забыл, я вижу, мою ненаглядную любимицу Тогжан!Неужели ты до сих пор чувствуешь себя как путник, заехавший на свое давно брошенное кочевье? Ах, ничего ведь там не осталось... Абай, бедный ты мой, я ведь давно вижу... - Она слегка покраснела и, подняв глаза, посмотрела на него ласково, понимающе, сочувственно.
 
-Ты права, женеше! - воскликнул Абай. - Перед тобой мне нечего скрывать. И тогда ты понимала, и теперь твое сердце все чувствует. Ты угадала, женеше... Яне могу больше... Я вижу все, как сейчас... Это стоит перед глазами! Что делать, женеше? Все кажется мне, что откроется дверь, войдет Тогжан и начнет меня горько упрекать...
 
-Как мне жаль, о Создатель!.. Вы оба совсем другие... непохожи на остальных. Моя баловница делилась со мною всем... Она меня любила, хорошая. Уезжая к мужу, она проклинала судьбу, желала себе только одного - смерти. Я это знаю. Она мне сама сказала. -Так говорила женге Карашаш Абаю.
 
Оба они, погрузившись в безысходную печаль, надолго замолкли.
 
В глазах Абая отчетливо, как при ясной луне, предстал вечер его последней встречи с Тогжан. Словно это происходит сейчас, и Тогжан находится рядом
 
В тот безветренный теплый вечер Тогжан сама пришла к нему, в укромную ложбину, далеко от аула. От нее пришло послание: «Пусть скорее приезжает!» Это было после второго посещения жениха, перед тем как он должен был забрать ее к себе. И в скором времени ожидалось прибытие свадебного каравана.
 
Застенчивая, немного даже робкая, нежная, Тогжан в тот вечер была неузнаваема. Она пришла, напряженная, как струна, решительная и смелая. Слова нежной страсти слетали с ее уст без робости, она словно сама упивалась ими, произносимыми ею в первый и последний раз. Говорила, плача и смеясь, все тело ее сотрясалось частой дрожью, словно в ознобе. Она долго стояла, спрятав лицо на его груди, как это было и в прошлые свидания. Пламенея, трепеща в его объятиях, она сама с силою обнимала его, прижимая к себе, и говорила все, что повелевала сказать ее чистая страсть.
 
Они полюбили друг друга уже довольно давно, но оказалось, что свидания у них были редки, а истинной радости любви испытали они совсем мало Тогжан плакала, выказывая свою обиду на судьбу, на жизнь, на самого Создателя, пославшего им такую злую участь. Плача, рыдая, вознося жалобу к небесам, она вдруг отчаялась - до потери всякой надежды - и принялась слать проклятия своей судьбе. От своей беспомощности хоть в чем-то утешить Тогжан, Абай уехал тогда от нее совершенно растерянным и опустошенным. Перед глазами его была она, уходившая в слезах. Черный чапан накинут на ее голову, в сумерках ночи призрачно мелькает подол ее длинного белого платья.. Он слышит, до сих пор слышит, как приглушенно звучат под накинутым чапаном ее серебряные шолпы.
 
- Бедная, любимая моя Тогжан! Пока буду жить на этом свете, не забуду тебя! Ты навсегда в моем сердце, родная, - тихо промолвил он.
 
Карашаш он стал близок, словно любимый зять. Она желала хоть чем-нибудь утешить его, отвлечь от тайных страданий. И она обратилась к мужу за советом: «Не предложить ли Абаю поехать с нами в гости?»
 
Карашаш происходила из аула Сыбан, где жил акын Кадырбай. Ее родичи недавно пригласили в гости ее с мужем Асылбеком, и они обещали приехать, как только Абай и его друг погостят у них и отбудут домой. Но Асылбеку понравилось предложение жены, он проникался все большей приязнью и дружбой к Абаю, и ему тоже не хотелось так быстро расставаться с гостями. К тому же он понял глубинное желание Карашаш еще немного поразвлекать не очень-то выправившегося - и по его наблюдению - после горестных испытаний Абая. И Асылбек сказал ему: «Поедем с нами. Погостим. Пожалуй, развлечемся там изрядно. Ты же хорошо знаешь, каков человек Кадырбай. Думаю, наша поездка не будет скучной. Так что едем вместе!»
 
Абай проникся чувством глубокой, особенной близости к дому Суюндика. Ему не хотелось расставаться с Асылбеком и Карашаш. На их предложение он тотчас ответил согласием.
 
Но не одобрил Ербол, оставшись наедине с Абаем, он сказал:
 
- Е, удобно ли это будет? Получится так, что мы будем сопровождать бабу, которая едет с мужем к своим родственникам. Он-то едет к своим нагаши, а мы с тобой здесь причем? Смотри, как бы люди над нами не посмеялись!
 
Ербол беспокоился не о себе, ему дорога была незапятнанная честь друга. Верный Ербол не мог и мысли допустить, что про Абая могут сказать. «Что за нелепость! Неужели он не понимает?» - особенно сейчас, когда столько людей всюду поминают его самыми добрыми словами, И еще он подумал, что если людям стало хоть что-то известно о чувствах Абая, поездку Абая могут понять совершенно превратно...
 
Но Абай как-то не придал значения предостережениям друга. Положив руку на его плечо, он сказал с улыбкой:
 
- Ты представь себе - мы будем общаться с самим мудрым Ка-дырбаем! Послушаем его песни, слова назидания - чего стоит одно лишь это? Если нас будут упрекать, что мы последовали не за теми, за кем надо, то ведь нам с тобой хорошо известно, дружище, за кем мы следуем? Это достойнейшая, всеми уважаемая женге Карашаш! У кого язык повернется что-нибудь плохое сказать против нее? А против Асыл-ага?..
 
Радость Абая по тому случаю, что он сейчас не расстанется с Карашаш и Асылбеком и поедет вместе с ними, больше всего убедила Ербола, и он дальше не выказывал своих опасений.
 
Итак, через четыре дня свита из нарядных, молодцеватых джигитов, окружавших Карашаш, доставила ее в аул Кадырбая.
 
Молодых знатных гостей из Тобыкты аул встретил радушно Юрту Кадырбая, куда их пригласили, переполнили нахлынувшие в дом старики, молодежь, женщины и даже дети. Немало тетушек, молодых келин и юных девушек собралось вокруг Карашаш.
 
Гостей привечал сам Кадырбай. Абай видел его второй раз - через несколько лет после годового аса Божея. Акын заметно постарел, куда-то исчезла его привлекательная статность, и весь он как-то усох, осунулся. Волосы на голове, борода и усы стали совсем белыми. Заметней, резче и глубже бороздились морщины на лице Кадырбая. О некогда величавом, красивом акыне напоминали лишь высокий, мощный лоб, орлиный нос и ясный, проницательный взор прищуренных глаз. Он не узнал Абая. Но когда ему сказали, что это сын Кунанбая, старик стал вспоминать события прошедших лет, вспомнил и годовой ас Божея. И настолько свежи и ярки были его воспоминания, словно они касались дел вчерашнего дня.
 
- Событие незабываемое, самое большое в этих краях за последние годы. Поминки по Божею надолго останутся в памяти людей. Гости разъезжались по домам очень довольные, были благодарны тем, кто устроил эти поминки, - говорил он.
 
Молодые гости почтительно слушали старого акына, он неторопливо расспрашивал о происшедшем в Тобыкты джуте, о здоровье известных ему аксакалов. Абай поначалу отвечал немногословно, учтиво, старался вести себя сдержанно и без особого повода не вступать в разговор. Однако в дальнейшем, по обстоятельству, именно Абай должен был поддерживать разговор с хозяином дома, искусно оживлять его интересными рассказами и новостями. Ибо Асылбек, зять в этом ауле, должен был придерживаться определенных правил поведения и больше молчать, нежели говорить. Да и сам Кадырбай, задавая свои вопросы, обращался именно к Абаю.
 
В этом году люди из дальних мест при встречах первым делом заговаривали о прошедшем весеннем джуте. И нынче весь вечер старый Кадырбай только об этом и расспрашивал. Вопросов было много. Насколько тобыктинцы пострадали от апрельского джута? Какие из родов Тобыкты понесли наибольшие потери? Какие отделались легко? Не продолжается ли где голод? Как обстоит дело с молоком? Есть ли аулы, в которых весь скот уцелел? Старый акын подробно расспрашивал обо всем этом. Поскольку он в прошлом был хорошо осведомлен о делах Тобыкты, теперь ему было нетрудно ставить вопросы и делать уверенные выводы - словно он был одним из тобыктинцев, по случаю оказавшимся вдали от родных мест. Вопросы старика были похожи на расспросы знахаря-табиба, который, беря пульс у больного, расспрашивает о его самочувствии, про то, как он спит, как ест.
 
Абай давал подробнейшие сведения о делах близлежащих кЖи-дебаю и самых отдаленных аулов Тобыкты. Говорил уверенно, без тени сомнения. Асылбек и Ербол, его самые близкие друзья, только теперь впервые, с удивлением, слушали эти сведения от Абая. Он словно по бумажке читал, называя число уцелевшего скота в разных родах Тобыкты, сообщая, чем еще кроме этого они располагают, какой из родов понес наиболее ощутимый урон, и что он имел раньше, до апрельского джута Давая сведения в сравнительных числах, Абай обрисовал перед Кадырбаем полную картину бедствий по всем племенам тобыктинцев. Старик сидел перед ним с удрученным видом, покачивал головой, поцокивал языком, близко к сердцу принимая горе и беду далеких сородичей
 
Родные аулы его были не в лучшем положении Обильные майские снега, выпавшие в горном краю, привели Сыбан к упадку, и у этого племени в большом количестве погиб скот-жизнь кочевников и здесь оказалась в шатком положении.
 
У Кадырбая хозяйство его собственного очага было и раньше довольно скромным. Однако именно в этом году, трудном и голодноватом для всех, дела Кадырбая обстояли неплохо: кумыса и мяса на еду пока хватало. Он взял у родичей, благополучно переживших весеннее бедствие, несколько кобыл на содержание и доил молоко для себя. Старый акын не стал скрывать, что пережить нужду и страдания, вместе с другими, ему все же пришлось.
 
Молодого джигита, столь хорошо осведомленного о бедственном положении народа, старый акын воспринял и выслушал уважительно, словно своего курдаса*. Из того, что было сообщено Абаем, Кадырбай скорбно уверился, что бедствие постигло немало народу в Тобыкты. Доходили и другие слухи, что вся казахская степь голодает, доведена до крайней черты. И мысленным взором окинув все пределы родной земли, на которой страдали и гибли люди, старый акын с глубокой душевной болью молвил:
 
- Наш брат-степняк словно сыто вскормленный горделивый аргамак, резвится на просторе, радуясь жизни. Но стоит пройти всего одному снежному бурану - и наш брат съеживается в комочек и превращается в тощую клячу. Жалкий, беспомощный, он качается на холодном ветру, словно веточка, торчащая из сугроба.
 
Уже была глубокая ночь, чаепитие завершилось. Где-то снаружи, возле юрты, резали барана, получив молитвенное благословение муллы. Соседи, пришедшие в юрту ко встрече гостей, теперь незаметно расходились по домам. Девушки и молодки-женге, окружавшие Карашаш, тоже ушли, возле нее осталась лишь одна девушка, светловолосая, но с темными бровями и ясными улыбчивыми серыми глазами. Стройная, высокая, исходящая радостным сиянием юности, то была чудесная девушка. Абаю первым делом бросились в глаза эти черные, как смоль, густые брови на лице светловолосой девушки. Они рисунком своим, напоминающим изогнутые крылья ласточки, похожи были на брови Тогжан. И слегка раскосые вдумчивые глаза, с серебряным блеском зрачков, были как у Тогжан. Когда прекрасная сыбанянка смотрела на Абая, ему казалось, что эти глаза излучают сияющие лучи. Тонкий румянец разливался на ее узких щеках, делая еще более привлекательным это благородное лицо. Высокий светлый лоб и тонкий нос с горбинкой открыли Абаю, что это дочь благородного Кадырбая.
 
Да, это была Куандык, та самая «девушка-акын, дочь Кадырбая», тоже знаменитая, как и ее отец.
 
Пока не разошлись соседи и гости из своего аула, Куандык была очень занята, обслуживая всех, разнося чай, то и дело выбегая из юрты на улицу, где резали барана. И лишь по уходу многих людей девушка смогла присесть к Карашаш и разговориться с ней.
 
Ей не свойственно было проявлять показную робость юной девицы, покорной перед отцом. Куандык отца не боялась и не стеснялась, не бормотала перед ним, потупив голову, заведомо тихим голосом. Нет, ее голос уверенно и звонко разносился по всему дому:
 
- Пейте чай! Ешьте! Что так мало едите! Еще чаю! Мяса! Ешьте, пожалуйста!
 
Куандык угощала гостей и вела себя как настоящая добрая хозяйка. После того как свернули дастархан, соседи разошлись, и суета улеглась, вся семья собралась вокруг гостей. Началось самое приятное ночное общение. Куандык, подсев к Карашаш, начала тихонько расспрашивать ее про молодого Абая, о котором она слышала много хорошего.
 
Когда разговор вновь пошел о джуте, Абай сравнивал нынешнее бедствие народа с его прошлым опытом. Из поколения в поколение повторялись подобные бедствия. Всем известно, что джут
 
- это извечный, злой враг казаха, живущего в войлочной юрте. Каждый знает об этом. Джут несет с собой не только голод и мор
 
- людей, скота. Джут угрозой и муками голодной смерти заставляет кочевника терять свое человеческое лицо. Словно заморенный подыхающий скот, кочевой народ разбредается по степи, перестав быть единым народом казахов. По дорогам, не видя друг друга, бредут их тени. И какой же достойный урок извлекают последующие поколения народа, его потомки? Находят ли они путь избавления от этой беды, что способна однажды единым махом смести их с лица земли? Ищут ли этот путь? Думают ли об этом? Нет-довольные сегодняшней сытостью и достигнутым благополучием, они не видят всей призрачности и непостоянства своего кочевого существования! Задумываются ли отцы народа о том, чтобы преобразить свою жизнь и не носиться больше по ней, как перекати-поле? Были в прошлом - есть ли в настоящем времени люди, «истинные отцы народа», которые душой болели бы за жителей войлочных юрт? Знает ли аксакал Кадырбай о таких людях - в прошлом или в настоящем? Об этом спрашивал Абай.
 
Для Кадырбая эти вопросы оказались неожиданностью. Он задумался, взглядом уйдя в себя, посидел с отрешенным видом, потом встрепенулся, оглядел всех вокруг и ответил стихами:
 
Призрачно счастье людское.
Жизни сопутствует бренность.
Радость кончается скоро.
Тюльпан отцветает мгновенно.
Силу сменяет бессилие,
Румянец с лица исчезает-
Где наши юноши милые?
Старость об этом не знает.
 
Абай по достоинству оценил и сам поэтический ход, и стихи старого акына, - вместо ответа на вопрос. Но молодого поэта они ни в чем не убедили Он стал вежливо возражать Кадырбаю: прекрасное, но быстротечное существование цветка не может идти в сравнение с жизнью человека. Казахи представляют собой народ, очень сильный своим единством и многочисленностью. И этот народ, способный бороться за свое счастливое, уверенное будущее, не должен уподобляться полю весенних цветов, которые потеряют всю свою красоту и аромат, засохнут и опадут, чуть только жарче пригреет солнце.
 
На это Кадырбай ответил, печально улыбнувшись, что у всех людей и у каждого народа, какими бы сильными они ни казались, их существование подчиняется закону непостоянства и бренности. Но, в духе своем, народ казахский в этом мире живет действительно далеко не хуже других, заметил старик.
 
Однако и эти мудрые слова не удовлетворили Абая. Он заговорил, что есть у казахов великое искусство, и оно составляет их несметное богатство и неиссякаемую духовную пищу.
 
- Но если не закрывать таза на правду, - говорил он дальше, -наш брат казах, тысячелетиями живущий в своей кочевой юрте, мало что знает о других народах в мире А ведь любой народ, лишь ознакомившись со всем хорошим, что есть у других народов, может перенять это хорошее и стать лучше. Еще со времен Адама знания от одного народа переходили к другому - и также наоборот, чем и обеспечивалось общее благо. А мы, кочуя по одной и той же степи, оставались в стороне от искусства других стран и народов, не имели никакого представления о многих его видах и обличиях. И с нами в нашей кочевой жизни оставались все тот же страх перед голодным джутом, вся та же войлочная юрта стундуком, неизменная испокон веков, все тот же домашний скот, хвостатый и рогатый - знак нашей отсталости и убогости. Но при этом всякий казах, сидящий на коне, считает людей остального мира ниже себя, недостойными оказаться рядом с ним на почетном торе. А на самом деле он, бедняга, лишь вечно трясущийся за благополучие своей скотины кочевник, и он совершенно беззащитен перед таким стихийным бедствием, как джут. Разве не является казах одним из самых беспомощных людей человеческого мира?
 
При этих последних словах молодого гостя Кадырбай и его дочь Куандык растерянно переглянулись, словно поэты, проигравшие на состязании акынов. Кадырбай не был похож на других отцов. Он мог обсуждать с дочерью самые серьезные вопросы, давал ей советы, выслушивал ее мнения и мог в делах опереться на нее, как на сына-джигита.
 
Большой долгий разговор, в котором из уст Абая звучали такие слова, как «народ», «благо народа», был необычен для старого акына. Он был удивлен, взволнован и даже почувствовал приподнятое воодушевление от такого разговора. Ласково и растроганно смотрел акын на молодого джигита. Кадырбай свободно мог беседовать с людьми самого высокого уровня, представителями своего поколения, но с этим джигитом все то, что считалось «ничего нет яснее», -вдруг обретало новый, необычный смысл и иное рассмотрение. Джигит смело спорит! У него есть характер. Очень уместно приводит самые веские доказательства.
 
На другой день за кумысом опять затронули разговоры о делах, касающихся народа. Поначалу Куандык не вмешивалась в спор. Однако вскоре начала высказываться, явно склоняясь на сторону молодого гостя.
 
Когда ей показалось, что доказательства Абая настолько верны, что им не может воспоследовать какое-нибудь разумное возражение, «девушка-акын» воскликнула: «Кажется, тут и спорить не о чем, отец!»
 
Это было сказано на том крутом повороте разговора, когда старый Кадырбай попенял Абаю:
 
- Если считаешь, что дело идет не так, ты сам-то знаешь, как надо правильно идти? Чего пожелаешь народу, чтобы он в дальнейшем мог жить более достойно? Ойбай-ау! Ты осудил, Абай, но знаешь ли ты, как можно поправить дело? Если знаешь, то растолкуй мне подробнее.
 
И Абай ответил:
 
- Народу нужны знания. Народ должен потянуться к просвещению, к образованию. В будущем нет места беспечному пастушескому существованию, похожему на безмятежный сон. Нет места вере кочевника в то, что раз и навсегда установлен незыблемый порядок и ход его существования - с джайлау на джайлау. Аксакал, нам пора поучиться у других народов, которые ушли далеко вперед, мы должны многое перенять у них, ибо мы отстали, увязнув в кругу одних и тех же кочевок.
 
То, о чем с такой убежденностью говорил Абай, не родилось днями в спорах с Кадырбаем, в его гостеприимном доме. Нет, это были мысли молодого поэта, рожденные в лихорадке его долгих и мучительных раздумий. И определяющая мысль прояснилась: «Просвещение, знания, образование - вот столбовая дорога в будущее для нашего народа - извечных конников».
 
Кадырбай не стал оспаривать, но привел свои доводы:
 
- Образование и воспитание необходимы, твои слова справедливы, джигит. Но дать образование детям - это дело родительское. И самое наилучшее воспитание - это указание детям того пути, которым следовали предки.
 
И тут, открыто не поддерживая отца, высказалась Куандык:
 
- Отец, слова нашего гостя более весомы!
 
После чего Кадырбай смолк и снова долго сидел, погрузившись взором в какое-то одному ему видимое пространство. И опять, встрепенувшись, посмотрел на Абая просветленными глазами и воскликнул:
 
- Сын мой, если по правде - ты высказал то, до чего я не мог додуматься. Но мне по душе твои мысли, и твои устремления мне нравятся. Видимо, жаным, тебе открыто грядущее время! Все, о чем ты говоришь, будет нужно твоим современникам и будущим поколениям! Новые знания - это хорошо, но к кому ты обратишься за ними? Ведь наш народ никогда ни в чем не брал пример с других, и сам не подавал его другим. В чем причина этого? Да в том, что мы, кочевники, всегда жили вдали от всех, в оторванности от многолюдия других народов. Что мы могли перенять от них, живя на отшибе в своих бескрайних степях? И ты прав: нам только бы не заблудиться на путях будущих веков! - Так завершил свои слова Кадырбай.
 
Старый мудрец не сразу согласился с молодым мыслителем. Но, погрузившись в глубокое размышление, узрел там истину и не мог не согласиться с нею.
 
После этих разговоров, длившихся два дня и две ночи, Абай с Кадырбаем уже ни о чем больше не спорили. Молодой поэт с душевным трепетом слушал рассказы старого акына о многих знаменитых певцах и поэтах степи, чьи стихи и песни навсегда легли в народную память, став его духовной собственностью. Со многими из этих великих людей Кадырбай встречался и теперь рассказывал о них, весь преображаясь, вдохновенно, свободно, легко переходя от одного рассказа к другому, словно ступил на знакомую дорогу. Порой он принимался выразительно читать стихи, и в тех местах, где память изменяла ему, он оглядывался на дочь Куандык, и та, красивая, сияющая молодостью, излучающая радость и свет, приходила на помощь отцу. Она тут же подхватывала забытую им строку и читала дальше.
 
Кадырбай часто называл имя знаменитого акына Садака. В юности Кадырбая Садакбыл его самым любимым поэтом. Говорил о нем с великим уважением и преклонением: «Его познания и все, что он увидел и пережил - огромно как море. Мы не знаем и тысячной доли того, что знал этот человек. Таких мудрецов больше нет. Он был не от мира сего, душа его была наполнена нездешним светом. Он был акыном от Бога».
 
И в связи с этим именем Абай стал спрашивать у Кадырбая об айтысе - поэтическом состязании между знаменитым Садаком и маленьким еще Кадырбаем. Это был знаменитый на всю Сарыарку ай-тыс, известный потом как «Айтыс Садака и мальчика-акына». Абай знал, что тем мапьчиком-акыном был Кадырбай. Однако Кадырбай не стал особенно распространяться по этому поводу. Лишь сказал:
 
- Куда нам всем было состязаться с Садеке! Пришлось, конечно, что-то там говорить, вставляя свои незрелые мысли в поэтическую строку. Но чтобы сказать - «сошлись в айтысе» и «кто-то из них победил» - это уж слишком. Все получилось случайно и не к делу - просто после того, как мальчик-акын Кадырбай одержал верх над шестнадцатью акынами Сыбан, аксакалы ради чести рода вытащили меня на айтыс с Садеке... - Так сказал Кадырбай и сразу перевел разговор на другое.
 
В Кадырбае чувствовался человек благородной крови и широчайшей степной души. Признаки мелких натур - себялюбие и надменность совершенно отсутствовали в нем. Речь его была проста, несуетлива. Ему чужда была выспренность. Но такими высокими качествами человеческими был наделен не только один акын Кадырбай. Словно породные свойства души у степных поэтов - простота и не-выспренность, благородство и широта души были свойственны всем большим акынам. Такими были и Садак, о котором столь уважительно и тепло недавно отзывался Кадырбай, и старый Шумек, и любимец степи Барлас, и другие. Обо всех этих поэтах вспоминал Кадырбай, связывая их поэтический дар с божественным предопределением. В их песнях, говорил он, отразилась вся великая печаль и извечная скорбь кочевого народа.
 
- Прислушайся внимательно к напеву их знаменитых кюев и ты всегда уловишь голос страдания и печали, который переходит от одного акына к другому. Сын мой Абай, вчера ты высказал одну великую истину: ни один человек во всех предыдущих поколениях не покинул наш мир без горечи несбывшихся надежд в душе. Никто не ушел отсюда, исполненный счастья и радости, насыщенный жизнью. И есть один мотив у всех наших певцов, он самый мощный и устре-мительный во всех их кюях. Нет, это не радость, не веселье, не ликование. Это горестное размышление о тщетности жизни и печаль по неудержимости быстротекущего времени. И ты сам - вспомни о былых временах, растаявших бесследно, представь людей, мечтавших о чем-то, вспомни, наконец, о недавнем джуте - что при этом чувствуешь ты в своем сердце? Все акыны поют песнь сострадания человеческой жизни. Все они редко видят человека в часы его радости и ликования. Все они рассказывают о горестных превратностях его судьбы, о его обездоленности в этой жизни, о крушении надежд и чаяний возле каждого человеческого очага! И это не случайно. Их песни - порождение человеческой беспомощности, безысходности, того самого, о чем говорил и ты. И петь об этом заставляет их собственная участь и участь народа, к которому они принадлежат. - Так заключил Кадырбай свои слова, раскрывающие его душу перед Абаем.
 
И в дальнейщем их беседа была разговором двух людей, глубоко понимающих друг друга, равновеликих душой и не разделенных возрастом, поколениями.
 
В этих разговорах о далеком и близком Кадырбай предстал перед Абаем одним из тех мудрых, ясных и сильных духом, человеколюбивых удивительных акынов, которых он встречал среди людей своего народа. Такими были акын Барлас, пришедший к нему на заре туманной юности, акыны Шоже, Балта. Кадырбай был в чем-то неуловимо похож на всех них и самобытно отличался от них. Но все то, что роднило его с остальными певцами и поэтами степи, проходило корневым стержнем через духовное естество всех стариков, уважаемых аксакалов, которых любили и почитали в народе.
 
В какой-то миг Абай словно прозрел: да ведь вот он, перед ним, его истинный духовный отец, тот, кто не говорит ему постоянно: «Старайся приумножить достояние! Усердно паси свой скот! Поднимай детей - расти потомков! Властвуй над другими!», а учит совсем другому! Дарует сыну разум свой! Наставляет на путь благородства и честности, на путь духовного света! Абай вознес благодарный салем старому акыну. По-сыновнему склонился перед ним. Признался ему, что получил от него сокровища мудрых наставлений, каких еще ни от кого слышать не приходилось.
 
Прошли дни в подобных, волнующих сердце, умных беседах. Абай старался ни на шаг не отходить от старого акына. Молодежь, Ербол, Асылбек и особенно дочь поэта Куандык, хотели увлечь Абая к более веселому времяпровождению, чтобы он поучаствовал в играх с аульной молодежью, но не знали, как к тому подступиться.. На четвертый день Кадырбай сам, почувствовав это, решил прекратить умные разговоры с молодыми гостями и дать им возможность повеселиться. Взяв в руку домбру, старик сказал:
 
- Вы, мои хорошие, дорогие мои! Поговорил я с вами, и словно стряхнул с плеч годы, сам помолодел! А вот я перед вами, милые мои, предстал словно одряхлевший верблюд, который не в силах подняться с земли. Какой с меня толк! Сколь ни старайся, как ни тужься - а все приходится топтаться на месте и ходить по одному и тому же кругу. И все мои песни постепенно стали смахивать на тоскливые песни старой байбише, которая согнулась над изголовьем детской колыбели. Сколько еще вы можете слушать эти бабкины песенки? Оставьте все это и устремляйтесь навстречу своим мечтам и желаниям! Наше знамя уже поникло и вот-вот готово свалиться на землю. Теперь ему не суждено гордо реять над вершинами. А ваши вершины и перевалы еще впереди! Смело преодолевайте их и никуда не сворачивайте! Вам незачем находиться в плену печальных раздумий. Умейте радоваться, смеяться и жить! Постарайтесь видеть в жизни как можно больше хорошего! Только не падать духом и не унывать!
 
Помолчав немного, старик улыбнулся и закончил:
 
-Теперь идите и веселитесь, а я провожу вас своей песней.
 
И Кадырбай заиграл вступление на домбре.
 
Играл он столь искусно и выразительно, что молодежь невольно замерла, покоренная завораживающей мелодией кюя. Затем старый акын запел. В его глуховатом, слегка надтреснутом, но сильном и красивом голосе звучала та природная мощь, которою наделила его одухотворенная степь. По всему чувствовалось, что в молодости у акына был сильный голос. Слова его песни представляли напутствие отца своим детям: «Любезные мои дети, добрые мои потомки! Будьте в этом мире хорошими, добрыми людьми! Пусть следы от вашей жизни останутся в грядущих веках! Постарайтесь быть как могучее дерево-байтерек, под сенью ветвей которого смогут укрыться от невзгод ваши несчастные сородичи, в час лихой беды и великой нужды.»
 
Песня-напутствие, рождающаяся у слушателей на глазах, повторно сопровождалась припевом, сочиненная акыном еще в давние годы: «О, народ мой! Народ мой родной! Многострадальный народ мой!»
 
Абай слушал, бледный от волнения. Слова, мотив и, главное, звучание надтреснутого голоса стареющего певца сильно задели сердце молодого поэта. В этом голосе Абаю слышался голос неведомого праотца народа, который слал свою песнь с вершины горы, утонувшей в тумане прошлых запредельных веков. Не в силах справиться с этим странным, могучим наваждением, Абай обращался к старому Кадырбаю потрясенными, остановившимися глазами. В горле у молодого поэта перехватило. Слезы горького сострадания подступали к нему.
 
Заметив, как сильно подействовало на Абая пение Кадырбая, его дочь Куандык осторожно коснулась рукою отца, затем переняла из его рук домбру.
 
- Отец, - сказала она ласково, с веселым упреком заглядывая ему в глаза, - вы обещали своей песней напутствовать нас «на веселие», а вышло, что благословили «на слезы». Нет, отец, мы не хотим тосковать! Хотим смеяться, хватит плакать! Мы уходим веселиться, дорогой отец мой, вот как!
 
Взрыв молодого смеха был ответом на ее слова. Абай тоже был покорен шаловливым задором дочери акына. Все в ней дышало радостной надеждой, непокорством унынию, чудесной, победительной силой молодости!
 
Когда гости вместе с Куандык шли по направлению к молодежной юрте, присоединилось много девушек, аульных молодок и джигитов Начались игры, веселые и шумные, не стихавшие до самого утра. Также звучало много красивых задушевных песен. Играли и в «Бросай платочек», и в «Хорош ли хан», и в «Мыршым» - поиск колечка, когда спрятавший его во рту должен был произнести это словечко. Играли в «Стегай,кушак», когда водивший джигит должен был угадать, которая из девушек хлестнула его по спине жгутом скрученного кушака. Играли в скороговорки.
 
После игр устраивался айтыс, состязания в пении и складывании стихов перед слушателями. Народ Сыбан славился своим веселым нравом, любовью ко всякого рода играм и развлечениям, аул Кадырбая еще со времен его отца, акына Актайлака, стал известен как место проведения многолюдных айтысов с участием самых известных степных поэтов и певцов. Куандык с малых лет росла в среде, где звучали песни и кюи лучших мастеров-акынов, потому и стала со временем душой веселия и песенных празднеств у молодежи Сыбан. И среди ее подружек было немало искусниц в пении и в игре на домбре.
 
По установившемуся издавна обычаю, в племенах Сыбан и Найман девушек не выдавали замуж в раннем возрасте. Даже в соседних родах существовала поговорка: «Состарилась в невестах, сидя дома, как девушка из Сыбан». И в ауле Кадырбая, - в этой юрте для молодых, - было несколько засидевшихся в девушках невест, возрастом уже около тридцати лет. Но все они ничуть не унывали от этого, вели себя вольно и были самого веселого, открытого нрава, большими любительницами веселых игр и шуток. Могли с кем угодно посостязаться в пении, сочинении стихов. И всеми верховодила красавица Куандык. В этих вечерних игрищах она была заводилой, ее несмолкавший звонкий, заливистый смех заражал всех весельем. От ее беспощадных шуточек джигитам приходилось несладко, особенно тем, кто был неповоротлив и ненаходчив в искусстве красноречия и остроумии. Наказания, которые назначала она, были довольно жестоки. Но все воспринималось с веселым молодым хохотом. И когда попадалась сама, Куандык принимала наказание без всяких обид и оговорок.
 
Весь вечер Абай и Куандык провели рядом, перебрасываясь шутками, состязаясь в остроумии, затем девушка вызвала его на айтыс. Вызов свой она произнесла в стихотворной форме, напевая под домбру. Абай не привык к песенным состязаниям, когда надо было перед слушателями импровизировать стихи и подбирать к ним мелодию на домбре. Поначалу он, хорошо владеющий инструментом, больше полагался на игру и красивое звучание домбры, а в песнопении допускал длинные паузы, слишком тщательно подбирая слова. Среди людей Сыбан были неизвестны многие напевы степи - песенные мелодии Арки*. Наигрывая их, Абай увлекал слушателей красотой музыки, чем и взял верх над Куандык.
 
Так завершился первый айтыс между ними. В дальнейшем Куандык перевела свой вызов с песнопений на терме, импровизированный речитатив, предлагая посоревноваться в словесном искусстве. Здесь уже главным было не мелодическое начало, а ритмический ход, когда слова должны были произноситься быстро, беспрерывно и в определенном порядке. Из существующих ритмов Абай хорошо усвоил один простой, но красивый и стремительный терме и теперь, ухватив его и укладывая в него легкие, непринужденные слова, он довольно успешно отвечал на импровизации Куандык. И по ходу состязания Абай все больше вдохновлялся, у него открылся поток веселых, красноречивых слов - и вскоре он вошел во вкус бурного, искрометного терме, сердце его воспламенилось в жарком накале древнего айтыса. Потоки остроумных, веселых, благозвучных слов изливались с двух сторон, вызывая у соперничающих восхищение друг другом. В засветившихся глазах Куандык читалось наслаждение от этого состязания с молодым джигитом, радость вспыхнула в загоревшемся румянцем белом, чудесном лице! Постепенно шуточный словесный спор между поэтами перешел в такое же шутливое восхваление друг друга, остроумные колкости сменились взаимными здравицами.
 
У джигита в потоке его терме стали проскакивать такие слова, как «любовь», «горячо от любви», девушка отвечала более сдержанным манером: «Досточтимый сватушка, разлюбезный гость наш, сердце радуется твоему приезду! Ты и знатный, ты и родовитый, тебе ли водиться с кем попало! Поэтому мы к тебе - со всем уважением, а ты к нам - со всем почтением!»
 
И подобным шуточным взаимным двусторонним «уважением» и «почтением» они и обошлись на глазах у всех. Однако красивая, вольнолюбивая девушка и знатный молодой джигит в этот вечер, сходясь в айтысе и просто весело беседуя, в глубине своих сердец почувствовали друг к другу не только почтение и уважение.
 
В самый разгар всеобщего шумного веселья, когда по разным углам юрты кто затевал какую-нибудь игру, кто пел или горячо выступал в кругу сверстников, Куандык склонилась к Абаю и негромко, чтобы никто не услышал, сказала:
 
- Песня, бедняжка, не все может передать, что у меня на сердце. Абай, разве я смогу сказать при людях то, что мне хотелось бы сказать! Много самого сокровенного, что таится в душе, я не смогла высказать в своей песне.
 
Эти слова она произносила с непринужденной улыбкой, с обычным своим веселым выражением лица, дабы не привлекать к себе любопытных взоров окружающих. Она смело, открыто говорила джигиту о своих чувствах. С его стороны девушка также видела знаки внимания к себе. Их взаимное чувство родилось не сегодня, - еще с первого дня знакомства их потянуло друг к другу.
 
Абай бережно сжал в своих ладонях белые, хрупкие пальцы девушки, почувствовал их страстный трепет, и сердце его вздрогнуло в предчувствии близкого счастья.
 
- О, Куандык, наши сердца бьются рядом, ты чувствуешь? Как я рад твоим словам! Я мог бы сказать тебе все то же самое!
 
После этого быстрого, порывистого объяснения среди шума, гомона и смеха молодежной вечеринки Абай с девушкой, при каждом обмене шуткой, в каждом взгляде и улыбке, не могли скрыть нарастающего в них взаимного влечения. Они уже наслаждались, просто встречаясь глазами, нечаянно прикоснувшись руками, поцеловавшись или коснувшись пылающими щеками друг друга во время игры
 
И когда, с первыми проблесками новой зари, молодежь стала расходиться с игрища, Куандык отправила Абая на отдых в дальнюю юрту к одной одинокой пожилой женщине, проживавшей на краю горного аула. Затем, проводив остальных гостей по местам их постоя, где они могли поспать после бессонных ночных развлечений, молодая сыбанянка и сама пришла в юрту на отшибе. Должно быть, ее хозяйка спозаранку ушла к стаду, - но в юрте никого кроме Абая не было, и была в этой бедной юрте всего одна постель. Может быть, старая хозяйка давно встала с нее и покинула юрту, - там находился Абай, ожидающий красавицу Куандык. Как только она вошла в дверь, он молча метнулся к ней, и в полумгле два молодых сильных тела сплелись в неистовом объятии, словно в борении. И рухнули вместе в бесшумный горячий омут страсти.
 
После этой первой ночи молодежные игры продолжались еще несколько дней. Но страсть двух молодых людей, вспыхнувшая столь быстро, не разгорелась в пламенную любовь. Между Абаем и красавицей сыбанянкой установились ровные, нежные отношения дружбы и взаимного обожания. Им обоим на людях было лучше, чем наедине. Откровенная смелость в страсти, говорившая об ее ранней опытности, несколько смущала Абая, отчасти коробила его.
 
Куандык давно была засватана в род Кереев. Ее жених, оказывается, приезжал к ней уже несколько раз. Он был женат, Куандыкдолжна была стать его младшей женой. По обычаю, еще до свадьбы, приезжая к невесте как бы тайно, жених так и не смог пробудить в невесте любовных чувств. Куандык так и осталась холодна к нему. Открывая Абаю душу, девушка рассказала ему о своих печалях и поведала о сокровенных надеждах, которые появились у нее с их встречей. Абай на это ничего не ответил и ушел со свидания в некоторой душевной смуте. У него есть Дильда, мать его детей. Но и Куандык для него вполне достойная пара. Воспитана в доме высочайшего поэта и отличается тонким, проницательным умом. Молодая сыбанянка была одной из самых красивых и талантливых молодых женщин, которых только он встречал в жизни. Бесспорно, это так и было...
 
Однако мыслимо ли, хоть в чем-то затронуть честь очага благородного Кадырбая? Или забыть Дильду, детей? К тому же Абай больше испытывал восхищение умом Куандык, нежели сердечное влечение к ней. Сердцем его всецело владела одна Тогжан. Во все эти дни внезапно вспыхнувшей страсти он все равно не мог забыть о ней. И более того - нежный облик возлюбленной восставал перед его внутренним взором, бросая ему ревнивый укор и словно соперничая с красноречивой, яркой Куандык. Ее щедрая любовь, дар открытого пылкого сердца, ее чувственная нежность и все то наслаждение, которое она даровала ему, никогда больше не повторятся в его жизни. И впредь он не встретит равной ей. Но все равно, вдруг вспомнив Тогжан, - даже на узкой постели, в объятиях Куандык, - он невольно вздрагивал и отодвигался от нее. Да и чувства самой дочери акына к Абаю скорее были дружественными, чем нежными и страстными. В них больше проявилось восхищение знатным джигитом, нежели женской чувственности и любви. Но, несмотря на это, девушка вновь открыто спрашивала у него, желает ли он соединить их жизни? Затрудняясь с ответом, Абай решил посоветоваться с ней... Если Куандык не возражает, он откроется Карашаш и Асылбеку: ведь это они пригласили его сюда.
 
- Послушаем, что они скажут, и потом решим.
 
Куандык согласилась с ним.
 
Абай говорил по-отдельности с Карашаш и Асылбеком. Давно уже относившаяся к Абаю с сестринской нежностью, Карашаш только порадовалась за него. Знавшая о глубокой сердечной ране молодого джигита, добрая женщина хотела, чтобы он утешился в этой жизни.
 
Однако ее муж Асылбек решительно выступил против всего этого - настолько же, насколько она была за. Он был просто возмущен.
 
- Е! Не дело это! - сказал он, нахмурившись. - Да и не по силам нашим, что-либо здесь решать. Неужели Кунекен, думаешь, даст в обиду невестку из рода Алшинбая? Это невозможно, если только не решится он на полный разрыв со сватом. И подумай о Дильде - чем она перед тобой виновата? Да и Куандык опозорится перед родичами жениха, и старый Кадеке будет опозорен. Кому это надо? Ты, вот что - никому больше не говори об этом. Пусть все останется между нами. - Так закончил Асылбек, тоном, не терпящим возражения.
 
В этом же духе Асылбек поговорил и с Куандык. Она поняла, что на этот раз ее мечте не дано сбыться. И молодые влюбленные, вполне достойные счастья, молча отступили от своих намерений. Но в последний час прощания нашли силы заверить друг друга, что оставляют за собой надежду на будущее, что еще будут искать новых встреч - в чем они и дали слово.
 
От аула Кадырбая до джайлау рода Тобыкты было два дня пути. Абаю нелегко было покидать гостеприимный очаг старого акына Кадырбая. И чем дальше он удалялся от радушно принявшего их аула рода Сыбан, тем милее и дороже представлялся ему образ благородной Куандык, тепло вспоминались все их свидания. И в голове Абая витал легкий, благостный, хмельной туман.
 
3
 
В этом году на всех джайлау было не так, как в былые годы. Лето выдалось пасмурным, серым и унылым, скорее напоминало осень Таким же оказалось и душевное состояние людей, хотя причиною тому была не одна только погода. Владетели и старейшины родов, даже такие, как Кунанбай, не устраивали у себя в ауле многолюдных сборов с обильными угощениями, както происходило прежде. И бесконечные сплетни, слухи и толки, наполнявшие раньше, как гудение пчел, аулы Иргизбая, теперь заметно пошли на убыль. Да и причин для споров, коварных наветов и козней по поводу захвата пастбищ уже не было. Считай, что только у представителей Иргизбая да у нескольких владетелей, таких как Байдалы, Байсал, Суюндик и Каратай, после джута сохранился кое-какой скот, а у большинства бедных хозяйств, серых юрт, почти никакой живности не осталось. Для чего теперь стараться захватить как можно больше пастбищ с сочным кормом? Все равно не испить вдоволь кумысу, молока, айрана, чтобы душа утешилась - кормилец степи, скот, был выбит джутом.
 
Теперь не перед кем было задирать нос степному богатею, некому было наносить обиды завзятому разбойнику - все были бедны, все несчастны. Царь-голод, пройдя по степи вслед за джутом, научил людей вести себя смиренно, тише воды, ниже травы. И прежние владетели тучных стад теперь прикидывались печальниками народа, давали дельные советы, как выжить кочевнику без мяса и молока. Делая вид, что делится последним, богатей отсылал оголодавшим соседям остатки кислого молока, смешанного с водой. И при этом не уставал повторять: «Кормлю голодных! Даю кров обездоленным!»
 
В суровые, жестокие годы бедствий, когда вся степь терпит нужду и страдания, и джут приводит за собой смерть скота и кочевников, и много людей доведено до голодного безумия, богатею нужно вести себя гибко и осторожно. Бедноте, мало чего перепадавшей и в лучшие времена, сейчас надо обещать манну небесную, скорую милость Божию. Только так баям-владетелям удается сдержать этот угрюмый народ, с голодным блеском в глазах. И это была старая, как сама степь, уловка богатых, записанная в их тайной книге хитрости.
 
Последний год бедствий выдался особенно зловещим. Огромная часть народу оказалась без пищи, без скота, без надежды на самое ближайшее будущее. Толпы отчаявшихся, с потухшими глазами, людей бродили по степи. Они были молчаливы. Они были опасны. На их лицах читалось яростное безумие голодных.
 
Итак, в это лето на многочисленных джайлау рода Тобыкты не было ни одного праздничного тоя. В обычные времена в эту пору повсюду устраивались праздники с конными играми и скачками - байгой. Сейчас об этом и думать не приходилось. Не то, чтобы скачки знаменитых скакунов, не была проведена даже кунан-байга, состязание же ребят-третьяков. И будь то сватовство или свадьба, или обрезание -после мероприятия люди быстро расходились, без лишнего шума, довольствуясь лишь одной чашей мяса.
 
Именно в эти дни томительной тишины и безвременья поползли слухи: появились барымтачи, стали угонять лошадей. Это было равносильно тому, что в пределах Тобыкты появился пришлый враг.
 
Была пора перекочевки сджайлау на осенние пастбища. Два аула, запоздав, вышли на кочевку позже и отстали от других караванов. Именно в это время, в промежутке пяти дней, занятых на перекочевку, из табунов Майбасара, Жакипа и Ирсая, а также из аула, в котором находился сам Кунанбай, угнали около двадцати нагуленныхза лето лошадей. Передавая из аула в аул, весть эту донесли до самых дальних окраин Чингизских джайлау.
 
Но поймать воров никак не удавалось. Они действовали умно. Подобные кражи обычно трудно скрыть от людей - сначала появляются слухи, затем обнаруживаются кровавые следы преступления: там видели потроха и стерву забитой лошади, в другом доме видели во дворе шкуру свежезабитой лошади. А нынче всего этого нет. Все было тихо, скрыто - и концы в воду.
 
Кунанбай, Жакип и остальные держали совет, и пришли к выводу: «Зло исходит от соседних родов Керей, Найман или же Сыбан.» Они пошли на такую дерзость, воспользовавшись многодневной переко-' чевкой аулов. Растянутые в длину, оторванные от других, кочевые караваны были уязвимы. Ате, что угнали лошадей, могли уйти очень далеко, в самую глубину Арки, так и не обнаруживая следов своей кражи.
 
Кунанбай задержал кочевку и разослал гонцов-разведчиков во все тобыктинские пределы. Конные группы, возглавляемые Изгутты, Май-басаром и Ирсаем, прошлись - кто на рысях, кто скорой иноходью, а кто и бешеной скачкой, взмыливая лошадей, в самых разных углах Причингизья. Но ни в одном из аулов никаких сведений о барымта-чах не обнаружилось. Не могли добыть ничего нового даже такие известныеловкачи, лихие джигиты, как Толепберды, Бурахан, Камысбай, Жумагул. Они объездили все дальние безлюдные сторожевые высотки, глухие впадины и овраги, разбойничьи саи - и не нашли никаких следов.
 
И в самую суматоху, когда многие джигиты Кунанбая носились по всей округе в поисках конокрадов, у людей рода Иргизбай пропало еще пять лошадей. Но на этот раз не только у них - четыре отгульных кобыл угнали у Байсала, что-то пропало у бая Суюндика. И вскоре к поиску уведенного скота присоединились джигиты Коти-бак и Бокенши. Но все равно никому не удалось напасть на след опытных конокрадов. Лишь только и было слышно по аулам: «Увели!», «Опять угнали!»
 
Кунанбай потерял терпение. Он сам сел на коня, но и ему не удалось ничего обнаружить. Вернулись все атшабары, посланные им. Вернулись дозорные, которых отправляли на дальние сторожевые сопки. Все вернулись ни с чем. Теперь надежду стали возлагать на ночную охрану. Скот аулов сгрудили в один гурт, со всех сторон окруженный вооруженными джигитами, и в таком порядке ночная кочевка обеспечилась некоторой безопасностью.
 
Пустились в путь с такой поспешностью, словно бежали от степного пожара. Понадеялись: «Может быть, лихие люди отстанут от нас, обратят внимание на других! А мы быстро оторвемся от них и, наконец, избавимся от напасти!»
 
Столь поспешная, суетливая ночная кочевка оказалась в какой-то степени верным шагом. Ибо кражи в Иргизбае почти прекратились, а слышно было об угонах из Котибак, Жигитек. Но не все аулы Иргиз-бая остались без покраж. Угнали двух стригунков и одну жирную кобылицу из табуна самого Кунанбая. И после этой кражи он вдруг неожиданно заметил: «Теперь я знаю, кажется, чьих рук это дело!» Однако имя вора не мог назвать. Догадка, осенившая его, была такова: «Вор пришел не со стороны. Он не издалека. Он из наших и находится среди нас». Такая мысль не приходила в голову Байсалу или Су-юндику. Оба старшины родов впали в крайнюю растерянность и только хлопали ладонями по бедрам. Кунанбай передал для них послание: «Пусть ищут, не прекращают своих поисков!» Однако своими догадками ни с кем не стал делиться. Он послал несколько человек, тайных соглядатаев, в соседние роды и племена. Только он, самолично, давал им задание, что делать. Людей выбрал не из своего окружения, а со стороны, самых невидных и заурядных. Они ни у кого не должны были вызывать подозрения. Например, соглядатай, посланный в род Жигитек, в аул Караша, - дряхлая старуха преклонных лет, нищенствующая по дорогам. Она имела какие-то родственные отношения с одним захудалым очагом проверяемого аула. И в аулы рода Котибак он послал такого же незаметного на посторонний взгляд убогого старика-жатака. И тайный посланец в род Торгай тоже был старичок, разорившийся погонщик верблюдов. Эти старики были далеки от всяких мирских интересов и человеческих обязанностей. Джут разрушил их очаги и лишил средств даже к самому скудному существованию. Они ни у кого, ни о чем не расспрашивали, им никто ничего не рассказывал. Вряд ли они знали и о разбойных делах в округе. Божьи одуванчики - старички были озабочены только тем, как бы им просуществовать день - всего лишь с утра и до вечера. Никакого особенного задания Кунанбай им не давал - велел только принюхиваться да присматриваться к тому, что едят люди в соседних аулах. И сирые, голодные старики исполняли поручение с удовольствием, а потом, возвернувшись, об этом всенепременно докладывали Кунанбаю.
 
Благодаря столь хитроумной уловке, Кунанбай вскоре нашел злодеев, обйаружил разбойничье гнездо. Это - род Жигитек. Итак, он опять должен будет обрушить свой гнев на этот дерзкий, вороватый род! На сей раз в преступлении были замешаны люди окружения Ка-раша и Каумена.
 
Теперь Кунанбай не стал колебаться и долго взвешивать в уме, как ему поступить. В отличие от прошлых дел, вина преступников была очевидна. Это оказались джигиты-сероюрточники из Жигитек -Балагаз и Абылгазы.
 
Балагаз - старший брат Базаралы. Один из самых честолюбивых, гордых, горячих джигитов рода. Абылгазы - сын Караши. Как и сам Караша - все его сыновья отличались дерзостью и задиристостью. Было в прошлом одно событие, явившееся причиной начавшейся вражды между Кунанбаем и Божеем, и к этому событию имел самое непосредственное отношение Караша. Также и Каумен приложил к тому свою руку. Ведь широко известная драка на Токпамбете началась с избиения Кауменом, Карашой и их людьми двух атшабаров. Они тогда славно помахали плетками. После той отчаянной выходки была Мусакульская битва, и годовая тризна Божея, и много чего другое, - где взрослые сыновья Каумена и Караши заставили громко говорить о себе своими дерзкими подвигами. Базаралы был из этого гнезда. Он и на язык остер, и умен изрядно, и собою хорош - настоящий степной красавец-джигит. Он был огромен, силен, богатырского телосложения, им по праву гордился весь род Жигитек. В нем присутствовал геройский дух, он мог считаться джигитом, который не знает страха, и отважен, как лев. Джут разорил дотла большую часть очагов рода Жигитек, у которого были совсем небольшие пастбища. Аулы Каумена и Караши, считай, погибали. У видных джигитов Арки, таких как Базаралы, Балагаз, Абылгазы, Адильхан, осталось по единственному коню!
 
Целое лето они никуда не выезжали, терпели дома голод и лишения. Пойти к соседям, просить чего-нибудь на пропитание не позволяла им гордость. Несмотря на крайнюю нужду, не пошли на поклон даже к близкому родичу-аткаминеру Байдалы. Джигиты хотели бы пойти в наемные работники, но после джута никто не нуждался в таковых. Да и этим они могли бы прокормить только себя, а куда девать жен и детей? Целое лето Балагаз и Абылгазы видели перед собой голодающих детей, исхудавших до изнеможения матерей, своих жен, а также жен своих старших сородичей, сидевших в кругу голодных детишек. Горестные стоны да причитания, слезы и тяжкие вздохи день-деньской сопровождали джигитов. Они не видели никакого выхода из тяжкой беды, им оставалось только изрыгать проклятия. Часами молча лежали ничком, обхватив голову руками, и каждый переживал про себя свое бессилие перед судьбой. Если и заговаривал мужчина с кем-нибудь, то непременно срывался на злобный крик, не в силах сдержать себя.
 
О таком душевном состоянии джигитов давно догадался Базаралы. И однажды, сидя с ними на вершине холма, он недобро усмехнулся и заговорил:
 
- Если не будет согласия и взаимности в народе, то обязательно его когда-нибудь одолеют нужда и нищета. Попробуй откочевать во время военных распрей - наши отцы-матери, жены-дети окажутся на кочевой дороге без нас, брошенные в плен самых тяжких невзгод. Так было во времена великого исхода народа. Все поплетутся пешком, и кочевник будет мечтать даже о детском седле на горбу тощей коровы, как о великом счастье! О, какие только испытания ни посылает нам Аллах!
 
Летом Базаралы много размышлял и говорил этим же джигитам о горестной доле простого народа. В чем причина этого? Как спастись от окончательного обнищания? Что такое несправедливость, в какую шубу она одета? Беседы эти горячили Балагаза и Абылгазы, приводили их в бешенство. «Дай совет! Подскажи, что нам делать! Укажи выход! Ты можешь помочь?» Однако Базаралы ничего не мог им подсказать.
 
Тогда они решили действовать сами. Базаралы долго не знал, что Балагаз и Абылгазы по ночам садятся в седла, обвязывают лица черным платком. Сначала пропала лошадь Майбасара. Затем увели лошадь Жакипа. И хотя эти зловещие слухи доходили до Базаралы, он еще не связывал угоны лошадей со своими друзьями и братом. В третий раз - случилась кража лошади Ирсая. Встревоженный этими событиями, смутно начиная что-то подозревать, Базаралы однажды ночью не мог уснуть, проворочался почти до утра и на рассвете покинул постель.
 
Он долго пробыл на свежем воздухе. Пошел на зеленую лужайку за юртой, подставив грудь прохладному ветерку, сел на травку и погрузился в одинокое раздумье. Недалеко находились юрты соседнего аула - четыре-пять очагов сородичей Караша. Была в этом ауле одна чуткая собака по кличке Актос, Белогрудая. При самых первых проблесках утренней зари эта Актос вдруг залилась тревожным лаем. Сучка лаяла как-то особенно, настолько злобно и неистово, что Базаралы вздрогнул и насторожился. Так Актос могла лаять только на появление чужого человека.
 
Что это за чужой человек в столь неурочное время? Надо узнать, решил Базаралы, Он затаился и стал ждать. Прошло немного времени, к крайней юрте аула Караша подъехали два всадника. Это была юрта Абылгазы. Один из верховых спешился и вошел в юрту. Второй развернулся и поехал в сторону аула Базаралы. Он еще издали узнал коня - это был Аккуйрык, единственный конь его старшего брата Балагаза. Затаившийся в ямке Базаралы приметил, что у прошагавшего мимо коня измученный вид - известному своей рысистой ходкостью Аккуйрыку пришлось, кажется, покрыть немалое расстояние. Все еще возбужденно храпя, не приходя в успокоение, лошадь не могла сразу перестроить норов после быстрой езды на спокойный ход. Она засекалась, частила копытами на месте, закусывала удила и вскидывала голову. Сначала Базаралы подумал, что джигиты вернулись после свидания с какими-нибудь девушками. Но тут же понял, что это не так: в руках Балагаз тащил свой увесистый боевой соил. У Базаралы похолодело на сердце. Теперь он понял, что не ошибался в своих подозрениях. Но решил убедиться до конца. Лег в высокую траву и стал наблюдать за братом дальше.
 
Подъехав ближе к аулу, Балагаз натянул поводья и перевел лошадь на медленный шаг. А вскоре спешился и повел Аккуйрыка в поводу. Приблизившись к своей юрте, он первым делом воткнул соил за поперечину в низкой ограде, на то самое место, где обычно он и держал свою боевую дубину. Затем, не выпуская повода, потянул за собой коня, направляясь дальше к ущелью, что за высоким утесом, видневшимся недалеко от аула. Когда Балагаз проходил мимо, Базаралы заметил, что лошадь мелко вздрагивает и вся взмылена. По всему было видно, что джигит хочет скрыть свои ночные похождения, даже от людей своего аула.
 
Невдолгих он. спрятав коня за скалой, вернулся назад и вошел в свою юрту. В то утро Базаралы так и не смог больше уснуть.
 
За аулом Караши под утесом валялись огромные каменные обломки, между которыми по узким расщелинам было трудно пройти и проехать. Базаралы ходил туда и увидел спрятанного коня брата. Злоба и ярость душили его. Он вернулся домой мрачнее тучи, ничего не сказал домочадцам. Но время от времени его начинало трясти от гнева. Подавленный и угнетенный, он не находил себе места.
 
Базаралы ждал наступления второй половины дня. Как он и предполагал, к этому времени, после обеда, пришла весть, донесенная Кауменом по его возвращении из соседнего аула. Оказалось, что прошлой ночью увели еще одну лошадь Ирсая.
 
В ту минуту, когда Базаралы услышал эту весть, Балагаз уже успел отойти от своего тяжелого сна и вышел из юрты наружу. Подошел к отцовскому дому Базаралы, туго подпоясанный кушаком, словно собравшись в дорогу.
 
- Надо поговорить, - коротко сказал он старику. - Выйдемте на улицу.
 
Он повел отца к ближайшему холмику. По дороге мимоходом крикнул Балагазу, чтобы он тоже пришел.
 
Вскоре старик с сыновями, Базаралы и Балагазом, сидел на вершине холмика. Балагаз был рослый, крепко сбитый смуглый джигит.
 
Посидев некоторое время в молчании, Базаралы, наконец, поднял на отца хмурые глаза. Обычно приветливое, румяное, излучающее доброжелательство и постоянное душевное веселие лицо Базаралы сейчас выглядело страшным: оно было белым, как высохшая под солнцем кость. Его большие бархатистые глаза налились кровью. Дыхание пресекалось и как-то неровно, с дрожью, вырывалось из груди Базаралы, голос звучал неестественно громко.
 
- Отец, благодать Божья и в дырявом шатре бывает, так вы нас учили. Никогда я не хотел жить неправедно, со злым умыслом в душе, какая бы нужда меня ни постигла. Вам, отец, всегда было чуждо зло. Вы отличались особенным благородством, люди вас уважали. Так неужели на склоне лет из-за нас, безумных детей, вы пройдете через черный позор? - Так сказал Базаралы и смолк с растерянным, несчастным видом.
 
- О чем это он? Что болтает этот негодный?! - испуганно воскликнул Каумен и оглянулся на Балагаза. Тот сидел молча, словно окаменев. Базаралы продолжил:
 
- Отец, вы не на него глядите, смотрите на меня! Слушайте меня! Спрашивайте у меня! Нашелся вор, который украл недавно лошадь Майбасара и лошадь Ирсая в прошлую ночь. Этот вор - ваш сын, сидящий перед вами Балагаз! - крикнул он.
 
- Что он несет! Ты о чем это? - в ужасе переспросил Каумен.
 
- О том, что слышали! Я знаю, теперь все знаю.., А ты - попробуй отопрись! - крикнул Базаралы брату.
 
Балагаз сидел, вспыхнув, едва сдерживая себя. Он не был трусом, и хотя слова младшего брата сильно задели его, он не растерялся.
 
- Что ты видел? Что знаешь? - вскричал он. - С чего это взъелся на меня? Выкладывай!
 
- Я видел, когда ты с Абылгазы тайком вернулся под утро! Ваши лошади до сих пор остывают, спрятанные среди лежачих скал. Да ты, брат, - вор, и не смей отпираться. Имей мужество: даже если умереть придется, умри с честью!.. Ведь крал же! Так зачем же еще и врать! Не смей! Выкладывай начистоту, если ты мужчина! - крикнул Базаралы, задыхаясь от непомерной злобы.
 
Балагаз больше не стал увиливать.
 
-Да! Твоя правда! - крикнул он, тоже задыхаясь от злости.
 
- Уа, Балагаз! Пусть кара Создателя настигнет тебя! Да обрушится на твою голову гнев Господень, Балагаз! - горестно закричал Каумен, впервые в жизни столкнувшийся с таким злом и на месте мгновенно сломленный им.
 
Базаралы, сверкнув глазами, уставился на старшего брата, сидевшего напротив, - и вдруг молча бросился на него.
 
Оба джигита были крепкие, могучие, как барсы. Их сильные руки и ноги сталкивались в бою, словно дубовые шокпары.
 
От неожиданности Балагаз не сразу смог подняться с земли, но он изловчился и с силой ударил обеими ногами по ногам Базаралы, тот сразу осел. Балагаз вскочил на ноги и, навалившись сзади на младшего брата, попытался свалить его. Однако более ловкий и гибкий Базаралы сумел устоять и, немыслимым образом извернувшись, рванулся навстречу брату. С быстротой молнии Базаралы обхватил его, приподнял в воздух и тяжко обрушил на землю. Левой рукой схватив Балагаза за горло, правой нашарил ножны на поясе и выхватил нож с кривым лезвием. Придавив коленом грудь брата, хриплым, клокочущим голосом взревел:
 
- Зарежу! Будь ты даже мне отцом, а не старшим братом! - и он поднес массивное лезвие ножа к горлу Балагаза. Но тот отчаянно сопротивлялся, отбрасывал его руку с ножом, бился ногами о землю Сил у Базаралы было больше, он сломил, наконец, сопротивление Балагаза и выжидал мгновение, чтобы полоснуть его ножом по горлу. В это время и схватил его за руку отец.
 
- Несчастные! Подите вы оба вон от меня, собаки! Что же это вы делаете? Расцепитесь, собаки!
 
С этими криками Каумен стащил Базаралы с груди Балагаза и отволок его по земле в сторону.
 
Высвободившись из крепких, как стальные капканы, рук младшего брата, Балагаз не сразу пришел в себя. Поднявшись на ноги, он уже не хотел ни нападать, ни защищаться, в нем пробудилось и забушевало негодование.
 
- Оу, да ты сволочь! Пес настоящий, хотя мы из чрева одной матери рождены! Ты же младший брат, а влез мне на грудь с ножом в руке! Хоть и тошно, не могу отказаться от родства с тобой! Как ты мог! -гневно и обиженно выговаривал он брата.
 
Базаралы молчал, вид у него был угрюмый и отчужденный. И теперь Балагаз, окончательно придя в себя, заговорил более спокойно и уверенно.
 
- Ты спросил у меня, я ответил тебе. Открыл свою тайну. А если бы я стал отпираться, что бы ты смог узнать? Вору везде хватит скотины. Что бы ты сказал, если бы я ответил, что ездил к соседям-кере-ям кое-что уяснить для себя? Не только Кунанбай - сам бог пусть попробует напасть на мой след! А для себя ли я делал все это? Ты считаешь меня вором, но попробуй сначала вникнуть в дело. Разве я крал ради своего живота? Опять нет - я крал скот ради многих родичей, сидевших дома голодными. Я пошел на это не оттого, что позарился на чужое добро. И хоть мне было противно барымтачить, но я делал это, и признаюсь, что буду продолжать красть скот у богатых Почему я нищий, а они богатые? Да потому, что они разбогатели на моей бедности. Куда делась моя земля? Они отняли Где моя честь, моя гордость - не они ли надругались над этим, сделав меня нищим? Все отняв у меня, они бросают мне крошки со своего дастар-хана И пусть я вор, но я спасаю от голодной смерти своих родных и близких. Я не гребу под себя, добытое таким способом, нет, - я все раздаю голодающим, чтобы они не умерли. И пусть хоть голова слетит с моих плеч! Но ты не остановишь и не свернешь меня с этого пути! Беру у тех, кто живет в достатке и сытости и ничем не хочет делиться, и отдаю тем, у кого ничего нет. Ты думаешь, что схватил жалкого паршивого вора? Нет, я не вор, я мститель. Ты вправе был упрекнуть меня, если бы я тронул слабого, обездоленного, беззащитного! - Так сказал Балагаз своему брату.
 
Несчастный, подавленный горем Каумен не стал даже вникать в слова Балагаза. За всю долгую жизнь у Каумена не было такого случая, чтобы он положил чужое в свой казан. Старик-отец пришел к единственному решению: изгнать Балагаза.
 
- Уходи! Уходи! Кочуй от меня подальше! Видеть тебя больше не хочу! Сейчас же откочуй! - решительно приказал он.
 
Базаралы, сурово насупившись, застыл в молчании. Близкие, родные души: отец и два его сына, перед тем, как расстаться, каждый думал только о своем. И мысли их были далеки, далеки друг от друга. Балагаз, исполняя волю отца, в тот же вечер откочевал на земли аула Караша.
 
А через четыре дня после переезда туда Балагаз дерзко угнал из аула самого Кунанбая сразу пять лошадей. У Балагаза было немного сообщников из джигитов. Пока что ими стали Абылгазы и Адильхан. Все трое свои ночные вылазки и захваты проводили ловко, быстро и расчетливо.
 
В самом начале барымты Абылгазы съездил за Аягуз, в далекий Найман, и там нашел сообщников, четырех джигитов подстать себе. Их тоже заставил сесть на коня и завязать лицо черным платком прошумевший апрельский джут. Все четверо были вполне достойными, разумными, общительными джигитами, всем четверым были присущи степная удаль и отчаянная бесшабашность молодости.
 
Обе стороны согласились на том, чтобы каждая на местах выслеживала добычу у своих богатеев. У бедных сероюрточников решили ничего не трогать. Таких сильных владетелей из Семиз-Найман, как баи Садыр, Матай, брали на себя найманские джигиты. Тобыктинских же баев, таких как Суюндик, Каратай, Ирсай и Кунанбай, Балагаз и его подельщики брали на себя.
 
Они никогда не должны были появляться вместе. Разъезжать должны как путники-одиночки Важной стороной уговора было: не брать добычи на чужой стороне. Когда тобыктинцы приезжали в Найман, местные джигиты сами решали, у кого что взять и сами выводили ими же украденный скот. В краю тобыктинцев этим занимались Балагаз и его люди.
 
Конокрады с обеих сторон отлично знали степь, все дороги. Наизусть выучили, какие водоемы безлюдны и в какое время, по каким урочищам проходит мало людей в некочевое время, какие имеются незаметные схоронки и затаенные овраги и ущелья, чтобы прятать угнанный скот.
 
Обе группировки проявляли невероятную находчивость, неизменно уходя от преследования атшабаров, всегда вводя их в заблуждение и оставляя в дураках. Все хитрости и уловки придумывал Балагаз, которые затем осуществлялись объединенной шайкой конокрадов. Он постоянно учил и школил их, как не попадаться на уготовленные им засады, как быстро уходить от преследования и заметать за собой следы.
 
Таким образом, маленькая шайка из пяти-семи барымтачей держала в страхе два округа, внезапно налетая на стада богатеев, как стая матерых волков.
 
И каждый раз по утрам, если опять обнаруживался разбой и угон, люди Кунанбая и Байсала, свирепо подгоняемые вождями, вскакивали на коней и мчались по неведомым следам, слепо надеясь на удачу. Разделившись на группы по два-три человека, они рассыпались во все стороны, обшаривая все возможные утайки и схороны для угнанного скота. Если им навстречу попадались люди из далеких Керей или Найман, они подвергались подробному дознанию -куда и зачем едут. Боясь возвращаться назад ни с чем, атшабары забирались на сторожевые сопки и с их вершин днями напролет высматривали пустынные окрестности родного края.
 
Однако каждый раз по возвращении они докладывали: «Ни мухи пролетевшей, ни жука проползшего мы не упустили из виду!» Или напускали тень на стенку, говоря: «Возможно, это свои! Тогда их надо искать на Чингизской стороне!» V сами же, поверив себе, во всю прыть скакали к горным перевалам. Но всюду их ждало разочарование.
 
А Балагаз действовал смело, крайне дерзко, постоянно рискуя головой. Захватив лошадей из какого-нибудь аула, он не уносился во все лопатки по открытой степи. И к найманам переправлять краденый скот не спешил. Он выжидал, обычно пять-шесть дней, пока возбуждение у людей не уляжется, и прятал коней здесь же, в Тобыкты, особенно далеко не уводя их. Держал животных почти у того же аула, в котором была совершена кража, - на расстоянии этак в один овечий перегон. Старался никогда даже не приближаться к сторожевым высоткам и дозорным холмам, откуда его могли раскрыть и обнаружить. В этом году здесь много угодий было оставлено под осенний сенокос, и там было безлюдно.
 
Каждый раз, угоняя не больше пяти-шести голов лошадей, Балагаз гнал их к тому месту, где ждали джигиты-подельники. Они прятались где-нибудь в укромном овраге, туда приходили пешими, имея при себе только уздечки и конские потники Балагаз, Адильхан и Абыл-газы пригоняли и передавали им краденых лошадей.
 
После того как найманы получали коней, Балагаз забирался на какую-нибудь высотку и сам вел дозор. Барымтачи, прячась в овраге, ждали его сигналов. И если вдруг появлялись преследователи или просто случайные путники, Балагаз взмахом руки давал знать, в какую сторону они направляются. И тогда шайка уходила в другую сторону. Они никогда не спешили, совершая эти конные рейды. Уходили бесшумными, скрытыми переходами, перебираясь из одной лощины в другую. И все это происходило под неусыпным наблюдением Балагаза. Порой бывало и так, что преследующих и конокрадов разделяла всего одна сопочка. Балагаз был неуловим оттого, что крутился возле того самого аула, где была кража. Для отдыха они занимали овраги и ущелья в тех местах, где только что побывали преследователи. Таким образом, хоронясь и кружась на месте, они выжидали несколько суток, а потом за одну ночь переправляли лошадей в сторону Найман.
 
Старуха, посланная Кунанбаем в аул Караша, ничего не знала об этих разбойных делах. И она вернулась бы назад, ничего не разведав, ибо Балагаз и его подельники не резали скот у себя дома и свежее мясо туда не приносили. Но однажды Абылгазы поддался искушению и после того, как проводили людей из Найман, прихватил для домашнего казана небольшой кусок от упитанного стригунка, зарезанного накануне у безлюдного водоема.
 
Мясо было сварено поздней ночью, когда люди уже давно спят. Однако нос старухи, пришедшей в аул вынюхивать, кто что готовит на очагах, сразу учуял запах конского мяса. Она выждала на улице, пока сварится мясо, и внезапно вошла в юрту в то самое время, когда его ставили на дастархан перед хозяином. Узрела старуха свежее конское мясо и сразу определила, что это мясо жеребенка
 
Кунанбай сразу же отправил гонца к Байдалы с таким посланием: «Похоже, это дело рук твоего родича, самого Караши, о чем ходит немало толков. У меня есть верное подтверждение. Теперь, приехав ко мне, пусть попробует оправдаться Если Караша не захочет приехать сам, пусть присылает поручителем за себя Каумена. Каумен обо всем знает. Он человек, который не поступается своей совестью. Что он скажет, тому и поверю, полагаясь на его совесть и честь»
 
Байдалы не стал дознаваться у Караши, а сразу же приступил к Каумену. Тот решительно начал отнекиваться, заявив, что не собирается быть поручителем ни за Карашу, ни за собственного сына Балагаза, от которого уже давно отказался. Но Байдалы, почуяв что-то неладное, не отставал:
 
-Или обвини, если знаешь правду, или оправдай! Кунанбай поверит твоему слову, и не отстанет от тебя, пока ты не скажешь. Если ты наверняка знаешь, что они неповинны, - чего тебе стоит поклясться в этом? Зато родичей своих, самых близких, защитишь от напрасных обвинений!
 
И тут простодушный Каумен выдал себя.
 
- У меня нет второй души, которую я готов был бы потерять перед Аллахом за ложную клятву У меня всего одна душа, и клясться в том, что они не виновны, я не стану...
 
И тут словно гул прошел по Иргизбаю: «Каумен отказался ручаться за родичей! Значит, воры - из аула Караши!» «Считаются родичами, а поступают как враги!» «Не простим этого, пусть не ждут пощады! Аулы силой возьмем, все дома сожжем вместе с людьми!»-Так бушевали и распинались Майбасар, Жакип и другие.
 
Они натравливали и Кунанбая:
 
- Ты не только зубы им показывай' Ты рви на куски, не жалей их!
 
Но Кунанбай, как и всегда, видел глубже. Этот последжутовый год
 
для всех проходил очень тяжело. Надо было крепко подумать, прежде чем решиться на что-то жесткое. К тому же, у него, наконец, наладились хорошие отношения с Байдалы. Помимо всего этого, воры угоняли коней не только у иргизбаев, но и у самих бокенши и котиба-ков. Они не обошли и самого Байдалы. Значит, тут надо действовать с ним заодно, и если дело спроворится, то нанести удар его руками. В любом случае вся вина за покражи должна лечь на Жигитек.
 
Придя к такому решению, Кунанбай умерил пыл Майбасара и других:
 
- Надо подождать. Набраться терпения. Караша от нас никуда не уйдет. А вам надо сначала успокоиться!
 
И он снова послал атшабара к роду Жигитек. На этот раз поехал старый Жумабай, по прозвищу Жорга-Иноходец. Первым делом он явился к Байдалы Кунанбай благодарил его за то, что он очень умно повел с Кауменом и заставил его, в сущности, ясно высказаться о ворах А теперь, сообщил Жумабай, вызываются Караша и Абылгазы для личной встречи с Кунанбаем.
 
Байдалы нечего было возразить, и он сказал:
 
- Пусть повидается с ними и поговорит как родич с родичами! Это дело. Я так все и передам Карате.
 
Приглашение Кунанбая было передано, но Караша и Абылгазы никак на это не откликнулись. Байдалы начал было угрожать, но те были не из робкого десятка. И тогда Караша и Абылгазы оказались перед двойным обвинением: крадут скот и не хотят ответ держать перед властью.
 
Все это было в пользу Кунанбая.
 
Иргизбаи стали днем и ночью следить за аулом Караши. Абылгазы, Адильхан и Балагаз вдруг исчезли куда-то. Пошли всякие толки: «Скрываются Ушли от суда».
 
А толки и кривотолки все росли, барымтачами стали называть всех тех джигитов из аулов Караши - Каумена, которых почему-то долго не бывало дома. Распространились слухи. Абылгазы действовал не один, у него большая шайка, надо всем миром выходить против них.
 
Слухи эти исходили из Иргизбая и быстро облетели все аулы. Балагаза и Адильхана уже открыто называли сообщниками Абылгазы. Когда тот не явился на вызов, были вызваны к волостному Балагаз и Адильхан. Караша и Каумен передали через людей, что они советуют им съездить к Кунанбаю.
 
Но Балагаз решительно отказался от поездки. Друзьям-сообщни-кам он сказал:
 
- От Кунанбая мне пощады не ждать. Он давно ищет моей головы, крови моей жаждет. Так зачем же я сам буду прыгать ему в пасть? Мне уже терять нечего. Но попробуют сначала поймать меня! Пусть заарканят, свалят на землю и накинут узду. Я же все равно назван злодеем. Пусть! Но я не хочу, чтобы меня называли «послушным злодеем» или «расчетливым злодеем», или «сговорчивым злодеем». Лучше умру, но не потерплю такого унижения.
 
Дерзкий вызов Балагаза и Абылгазы заставил Кунанбая задуматься. По привычке прежних лет, ему бы сейчас устроить хороший набег на аул обидчиков, отнять имущество и разорить их дотла. Но теперь, после бедствий страшного джута, Кунанбай чувствовал, что народом правит не его власть, а власть царя-голода, - любая неосторожность может вызвать большую беду.
 
В голову пришла мысль: жаловаться начальству, русским властям. Пусть пришлют урядников, те сами поймают воров и в кандалах увезут отсюда в тюрьму.
 
Но к этому времени в законах царской власти многое переменилось. Ага-султанство было отменено, громадный край Тобыкты был поделен на три дуана, и Кунанбай еще не ездил во власть и не представился новому начальству. А уже скоро начнутся выборы-перевыборы, и в такое время соваться к незнакомым начальникам с жалобой на свой же подведомственный народ было делом весьма нежелательным. Был расчет - подождать, хотя бы до конца выборов.
 
Да, переждать бы нужно, однако шайка Балагаза-Абылгазы разгулялась не на шутку. Власти волостного старшины не признают: два раза посылал за ними, они и в ус не дуют. Этак, они просто возгордятся собой, решат, что наступило безвластие и им можно делать все, что они хотят. В состоянии какой-то внутренней раздвоенности, Кунанбай собрал отряд своих джигитов и отдал им приказ: «Изловите всех до одного, когда они появятся в горах, и приведите ко мне!»
 
Но Балагаз был не из тех, кто легко дается в руки. Все его джигиты разлетелись по разным направлениям. Погоня за ними была безуспешной. А когда утомленные преследователи вернулись назад, вслед за ними возвратились и Балагаз, и вся его ватага. И тут же случился угон из табуна Кунанбая: барымтачи увели несколько откормленных стригунов.
 
Угон лошадей произошел в дни, когда аулы въезжали в свои зимовья. Дни стояли уже по-осеннему холодные, коровы и кобылы плохо доились, и народ мучился от нехватки молока. Барымтачи теперь крали мелкий скот, а из лошадей уводили только молодых жеребчиков и недойных кобылиц.
 
Кунанбай вызвал к себе Базаралы, тот повел себя не так, как другие жигитеки, и на приглашение волостного старшины явился сразу.
 
Кунанбай жил отдельным очагом с новой токал Нурганым. Они недавно перебрались в зимник. В комнате было тепло, убранство красивое, нарядное, как в доме молодоженов. Хозяйкой была высокая, статная, большеглазая красавица Нурганым. В ней молодость сочеталась с отменным здоровьем и самым веселым открытым нравом, розоватый румянец лежал во все ее полное белое лицо. С правой стороны носа, у самой раковинки ноздри, темнела маленькая родинка - словно редкостное украшение. Сильный стан у Нурганым гибок и строен, все тело у нее крупно, но соразмерно, как у истинной красавицы.
 
Ожидая, что скажет Кунанбай, Базаралы с невольным вниманием вглядывался в Нурганым и удивлялся про себя: «Надо же, где старик нашел себе такую красавицу-токал!»
 
Нурганым держалась скромно, но была ненавязчиво свободной в поведении и уверенной в себе. Непринужденно и весело отдавала приказания по дому, велела принести чай, развернуть дастархан. За чаем она открыто, не пряча глаза, смотрела на гостя, на мужа, разговаривала с ними о разных хозяйственных делах по зимнику. Кунанбай ласково называл ее Калмак- «Калмычкой». После чая он сказал ей:
 
- Калмак, дорогая, вели убрать все. Я хочу поговорить с Базаралы.
 
Нурганым без суеты выполнила просьбу мужа и, когда прислужница вышла с посудой на подносе, сама осталась в комнате, но села в стороне, по-мужски поджав ноги.
 
Кунанбай повел разгор спокойно, без всякого напряжения в голосе. Он говорил с Базаралы как с человеком, равным себе. Начал с того, что взывало к самолюбию джигита. «Они ведь позорят и тебя. Ты истинный джигит, ты гордый, дорожишь честью. А они что? Черное пятно на твоем честном имени. Ты ведь не станешь их защищать, и я знаю, что у тебя нет для них оправдания. Что ответишь мне?»
 
Базаралы с ответом не задержался.
 
Пристально глядя в лицо Кунанбаю, он отвечал немногословно, но с большим достоинством, ясно и красноречиво: «Да, я приехал, но не для того, чтобы защищать грабителей. Я сам давно осудил и порвал с ними. Балагаз мой родной брат, отец у нас один, но наши пастбища разные. Мы решили не встречаться друг с другом в этой жизни».
 
От горячего чая лицо у Базаралы разрумянилось, глаза весело заискрились, как в его самые добрые, беззаботные дни. И он предстал сейчас во всей притягательности своей мужественной красоты. В его осанке, в богатырском размахе плеч, в могучей ширине его груди и мощном кряжевом стане - во всем его мужественном обличии нет и не может быть хоть чего-нибудь, напоминающем о робости, подобострастии. Но при всем этом удивительно смотрелись его небольшие руки - с тонкими, белыми, гибкими пальцами музыканта.
 
Кунанбаю, дожившему до своих лет, еще никогда не приходилось встречаться и разговаривать с джигитом из рода Тобыкты, который был бы столь непринужденным и свободным в обращении с ним. Кунанбай искренне расположился к гостю и про себя восхищался им.
 
И все же, в текущем разговоре Кунанбай не мог не бросить в его сторону легкого упрека:
 
- Уа, коли осуждаешь воров, помоги их поймать!
 
На что у Базаралы был ответ:
 
- Я обвиняю их, это так. Но что за причина, заставишая людей пойти на грабеж и разбой? Джут всему причина, вот где корень зла. К этому еще добавляется одна великая несправедливость, которая кочует среди наших родичей. Кому-то из них, пускай даже из самых уважаемых и старших, достается все, а другим, сидящим поодаль от тора, ничего. К чему это может привести в конце концов? Вот, взять джут и все муки и беды от него. Уважаемым и старшим, имевшим много скота, удалось спастись, они выжили, хотя и похудели немного. А тем, которым и прежде приходилось затягивать пояса на тощих поясах, худеть дальше уже стало некуда, осталось только умереть! И, надеясь на одну милость Аллаха, они, словно малые дети, стали проливать горючие слезы! Так есть ли хоть одна душа, которая задумалась бы над всем этим? Есть ли в нашем народе арыс великий, который пожалел бы их, готов был бы разделить с народом его мучения? Я приехал к вам с единственной целью - из своих уст задать вам этот вопрос, и уяснить для себя, с вашей помощью, конечно, -есть ли на это ответ?
 
Хозяину не понравилось, что, не ответив на заданный им вопрос, гость выставил встречный. Кунанбай смотрел единственным своим глазом - уже не очень приветливо на Базаралы. Глухо загудевшим, осевшим голосом он стал отвечать джигиту избитыми, далеко не новыми в этом мире словами: «Воля Всевышнего... предначертание судьбы... джут приходит не по воле человека... винить некого... Разве состоятельные не оказывают помощи бедным по мере своих возможностей? А ведь всех голодных не накормишь... Достойного человека красит терпение, сдержанность. Не следует роптать на волю Всевышнего... смиренно надо принимать все... Кудай все видит...»
 
Но Базаралы не смутили все эти слова, тем более не остановили -«воля Всевышнего», «Кудай все видит» - притом что народ, оказывается, бедствует по его «воле». А если бы люди, считающие себя отцами народа, помогли ему, накормили бы людей? Вместо того чтобы все отсылать к Всевышнему и говорить о покорности перед ним? Может, бедным лучше живыми лечь в могилу, бормоча, что такова воля Божия?
 
Теперь, после таких слов гостя, Кунанбай счел для себя недостойным продолжать разговор с джигитом. Он только мрачно насупил брови, сверкнул глазом и решительно закончил:
 
- Теперь моя совесть чиста перед тобой. Выходит, что впредь между нами встанет вражда. На свою беду, Балагаз и Абылгазы собирают над своей головой грозовые тучи. Кончат они плохо... И ты остерегайся. Когда это произойдет, не говори мне, что я не предупреждал.
 
Разговор был закончен. Базаралы, прежде чем встать, сказал:
 
-У меня нет никаких дел с Балагазом. Что будет с ним, то пусть и будет. Не о нем речь. А вот вы - всю жизнь словом и делом загоняете людей в страх, все силы свои тратите на это! А народ тратит все свои силы, чтобы угодить вам и смягчить ваше отношение к себе. И все тщетно! Видно, вам с народом никогда не сойтись добром. И нам с вами не сойтись Судьба бросила между нами одно лишь поле раздоров. - Так сказал Базаралы и надел тымак на голову.
 
Его последние слова остались без ответа. Он встал, учтиво простился и неторопливо направился к выходу. Нурганым и Кунанбай провожали его взглядом. Сдержанный, сосредоточенный и спокойный, Базаралы вышел, не проявив никакого смятения или смущения.
 
Кунанбай продолжал смотреть на закрывшуюся дверь, за которой исчез Базаралы. И старик сказал, обратившись к Нурганым-
 
- Славный Базаралы! Какой красивый джигит, как могуч духом! Нет другого такого в наших краях! Думается, что душа у него полна сокровенного света Иншалла! Только почему судьба судила ему родиться от этого короткорукого Каумена!
 
Так сказал Кунанбай, одновременно выражая в своих словах и восхищение, и зависть, и какое-то невольное сожаление .
 
Нурганым весь разговор прослушала с огромным интересом и вниманием. Доводы Базаралы для нее были убедительны. А только что произнесенные слова ее мужа пробудили таившийся в ней большой, искренний интерес к этому красивому батыру. Из зависти и восхищения, выраженных Кунанбаем к Базаралы, сердце молодой женщины выбрало восхищение, И встрепенулось, и сладко заволновалось.
 
4
 
Народ известили о предстоящих выборах Кунанбай вызвал к себе Абая.
 
Всю осень Абай провел наЖидебае, в добровольном уединении, ни с кем не встречался и много времени отдавал домбре, играя известные кюи, также и сочиняя свои мелодии Его любимая, бархатно звучавшая выразительная домбра научилась рассказывать о многом, самом сокровенном Стоило ему заиграть «Желтую реку Саймак» или «Плач двух девушек», а то и замысловатое «Пение жаворонка», как знакомые, уже много раз игранные мелодии вдруг открывались новой стороной, уводили в новую увлекательную историю Асан Печальник одиноко ехал по степи, погоняя верблюда. Апшагир, уединившись под скалой, играл горестный кюй. Все они метались по белу свету, гонимые мятежной душой, не соглашаясь примириться с тем, что видели вокруг себя - с печалью в сердце, не имея возможности осуществить свою мечту
 
Все чаще мысли Абая возвращались к летней встрече с Кадырбаем, к его словам: «Прошлое оставило нам много своих неискупленных печалей, безысходных горьких размышлений.» И советовал «Постарайся услышать все это в творениях акынов, в мелодиях песен, в искусном рассказе кюйши, когда домбра и вздыхает, и плачет за него » И Абай, играя на своей старенькой домбре, старался уловить в ее звуках голос глашатая прошлых лет.
 
В своем уединении Абай забыл, казалось, обо всех развлечениях, играх и похождениях, присущих молодости
 
Недавно приезжал Ербол, звал Абая с собой в поездку по аулам, пытаясь соблазнить его обещанием самого веселого времяпровождения Напомнил ему о некоторых прошлых похождениях, с игривым видом назвал имена нескольких красавиц. Но Абай и тут не загорелся. Ербол пробыл у него несколько дней именно в эти дни и была сочинена изысканная по звучанию песня «Сап-сап, конилим», что означает - «Угомонись, душа» Так он ответил на предложение Ербола, и когда Абай исполнил ее, под готовый аккомпанемент на домбре, друг его начал пенять ему 
 
- Оу, Абай, ты решил, никак, совсем проститься с молодым баловством? Не рано ли, Абайжан! Тебе же нет и двадцати пяти! Карагым, тебя никто не поймет, над тобой будут смеяться!
 
На это Абай лишь коротко рассмеялся, забавляясь озабоченным видом друга, и снова склонился над домброй. Теперь он так и жил: в часы одинокие доверял словам и музыке все тайны своей души. Он полюбил песенную форму терме, много работал в ней. Именно напевный речитатив в сопровождении мелодии домбры позволял ему высказать многие сокровенные мысли. «Угомонись, душа!» он тщательно отрабатывал несколько дней.
 
Ерболу суть самой песни не очень нравилась, но слова ее запоминались легко, и он невольно подпевал Абаю, сидя рядом с отсутствующим видом. И если кто-нибудь, с чутким и умным сердцем, посмотрел бы на них в эти дни, то мог бы подумать, что двое друзей с грустью прощаются с навсегда уходящей от них первой молодостью: «Кош! Кош!»
 
Пришла пора Ерболу возвращаться домой. Абай перед прощанием сказал ему взволнованным, проникновенным голосом:
 
- О, я не призываю старость, мой Ербол! И с молодостью расставаться не спешу! Разве есть в нашей жизни что-нибудь лучше молодости? Ничто не заменит ее. Я это знаю, Ербол. И не желаю ее терять так рано. Просто вместо пылкой жеребячьей юности я хочу иметь молодость умную, содержательную. Я открыл для себя этот путь - о, какие радости ожидают на этом пути! Душа замирает! Я не могу тебе все объяснить, ноты когда-нибудь узнаешь, дружище! Когда-нибудь я смогу тебе все сказать...
 
Вызов Кунанбая пришелся именно на тот день, когда уехал Ербол. Абай тут же сел на коня и отправился в Карашокы.
 
Он подъехал туда к часу, когда люди отходят ко сну. Приближаясь к отцовскому зимнику, Абай увидел едущего навстречу по тугаю огромного всадника, с непомерно широкими плечами. Приблизившись, Абай узнал в нем младшего брата Оспана и, натянув повод, остановил лошадь. С ним Абай давно не встречался, тот жил в ауле отца, но никак не думал старший брат, что Оспан за это время может вымахать в такого детину - настоящий великан! Он был намного выше Абая и шире в кости. Ему было восемнадцать лет.
 
Оспан быстро приблизился к Абаю и затем резко остановил коня. Широко улыбаясь, сразу же начал рассказывать:
 
- Сегодя зашел к отцу, а он давай меня допрашивать, словно ангелы Мункир и Нанкир у грешной души: «Постишься ли в ура-зу? Читаешь пятикратный намаз? Отправляешь ли все, что положено по мусульманскому уставу?» Хотел я по-честному признаться, что чист от всего этого, как дикий степной кулан, но не решился. Скандал бы поднял батюшка. Отвечаю: да, отец, все отправляю, как положено. А он обрадовался, давай меня нахваливать, и поучать, и мудрые вещи высказывать. Одним словом, проторчал я возле него весь вечер. Куда денешься? Пришлось и впрямь намаз читать, и притвориться, что держу пост. Так и получилось, что дождался я до ауыз ашар, чтобы потрапезничать, словно правоверный. Быстро съел всю горячую еду, приготовленную на вечерю, и поехал домой. А тут вот, - тебя встречаю! Ассалаумага-лейкум! - Так завершил свой рассказ Оспан и захохотал от всей души.
 
Невольно заразившись весельем брата, Абай тоже рассмеялся, однако не преминул поддеть Оспана.
 
- Е-е, разве был бы такой веселый, если не обманул родного отца' Вот ты какой, Оспанжан! - сказал, улыбаясь, Абай и, отпустив поводья, стронул коня с места. Оспан по своей неповоротливости не нашелся, что ответить старшему брату, и тоже, хлестнув темно-серую лошадь камчой, сразу пустил ее рысью.
 
По прибытии в Карашокы Абай не пошел сразу к отцу, а сначала отправился в дом старшей матери, Кунке. У нее жил Кудайберды, ее сын, - самый любимый старший брат Абая. Он в последнее время сильно прихварывал, и Абаю вперед всего остального хотелось справиться о его здоровье.
 
Кудайберды лежал на высокой постели, влажно покашливал. Он был очень рад приезду Абая. На бескровном лице появился слабый румянец. Его черная, как смоль, борода была запущена, спутанными косицами лежала на груди. Ключицы и крупные мослы на руках устрашающе выпирали. Под сухой прозрачной кожей читались вздутые синие вены.
 
Увидев, в каком плачевном состоянии находится брат, Абай внутренне содрогнулся. Быстро, стоя поодаль, разделся и затем подсел к постели больного.
 
Грозная болезнь сделала свое дело. Абай приезжал две недели назад. Тогда еще не проявлялись эти страшные признаки... Кудайберды ласково взял в свои ладони руку Абая и, поглаживая ее, молвил:
 
-Хорошо, что приехал...
 
Младший брат молча, обеими руками охватил костлявую руку больного, поднял и прижал к своей груди. Оба ничего больше не сказали. Печаль двух искренне любящих душ, их скорбное предчувствие скорой вечной разлуки никакими словами нельзя было выразить. Спустя долгое время Кудайберды заговорил первым. Голос у него был совсем слабым.
 
- Заходил к отцу?
 
- Нет еще. Вначале к тебе.
 
Вошли в дом трое мальчишек, увидев из соседнего двора, что приехал Абай. Все трое были сыновья Кудайберды. Старший - лет двенадцати, Шаке, второй - восьмилетний Шубар. И самый младший -от другой матери, токал, звали его Нуртаза...
 
Подозвав ребят, Абай всех расцеловал в щеки. Шаке и Шубар уже начали учиться, в каждый свой приезд дядя интересовался их учебой. Дети были сильно привязаны к нему. И сейчас он сгреб разом всех троих в объятии. Глядя на то, какую радость им принес Абай, Кудайберды разволновался до слез и отвернулся лицом к стене
 
Заметив это, Абай немного повозился с детьми, затем сам проводил их до выхода. Вернувшись, снова сел возле больного брата.
 
Кудайберды движением головы показал в сторону двери и тихо заговорил:
 
- Вырастут ли? Станут людьми?.. Они как младшие братья тебе. Я уже не буду знать, кем станет каждый из них... Что выпадет в жизни на их долю? - Так говорил Кудайберды, он будто прощался со своими детьми.
 
Из глаз Абая выкатились две крупные слезы, упали на грудь. Голос его задрожал:
 
- Мой долг, Баке, - это насколько хватит сил, воспитывать их и помогать в учебе.
 
Теперь Кудайберды стал успокаивать Абая:
 
- Не плачь, Телькара! Прошу тебя, не плачь.
 
Снова они смолкли и замерли, не глядя друг на друга. Вскоре Кудайберды. успокоившись, лег на бок, лицом повернувшись к брату И при этом, самом незначительном, движении зловещий кашель вырвался из его груди Абай подтянул выше стеганое корпе и укутал им плечи брата 
 
Кашель утих, теперь Кудайберды спокойно заговорил о разном, братья повели тот непринужденный, доверительный разговор, какой всегда бывал у них при встречах.
 
-Абай, ты имеешь представление, зачем тебя вызвал отец?
 
- Нет, Баке.
 
- В таком случае, слушай меня. Сегодня из дуана прибыл торе, выборщик. Отец велел принять его в ауле Жакипа. Люди, окружающие торе, проговорились, что есть одно свободное место на новую должность - старшины нашей, недавно созданной, новой волости. Отец собирается на эту должность выдвинуть тебя. Что ты скажешь на это?
 
-Аты что скажешь, брат, что посоветуешь?
 
- Если хочешь послушать меня, то скажу: не соглашайся! - Кудайберды глубоко задумался. Потом продолжил. - Быть во власти -это не самое лучшее занятие для человека. Мы же видели своими глазами, Абай... Власть бека, власть бия, - любая власть портит человека, никогда не приводит его к счастью, а только вызывает на его голову людское проклятие. Не растрачивай попусту свою молодость, Абай!
 
Абай ответил, даже не задумавшись:
 
- Все, что ты сказал, Баке, это истинная правда!
 
- Такежан чуть ли не на коленях вымаливает у отца эту должность. Ох, как ему хочется власти! Ну и пусть себе получает. - Сказав это, Кудайберды словно споткнулся и умолк...
 
До самой ночи, когда люди уже отошли ко сну, Абай не покидал больного. По его просьбе взял домбру в руки и играл много любимых кюев брата. Когда снова пришли домой дети, Абай пересказал одну главу из «Тысячи и одной ночи». Дети, окружив его, не отрывая горящих глазенок от дяди, с огромным вниманием слушали сказку. Потом все трое, счастливые и радостные, легли спать рядом со своим обожаемым дядей, который так хорошо играл на домбре и был самым лучшим сказочником на свете.
 
Нуртаза и Шубар заспорили:
 
- Я лягу с этой стороны возле Абая-ага!
 
-Нет, я1 Почему ты?
 
- А потому! Не толкайся давай!
 
Дети возились около Абая, обнимали его, тянули на себя с двух сторон, пока не угомонились и не уснули.
 
Кудайберды сказал правду. Кунанбай намеревался выдвинуть Абая на должность волостного управителя. Об этом уже было немало разговоров Кунанбая с торе, выборщиком
 
С тех пор как вышел новый закон, и большую округу разделили на три дуана, Кунанбай не захотел быть начальником маленькой волости и решил себя не выставлять на выборах. Когда-то была должность ага-султана, правителя больших округов Найман и Тобыкты, и это было по нему Затем, после упразднения большого дуана и ага-султанства, он получил должность старшины рода Тобыкты. Атеперь, когда край Тобыкты разделили на три части, власти стало еще меньше, и она стала ему не нужна. Но как бы там ни было, он по-прежнему хотел, «чтобы все у него было на руке, а когда сожмет ее, оказалось в кулаке». И для того, чтобы так и было, лучше оставаться в стороне, независимым владетелем, и влиять на других старшин Тобыкты. Это, во-первых.
 
Во-вторых, надо учесть незаметные, но глубокие изменения в народе. Народ уже не тот, не боится власти. Появились бунтари и возмутители спокойствия, такие как Балагаз и другие. С ними бороться труднее, чем с противниками, равными себе. С таким, например, как покойный Божей. Ушел Божеке, - и как будто стало пусто вокруг Кунанбая. А воевать с зеленой молодежью, наказывать бабье и детвору жигитеков за воровство, это не по нему. На них надо напустить начальство из молодых, с крепкой рукой, пусть гоняются друг за другом. Да молодежь такая уже подросла. Сидя на покое, он своими советами, через детей своих, будет по-прежнему управлять людьми. И, в-третьих, возраст Кунанбая уж близится к семидесяти. Пора готовить из выросших сыновей достойную смену себе.
 
Он продумал все и решил, что власти достоин Абай. Здесь у Кунанбая тоже был особый расчет.
 
Абай воспитывался не под влиянием и властью отца. Наоборот, -в его характере, в его взглядах, в поступках явно виден строгий судья Кунанбаю. В последние годы это особенно стало ясным. С последней женитьбой отца на Нурганым, взятой третьей токал, Абай стал резко чуждаться его, открыто судил Кунанбая. А тот винил Улжан, что это она настраивает сына против него и «ребенка воспитала холодным к родному отцу».
 
Однако, несмотря на все эти тяжелые, серьезные расхождения, отец прекрасно знал, что за кладезь ума, знаний и высокой нравственности представляет собою Абай. Тем более и надлежало приложить все силы, чтобы удержать сына возле себя и ввести его во власть. Когда тяжесть власти ляжет на его плечи, ему и понадобятся помощь, опыт и советы отца, и сын сможет оценить его в том, чего еще он не понимает. Если Абай настроится и возьмется за дело, он способен справиться с трудностями, которые не по зубам никому другому из современной молодежи. Кунанбай никогда не сомневался в уме и способностях Абая. И решение Кунанбая явилось результатом его многих раздумий о незаурядном сыне.
 
Когда на другое утро Абай пришел к нему, отец заканчивал утреннее чаепитие. В комнате было прибрано и чисто подметено. Дастархан перед отцом еще не был свернут. Оказалось, что раньше Абая в дом пришел Такежан. Он сидел в сторонке, поджав ноги, словно школяр медресе перед учителем. Кунанбай удалил из комнаты всех, кроме сыновей, и приступил к разговору.
 
Он обращался к обоим сыновьям, но слова его были предназначены только для Абая. Начал с того, что напомнил о своей старости. Жизнь свою, какая бы она ни была, хорошая или плохая, прожил он в постоянной, тяжелой борьбе. Боролся он ради благополучия и хорошей жизни своих потомков. Теперь они выросли, и настала пора им взяться за достойные дела, которые окажутся им по плечу. И верных друзей, и врагов своих они обретут только из среды сверстников. Голос нового времени они услышат лучше, чем старики, найдут новые способы добиваться победы. И на этот путь они должны выйти вместе. Если сегодня один будет впереди, то второй - завтра. Спорить за первенство не нужно. Сейчас выбор отца падает на Абая. Он должен стать волостным старшиной.
 
Кунанбай давно уже не говорил так серьезно и долго с Абаем.
 
Сын посидел некоторое время молча, как бы в раздумье, наконец, откашлялся и ответил:
 
- Благодарю, отец, за ваше доверие. Вы правы, желая переложить бремя жизни на нас, сыновей. Вам надо уйти от всех забот и жить на покое... Но вы сказали, что я должен стать волостным. И мне приходится отвечать прямо: я отказываюсь, отец, должность начальника волости не для меня. Это не лицемерные слова. Тем более, что на эту должность вполне подходит Такежан, и он старше меня, и способностей в нем не меньше моего. Пусть он и будет волостным!
 
Заканчивая говорить, Абай бросил взгляд на Такежана - и чуть не рассмеялся. Тот, хотя и сидел по-прежнему в смиренной позе, словно школяр медресе перед муллой, но стал меняться прямо на глазах. Лицо его залилось краской, сразу поглупело от радости. И через минуту смиренный школяр стал превращаться в хитрого и жадного хаз-рета, который, словно кот, облизывается при виде весьма аппетитного пидия, приуготовленного для него при чтении заупокойной молитвы.
 
Но Кунанбай не мог так сразу отступить, тем более что отказ сына явился для него полной неожиданностью. Он дважды переспросил у Абая о причине отказа.
 
Первый раз Абай коротко ответил: «Не смогу быть волостным». Но когда отец, не удовлетворенный этим, попросил толком объясниться, Абай дал пространный ответ. Для того чтобы руководить народом, вождь должен быть вполне зрелым человеком. Абай же не чувствует себя таковым. А власть в руках незрелого человека, что острая бритва в руке ребенка. Он или себе навредит, или же навредит другим. Абай не о себе беспокоится, а ему жаль народ, который возложит на него надежды, и ничего доброго не сможет получить от неумелого правителя. Если когда-нибудь Абай почувствует, что он готов, то сразу же даст согласие - даже и без настояний отца.
 
-А пока, отец, не принуждайте меня,-закончил он.
 
Кунанбай резко отвернулся от него и посмотрел на Такежана. Предложил ему должность. Того долго упрашивать не пришлось: «Куп!», -поспешно произнес он слово согласия.
 
Спустя недели две Такежан уже сидел в начальниках волости и осваивался в новом положении. Советников у него хватало. С одной стороны, это был его отец Кунанбай, с другой стороны - дядья Майбасар, Жакип и их окружение.
 
Новоиспеченный волостной старшина успел побывать в Семипалатинске. По просьбе Кунанбая, заранее переданной нарочным, согласился быть советчиком по городским делам сват Тыныбек. Благодаря ему, сам аким Семипалатинского уезда стал принимать Такежана, и в уездном дуане он стал известен. Воспользовавшись столь большими связями, Такежан в первую уже поездку в город сумел спроворить много своих и не совсем своих дел. Самым значительным было - решение насчет преследования барымтачей Балагаза, Абылгазы и иже с ними.
 
Приступив к должности, Такежан прежде всего начал с того, что взялся за преследование шайки скотокрадов. Он привел особой из города отряд стражников в пять солдат, придал им с десяток своих джигитов и отправил в горы Чингиз на ликвидацию бандитов. Жумагул, которого Такежан поставил своим атшабаром, повел отряд в качестве проводника. Вторым атшабаром у волостного был молодой джигит Карпык. С отрядом джигитов-ликвидаторов отправился Толеп-берды.
 
Только в самых исключительных случаях в Тобыкты приходили царские солдаты. Чтобы зря не будоражить людей, их завезли в контору волостного приказа ночью. А когда наутро они, неуклюже держась в седлах, поехали верхом на лошадях через аулы, все казахи, стар и млад, с опаской смотрели на их серые шинели и на синевой отливающие стволы огнестрельного оружия.
 
В горах Чингиза отряд легко обнаружил шайку Балагаза, который ничего подобного не ждал. Произошла первая внезапная стычка. Барымтачи отбились и ушли в горы дальше. Началось преследование, которое затянулось. Солдаты, не очень часто выезжавшие из города, в степи и в горах чувствовали себя неуверенно, в седлах держались мешковато. Скакать стремительно, отпустив поводья, и джигитовать с ружьями в руках они не умели, а при необходимости быстро ехать по горному бездорожью цеплялись двумя руками за луку седла. И два разбойника, которых они преследовали, представлялись им неуловимыми дьяволами.
 
То и дело вытаскивая из футляров длинные подзорные трубы, они много раз на протяжении дня останавливались и подолгу осматривали дальние ущелья. Хорошо видевший беглецов своими невооруженными глазами и узнавший их по лошадям, Толепберды выходил из себя и кипел от злости, досадуя на эти задержки. «Дать бы ему по кадыку! - злился он, глядя на стражника, который смотрел в трубу, задрав подбородок. - Или взять соил да огреть бы его по башке!» Но делать было нечего. Приходилось только скрипеть зубами от злости. Группа захвата не могла двигаться быстрее. Она растянулась длинной цепочкой, - и нетерпеливые казахи оказались впереди серых шинелей..
 
Абылгазы и Балагаз отправили своих товарищей по узкому ущелью, а сами, оставив при себе только Адильхана, схоронились в одном из боковых ответвлений, за отвесным выступом. На крутом повороте, сверху, они увидели, насколько вытянулась цепочка преследователей, и решили устроить засаду. Толепберды и другие казахи, далеко оторвавшись от стражников, скакали разрозненно, сильно растянувшись, совершенно уверенные, что барымтачи на много часов опередили их. Впереди всех ехали проводникЖумагул и джигит Елеусиз, на них и вылетели, пропустив их дальше, вперед, трое из засады Березовые соилы и черные шокпары успели скреститься в воздухе всего лишь по нескольку раз, - и все было кончено. Более ловкие и сильные, лихие джигиты быстро управились с Жумагулом и Елеусизом. Дажи крикнуть им не дали, позвать на помощь, сшибли каждого с седла на землю. Подхватили за поводья их коней - и были таковы.
 
Стражники не осмелились дальше преследовать шайку. Главному проводнику, атшабару волостного старшины -Жумагулу проломили голову Отряд повернул назад. На обратной дороге незадачливые преследователи - стражники и казахи - принялись грабить мирный народ Они набрасывались на аулы Караши и Каумена, чьи родственники были в банде, и отбирали у них весь скот. И не только у них
 
- грабежу подверглись еще несколько соседних аулов. Забирали все
 
- и последнюю лошадь, и единственную кормилицу-корову. Подобного бесчинства властей еще не знала эта земля. Искони, виновный сам отвечал за свои поступки: «сделавший руками, расплачивался головой». Такежан ввел, похоже, новую карательную меру: запускать смертоносные когти власти в беспомощных стариков и старух, в голопузых детей.
 
Весь Жигитек загудел, услышав эти страшные вести. «Что за времена настали! Неужели мир перевернулся? И теперь собака злобу свою вымещает на журавле!» Так возмущались люди Возмутились родственные Жигитекам Котибак и Бокенши. Особенно возмутило народ известие, что каре подвергся благородный Каумен. Все давно знали, что Каумен проклял беспутного сына Балагаза и прогнал от себя. Также и Уркимбай, и Каракан, разоренные карателями дотла, пострадали без всякой вины. И уже не зная, на что надеяться, люди в своих темных, душных зимниках испуганно шептались: «Беда! Снова пришла беда!»
 
Контору волостного приказа Такежан перевел в Мусакул, к себе на зимовье. Вокруг него собирались, помимо толмача, старшин и ат-шабаров, немало советников: Майбасар, Жакип и другие родственники. На сборах и собраниях всегда было шумно: крик и ругань. Тот сход, где обсуждалось последнее дерзкое нападение Балагаза на Жумагула, действия карателей в аулах Жигитек были признаны вполне уместными.
 
Через три дня отряд стражников ушел восвояси. Перед этим он помотался еще по округе, наобум пытаясь столкнуться с шайкой Балагаза. На самом деле отряду вменялась задача нагнать страху на недовольный властью народ и припугнуть шибко разгулявшихся разбойников.
 
Так, диким издевательством над людьми было отмечено начало правления нового главы волости Отправив стражников назад, он начал собирать так называемые «пигауыры», приговоры, то бишь, в которых заключались жалобы населения волости на те аулы, что были подвергнуты нападению и разорению. Такежан собирал и готовил бумаги для отправки донесения в город.
 
Абай был страшно возмущен тем, что Такежан вызвал военных, и тем, какие бесчинства были устроены с их помошью. Узнав обо всем этом, он тотчас вскочил в седло и выехал из Жидебая.
 
Прибыв в Мусакул, он застал там Базаралы. В присутствии Абая тот яростно набросился на Такежана:
 
- Ты что, хочешь сражаться? Так давай, нападай на тех, кто тебе может противостоять! Зачем же набрасываться на бедняков, которые и так уже дошли до края? Зачем кидаться на самых мирных и беззащитных? Если не хочешь, чтобы наши бабы и дети подохли с голоду, сейчас же возвращай все отобранное! Семьи кормятся всего от одной коровы, единственной кобылы -ты и этих отнял! Не будь для них хуже лютого врага, родственничек! - так говорил Базаралы.
 
Такежан ответно загорелся гневом: «Ты ничего не хочешь видеть, ничего не хочешь знать! Пока не изловлю твоего брата, не успокоюсь! Это Балагаз и Абылгазы заводят смуту в народе, а не я!» - кричал он.
 
Базаралы рассердился пуще прежнего:
 
- Выходит, ты будешь весь народ держать на аркане, пока не поймаешь Балагаза?
 
В ответ Такежан рявкнул:
 
- Откуда ты взялся, заступник народный? Кто тебя назначал бием? Почему не видишь моих родственных чувств, когда я не беру вас в заложники вместо Балагаза? И я тебе скажу как на духу: пока не смирится Балагаз, ты не жди от меня покоя ни днем, ни ночью! Земля будет гореть под твоими ногами! Никуда от меня не денешься!
 
Базаралы:
 
- Оу, создатель! Я думал, что разговариваю с разумным человеком. Ошибка вышла! Даты, оказывается, совсем бестолковый! Мне лучше было бы поговорить с твоим посыльным, Жумагулом - и шабаш' - Сказав это, он встал и у вышел
 
Абай попытал сказать Такежану, что он неправ, но старший брат, ослепнув от ярости, совсем «по-кунанбаевски» рявкнул на него: «А ты не вмешивайся! Не встревай в мои дела!» Абай сдержался. Находясь в комнате приказа, он видел, как готовятся «приговоры»: пишутся челобитные, ставятся подписи и родовые знаки, на все на-шлепываются печати. И это - на беду джигитов рода Жигитек и в оправдание своих действий. Абай узнал, что этим же вечером будет отправлена в Семипалатинск большая нарочная «почта с пером».
 
Об этом он сообщил Базаралы, найдя его во дворе.
 
- Эти бестолковые ослы опять замыслили какую-то подлость, -сказал Абай. - Видимо, не успокоятся, пока не пожнут еще одну бурю, похлеще Токпамбета и Мусакула! Ох, лишь бы народ не отчаялся и не потерял последнее терпение! Но, слава Богу, дело пока не дошло до этого, Базеке!
 
Базаралы приходил к волостному по великой просьбе тех, кого он оставил без скота - считай, обрек кочевой люд на голодную смерть. Они просили Базаралы хотя бы поговорить с волостным и получить разъяснения, почему он обошелся сними так жестоко.
 
Попросив Базаралы подождать его, Абай вернулся к Такежану. Возле него сидели, как два истукана, Майбасар и Жакип. Абай с гневом обрушился разом на всех троих:
 
- В честной схватке ты слабак, а перед малыми детьми и бабами настоящий батыр! - начал он сТакежана. - А вы забрали последнее, что было у бедных, голодных людей, и сидите тут довольные, как победители. - и не стыдно вам? Тоже мне, советники! Да за это вы все головой ответите перед судом! Посмотрите, как вы взбудоражили народ. Если не отступишься, тебе не поздоровится, волостной! - припугнул он Такежана.
 
Такежан в душе был свирепо раздосадован резким тоном Абая, однако не посмел возражать. Он хорошо помнил, как настоятельно Кунанбай просил именно Абая занять место волостного. И теперь, если окажется, что действия Такежана-старшины неудачны, может статься, Кунанбай отберет у него печать волостного и передаст ее Абаю? Хотя бы узнать мнение отца насчет последних событий! Одобрит или не одобрит набег на Жигитек'? Пока неизвестно. Поэтому Такежан и не ответил Абаю, но сделал вид, что призадумался над его словами.
 
Но все равно слова Абая не прошли для них даром. Правда, Майбасар и Такежан решили и виду не подать, что они их задели, однако старый Жакип был мудрее их. Он подумал и сказал следующее: 
 
- Давайте, все же Балагаза и Абылгазы отправим в изгнание через дуан и начальство! Подготовим все бумаги, отправим в Семипалатинск- и через суд изгоним разбойников! Совсем изгоним! Аскот заложникам, все же, надо вернуть.
 
Таким образом, Базаралы успешно справился с порученным ему делом и увел с собой гурт скота, отнятый у неповинных жигитеков. Однако по возвращении он рассказал своим, каких только слов ни наслышался от Такежана.
 
Рассказал и о том, что на Балагаза в дуан ушла обвинительная бумага, подписанная многими аткаминерами и старейшинами аулов.
 
А через три дня все округи Причингизья облетела неожиданная весть: «Нарочная «почта с пером», отправленная в Семипалатинск, ограблена. Это произошло в местах обитания рода Уак, возле крутояра Мукыр».
 
Теперь надо было ожидать еще большей беды.
 
Многочисленные челобитные, жалобы, иски и прочая бумажная ябеда были отправлены через трех конных нарочных, в кожаных переметных сумках. Прикрепив спереди к шапкам перья филинов, в знак того, что они срочные гонцы, люди казенные, везут «почту с пером», Жумагул и Карпык, с ними вместе коновод Мусакул выехали на широкий степной тракт и помчались в сторону Семипалатинска. На пути, спешиваясь в аулах, чтобы подкрепиться или сменить лошадей, а затем, снова садясь в седла, они все время зычно выкрикивали: «Почта с пером! Нарочная почта!» С этими криками, которые взбудораживали встречных людей и возбуждали самих почтарей, они пролетали один аул за другим.
 
Скакали день, скакали ночь, оставалось ехать еще сутки и они будут в Семипалатинске. Но во вторую ночь на подъезде к крутояру известного оврага Мукыр они увидели перед собой трех грозных верховых. Лица у них снизу до глаз были обвязаны черными платками. Налетели на всех троих, похватали за шиворот и сбросили на землю с коней. Трое одолели троих. Забрали казенные сумки и ускакали.
 
Об отправке «почты с пером» с жалобами узнал Адильхан, отдыхавший в своем ауле. Это был небольшой, плотный джигит, весьма решительный и проворный. Он ничего даже не стал спрашивать у Еалагаза-Абылгазы, а сам тотчас же вскочил на коня и двинулся наперерез большому тракту - перехватывать почту. Когда Жумагул со спутниками задержался за чаем в доме Кушикпая, Адильхан с дружками - их тоже было двое - опередил почту и, добравшись до оврага Мукыр, схоронился в засаде. Его спутниками были два джигита из рода Найман. Вся троица, быстро и легко справившись со своим делом, помчалась обратно на Чингиз.
 
Лихой и дерзкий, Адильхан не знал, что грабеж казенной почты намного увеличивает тяжесть их преступлений и ничего не дает им. Но что бы там ни было, дело было сделано
 
За одним из перевалов Чингиза, на границе джайлау родов Сыбан и Тобыкты, были расположены три нищих аула жатаков, обитавших в землянках, не имея даже юрт. Одним из убежищ Балагаза и его людей были эти аулы. Голодавшие по-черному с этой осени, ставившие ловушки на сусликов, они дали приют беглецам барымты, и впервые досыта наелись свежего мяса. Кжатакам барымтачи пригнали дойных коров, верховых лошадей.
 
Когда Адильхан с товарищами добрался в один из этих аулов, там находились Балагаз и Абылгазы. Они лежали в самой дальней землянке. Выслушав Адильхана, джигиты похвалили его, назвали храбрецом. Но рассудили: «Теперь волостной опять призовет войско. Пусть! До этого времени никакая собака не станет ждать! Дадим отдохнуть коням дня два-три, соберем харчей, подготовимся - и направимся в край Найман! На днях должен окрепнуть снег. И до лета не будем показываться здесь. К лету же дело наше забудется».
 
Но хитрее их оказался старый Кунанбай. Он пригласил к себе Такежана и всех аксакалов рода Иргизбай. Пригласил также Байсала, Суюндика с их людьми.
 
- Смотрите, как вознесся этот вор! Я Балагаза скину на землю, и кто осмелится мне помешать сделать это? Никто не посмеет вырвать его из моих рук! Я не буду знать покоя, пока не загоню этих выродков на каторгу! Пусть они сгниют там! И я не буду Кунанбай, если не сделаю этого! - рявкнул он и весь затрясся в бешенстве гнева.
 
Кунанбай не стал дальше мудрствовать перед гостями. Он созвал их только для того, чтобы призвать их к объединению усилий для общего дела. Тут же приказал Такежану: «Вели скакать в город. Пусть пришлют стражников. Да увидят свою погибель эти подлые воры!»
 
Аткаминеры и старейшины разъехались. Все ждали приближения вооруженного отряда. Однако коварный Кунанбай говорил о них только для отвода глаз. В ту же ночь, сохраняя полную тайну, он собрал и отправил в поиск отряд из тридцати самых надежных джигитов. Это была та самая ночь, когда лихой Адильхан явился в убежище к Ба-лагазу, принеся разграбленную почту
 
Кунанбай придал своему отряду пять-шесть гончих собак. Приказал хорошенько укрыть оружие и скрытно двигаться на Чингиз
 
Ни Такежан, ни другие, носившиеся по всей округе, знать не знали о том, где мог скрываться Балагаз. Знал Кунанбай, полеживавший у себя дома.
 
Посланные Кунанбаем ночью джигиты группы захвата с первыми лучами утренней зари бросились к окруженным со всех сторон трем зимовкам жатаков Дозорный, поставленный на ночь Балагазом, увидев людей с собаками, принял их за охотников. Так и бывало: на склонах Чингиза в пору, когда снег еще не затвердевал, появлялись охотники, гонявшие отменных лисиц этих отдаленных мест. Дозорный и подумал' охотники на лис.
 
Так, дерзкий, отважный, ничем не уступающий другим в хитрости и коварстве, неуловимый Балагаз легко и просто попался в ловушку.
 
Когда глава группы захвата Изгутты, обнажив громадный кинжал, ворвался со своими джигитами в низкую темную землянку, Балагаз спал беспробудным сном. Его джигиты тоже спали. Всех было - десять человек. Изгутты ударом кинжала плашмя по ягодице разбудил Балагаза, тот мгновенно вскинул голову, все понял и вскрикнул, томясь:
 
- Уа, Создатель! Как же я так попался! За что мне такое наказание!
 
И это были последние его слова. Больше он ничего не говорил. Другие тоже молчали. Взяли всех десятерых, вывели наружу.
 
Рассадили попарно на коней. Вокруг каждой лошади с пленниками образовался конвой по три-четыре джигита.
 
Над шеей Балагаза постоянно висел кинжал самого Изгутты - он лично охранял главаря шайки.
 
Отряд захвата, снаряженный Кунанбаем, завершил дело и спешным ходом возвращался с Чингиза.
 
Из десяти плененных в тот же день одному удалось бежать, это оказался Абылгазы. Он пошептался с напарником, сидевшим сзади, и незаметно стал придерживать коня. Охранявший джигит Кунанбая, еще со вчерашнего дня мотавшийся в седле, дремал в седле, уронив голову на грудь. Его лошадь догнала, пошла рядом. Уснувший джигит свой шокпар держал не в руке, а зажатым под коленом. Дорога вела вниз по дну извилистого каменистого оврага. Абылгазы молниеносно нагнулся к спящему охраннику, вырвал у него шокпар и разом, сильным толчком в поясницу, сбросил его с коня, а сам перескочил в его седло. Упавший на землю джигит пришел в себя, ухватил повод хилой игреневой лошадки, на которой везли пленных, и заголосил, призывая на помощь. Абылгазы тем же мгновением круто развернул захваченного коня, с места пустил его вскачь, и был таков.
 
Пока были оповещены передние в цепочке всадников, шумели, галдели, принимали решение, беглец уже был недосягаем. Ночная темень угрожающе сгущалась. Изгутты побоялся, что могут сбежать и остальные, и приказал отряду не останавливаться, двигаться дальше. Теперь Изгутты сам ехал в конце всей колонны
 
Сбив ее плотнее, зычным голосом подгоняя людей, ему удалось благополучно провести отряд через перевал Бокенши. Далее надо было пройти мимо Кунанбаевского зимовья Карашокы. Приблизившись к нему, Изгутты послал туда джигита Толепберды, с посланием Кунанбаю' желает он смотреть пойманных, допросить их? Кунанбай через того же Толепберды дал ответ:
 
- Отвести их в Мусакул. Передать Такежану пусть, не мешкая, сегодня же ночью отправляет всех, в сопровождении толмача, прямо в Семипалатинск. Пленных посадить в арбу, придать им большую охрану, отвезти сразу в городскую тюрьму По дороге зря нигде не задерживаться. Пусть скорее получат то, что заслуживают!»
 
Такежан на этот раз в Семипалатинск не ездил. Выполняя волю отца, скрытно от всех отправил пойманных в город, и люди еще не скоро узнали, что Балагаз схвачен. А когда узнали, он и его лихие товарищи были уже в тюрьме.
 
Кунанбай и новый волостной, его сын, напоминали того кота, который, поймав мышь и, крепко зажав его в когтях, никак не успокоится и продолжает урчать, ощетинив усы, поджав уши и огненно сверкая глазами. Нагоняли волну возмущения против разбойников, которые были уже не страшны им, и обвиняли их в самых злостных кознях, направленных против нового волостного старшины.
 
-Так поступают самые злейшие и коварные враги! Они разграбили казенную почту, хотели подвести под суд волостного старшину Такежана!
 
-Они хотели погубить Такежана! Видно же по их делам!
 
Вся эта шумиха разгонялась ими с одной целью: отвлечь степной народ от сострадания и жалости к тем, кто попадал теперь в железные капканы царской власти. Ибо для кочевника тюрьма, лишение степной свободы и угон на каторгу означали - исчезновение из жизни и прямую дорогу в ад В степи извечно, сколько стоит она, случались вражда и распря, и взаимные обиды и кражи - но никогда кочевник поверженного врага не отправлял в тюрьму или ссылку в неведомые края. Это было немыслимо, запредельно' И Кунанбай с его людьми понимали, что, когда казахи опомнятся и поймут суть происшедшего, для них тюрьма и ссылка, куда попадут их родичи-разбойники, будут во сто крат ужаснее всего того, что они натворили перед своими богатыми родичами. Как бы ни шумели иргизбаи про обиды, нанесенные новому начальнику волости, Такежану, им трудно будет оправдать столь жестокое, неслыханное в степи наказание.
 
При своей, почти ханской, власти Кунанбай никогда не прибегал к такого рода наказаниям, но в отношении Балагаза и его шайки он вынужден был пойти на это. Ибо разбойники разгулялись настолько, что своими дерзкими грабежами и безнаказанностью могли подорвать давно сложившееся в степи незыблемое представление о безграничной силе и власти Кунанбая Вот и вынужден был он направить Такежана на такой опасный путь.
 
В делах Балагаза и Абылгазы сам Кунанбай видел прежде всего не разбой и воровство. Недавние слова Базаралы, сказанные ему, а также вызывающе открытые действия Балагаза - речи и поступки братьев, несмотря на их взаимную вражду, имели общие корни. Базаралы говорил о неправедности богатых, из-за чего страдают бедные, Балагаз грабил одних лишь богатеев, преимущественно из Иргизбая. Поэтому сочувствие к разбойникам в народе только возрастало.
 
Что может получиться, если весь тот кочевой люд, что голодает сейчас и нуждается, полностью отложится на их сторону? В степи настанет беспредел голодных и власть нищих. Кунанбая всего трясло при одной этой мысли. Надо было действовать против такой опасности немедленно и беспощадно. И Кунанбай знал только один самый верный способ борьбы с народом - запугать его, жестоко наказывая бунтарей.
 
Но как ни глубоки были его тайные замыслы - о них уже некоторые стали догадываться Степь не принимала тюрьму и ссылку для своих детей, какие бы проступки они ни совершили Такую неслыханную жестокость по отношению к ним народ не допускал, Кунанбая люди еще раз осудили, назвав его действия бесчеловечными Даже Байсал и Суюндик, много пострадавшие от барымтачей, в душе ненавидевшие их, не могли гласно одобрить решение Кунанбая. И они затаились в своих аулах.
 
Кунанбай настороженно ждал вестей из Жигитек, особенно из аула Байдалы.
 
А жигитеки впали в сильнейшее негодование! Услышав о том, что пойманные тайно, поспешно отправлены в тюрьму, Байдалы решительно и со всей прямотой своей натуры высказался в осуждение властей и открыто стал жалеть пойманных джигитов.
 
- Никогда не было и не будет того, чтобы Кунанбай посчитался с народом или постыдился народа! Да излови он и накажи разбойников сам, своими руками - кто бы осудил его? И за них бы - кто осмелился заступиться? А теперь что он скажет народу? Он ведь как волк, который сам убивает и пожирает своих волчат. Молодежь Жигитек будет считать его убийцей.
 
Байдалы говорил так совершенно открыто, ничего не боясь, много раз и перед многими людьми. Пусть услышит его слова Кунанбай!
 
И Кунанбай услышал.
 
- Род Жигитек склонен к воровству и скрывает разбойников. Значит, жигитеки все должны понести наказание' - Такие слова он велел передать Такежану.
 
На это волостной с Майбасаром ответили тем, что немедленно увеличили разбойный список, довели его до тридцати человек. Теперь в этом списке оказались Караша, Каумен, Уркимбай и все те, у кого в прошлую карательную меру, с участием стражников, забирали скот, - который потом, после вмешательства Базаралы, был возвращен им. И мало этого: в список добавили имя самого Базаралы!
 
При составлении бумаг произошел следующий разговор.
 
- Ты теперь понимаешь, как была ограблена почта? - обратился Майбасар к Такежану - И кто навел на это? А вот, вспомни-ка... Когда готовили список, Базаралы был здесь и все видел. Полетел в аул к себе и рассказал Адильхану. Я не забыл, что говорил тогда Базаралы при всех... Он зачинщик всего! Хорош на людях - а на самом деле враг, коварнее всех наших врагов!
 
Такежан тоже многое вспомнил из прежних обид и шуточек Базаралы. Базаралы всегда недоволен, он всем перечит, над всеми смеется. Никого не признает, кроме себя. Если Балагаза сошлют, а Базаралы останется, он назавтра же начнет мутить воду, мстить и склонять народ на защиту своего брата... Такежан понимающе переглянулся со своим дядей.
 
- Маке, вы правы,- сказал он. - Надо прижать его.
 
Так Базаралы попал в разбойный список.
 
Услышав, что готовят обвинения жигитекам, Байдалы пригласил к себе Базаралы При разговоре с глазу на глаз Байдалы сделал признание:
 
- Оу, как меня подводит моя беспечность! Ну, сколько раз приходилось мне гореть синим огнем из-за коварства Кунанбая! А ведь в следующий раз он все равно застигал меня врасплох) И сейчас повторяется то же самое. Просто беда! Разве это не я подпевал ему, называя Балагаза и его джигитов ворами, и помогал гоняться за ними? Это я сейчас понимаю: не воровали они, а совершали смелый поступок ради других, рискуя собой. Они мстили за ограбленных и униженных. .. Встречал ли ты хоть одного из голодающих бедняков, который проклинал бы Балагаза? Нет, я теперь не хочу называть ворами близких мне смелых джигитов! Змеиный поступок Кунанбая раскрыл мне глаза. Он брызнул ядом на Каумена и Уркимбая! И что же? Думаешь, он хоть кого-нибудь оставит без своей ядовитой клеветы? Апырай! Видно, снова придется выходить на тропу вражды! Он хочет повторить зверства Такежана и Майбасара над жигитеками! Скачи сейчас же к Кунанбаю и скажи об этом. Скажи ему, что ты привез салем от Жигитек. Ты хорошо можешь говорить, передай, чтобы все ему было ясно. Если он не отступится от своего, то ему несдобровать. Выскажи ему все, не щади его!
 
Базаралы отправился к Кунанбаю. Но сначала направился в Мусакул, чтобы наверняка узнать в волостной конторе о тех именах, которые попали в разбойный список. Каумен и Уркимбай были названы в нем только по слухам.
 
Не доезжая до Мусакула, Базаралы решил заскочить к Абаю в Жидебай. Абай оказался дома. Он тоже узнал о новых бесчинствах Такежана с Майбасаром и был сильно возмущен.
 
- Они, бестолковые, словно одержимы бесами! - воскликнул он. -Снова весь народ всколыхнули!
 
Абай уже послал в Мусакул расторопного Ербола, чтобы он уточнил имена тех, что попали в список. Базаралы как раз беседовал с Абаем, как вернулся из Мусакула Ербол. Вернулся хмурым, расстроенным. Абай просил рассказать Ербол смущенно глянул на Базаралы и отвел глаза. Абай настаивал:
 
- Рассказывай все, как знаешь. Ничего не скрывай.
 
Тогда Ербол обо всем подробно доложил. Он перечислил тех, что были в списке там оказались и старики, и самые мирные джигиты, -все, которым по своей немощности попросту не осилить воровские дела' но больше всего поразило Абая, что в разбойном списке оказался сам Базаралы!
 
Абай весь побелел от едва сдерживаемой холодной ярости,
 
- Как?! О, эти тупые, безмозглые подлецы! - бросил он сквозь стиснутые зубы.
 
А Базаралы лишь рассмеялся. Он только впервые в жизни узнал, что его, оказывается, можно было и в разбойники занести. Но минуту спустя осознал всю тяжесть клеветы и нанесенного оскорбления - и румяное, обрамленное короткой бородой, светлое лицо его на глазах стало меняться, темнеть от гнева. Абай и Ербол молча, с удивлением смотрели на него, не представляя, что воспоследствует дальше от их старшего друга.
 
- Сегодня я слышал, как Байдалы каялся, что дозволял Кунанбаю провести себя. Сейчас пришел мой черед каяться. Я ведь разговаривал с ним, соглашался и отрекся от своего родного брата, назвав его вором. А ведь он не вор! И джигиты его не воры! Воры - другие! А я, выходит, одинокий конь, отбившийся от своего табуна! Скажите, родные мои, - так воры они или не воры? - с мучительным сомнением спрашивал Базаралы у своих молодых друзей.
 
- Нет, не воры, - сказал Абай.
 
- Не воры. Так! И не разбойники, - подтвердил Ербол.
 
- И я о том же!.. Но если это так, то почему я сейчас не с ними? Почему не дрался рядом с ними против настоящих воров? Почему не разделил с ними их горькую участь? - И Базаралы замолчал, опустив голову.
 
У Ербола тоже оказалось свое тайное недовольство и сожаление. Сегодня, побывав в волостном приказе, посмотрев на недобрые физиономии Такежана, Майбасара и иже с ними, Ербол укрепился в своих чувствах. И теперь он негромко, с упреком сказал Абаю:
 
- Эх, Абайжан! А зря ты отказался, когда отец предлагал тебе стать волостным! Мог бы, на худой конец, хоть за народ постоять. Не дал бы совершиться подобному ужасу... А что теперь? На кого мы похожи? Сидим дома, сгораем от стыда, ничего не можем поделать. Как же терпеть все это, Абай? Ведь ты бы мог, наверное, как-нибудь вмешаться и воздействовать?
 
- И то правда! Слова Ербола вполне уместны, Абай! - одобрил Базаралы. - Мог бы, наверное, ты выступить на стороне невинно пострадавших?
 
Абай долго молчал, не отвечая. Он тоже жалел - но не о том, что отказался стать волостным начальником. Нет, - он не мог простить себя за то, что сам советовал отцу назначить Такежана на должность
 
Такежан ему единоутробный брат, от одного отца они и от одной матери, - но нет на свете человека, который был бы для него более чужд и враждебен. Они с детства сталкивались, в юности стали безразличны друг к другу, а сейчас между ними легла нетерпимость, и стало ясно, что они когда-нибудь должны вступить в открытый бой. Может быть, бой уже начался. Абай должен быть на стороне Базаралы и других людей, обиженных его братом, Абай не может не вмешаться - это и есть его борьба, его бой.
 
Обдумав все это, Абай, наконец, сказал:
 
- Базеке, я не мог бы называть себя человеком, если бы ушел в сторону и не стал защищать вас Такежану силу дает не степь, а город, где чиновники и начальство. Что же, попробуем бороться с ним в городе. Завтра поеду в Семипалатинск. И пока дело не кончится, останусь вашим ходатаем.
 
Базаралы радостно вскинулся, с благодарностью посмотрел на Абая и сразу же засобирался уходить Он ждал, конечно, что Абай не останется безучастным, но его ясно высказанное решение придало Базаралы уверенности и силы. Он заторопился ехать на переговоры к Кунанбаю, не оставшись даже на полдневную трапезу. Сел на коня и отправился в Карашокы.
 
В аул он прибыл поздно вечером. В доме Нурганым гостей не было, Кунанбай не разрешил войти туда Базаралы, велел отвести его в гостевой дом и там подать угощение.
 
Базаралы долго просидел один. Старая прислужница подала ему чай. Он выпил чай, затем решительно поднялся и пошел к Кунанбаю, не дождавшись его приглашения. Джигит даже не стал одеваться, вышел из гостевого дома в одном бешмете, без шапки.
 
Кунанбай полулежал, облокотившись на подушки. Нурганым растирала ему ноги, при этом рассказывала какую-то сказку. Известно было, что Нурганым славится как сказительница.
 
Кунанбай холодно ответил на приветствие Базаралы, однако джигиту это было все равно, ибо слишком много горячей боли и возмущения принес он в своем сердце. Он сел и сразу заговорил о деле. Говорил уверенно, твердо, с полным сознанием своей правоты. И каждое слово его речи словно оттачивало с обеих сторон обоюдоострый меч его правды. Нурганым не сводила с джигита глаз, слушала его, то вспыхивая, то бледнея, впервые в жизни столь потрясенная силой и красотой правдивого слова
 
Начал Базаралы с решений и поступков Такежана.
 
- Связал одной веревкой дряхлых стариков и зеленых юнцов и грозится учинить над ними кровавую расправу. Видимо, Кунанбая, своего отца, считает слишком старым, чтобы мог он услышать о его преступных делах и остановить их. Или считает, что, уйдя с должности, отец лишился своего человеческого достоинства и величия? Как осмелились Такежан и Майбасар пойти на свои подлые дела, пока на нашей земле еще жив такой человек, как вы? - Так говорил Базаралы.
 
Но ответ Кунанбая был сдержан и скуп:
 
-Ты был у Такежана, говорил с ним?
 
Базаралы ответил, что не был, не разговаривал. Но узнал обо всем достоверно и сразу направился сюда. Он перечислил людей, попавших в список. Донес салем, отправленный с ним старшиной рода Жигитек Байдалы: «Такежан на глазах у всех превращается в волка, способного съесть своих волчат». Все плененные и отправленные в тюрьму и на каторгу явно обречены на смерть. Такежан может быть уверен, что навсегда избавится от этих родичей. Только пусть позаботится о том, чтобы с ними отправили их смертные саваны, а для детей их, которые умрут голодной смертью, заранее вырыли могилы. Неужели он не понимает, что народ никогда не простит ему этих злодеяний? И что такое зло не останется без возмездия? - Так закончил Базаралы и умолк.
 
Кунанбай все выслушал, спокойно вник в суть сказанного, но ему не понравилась угроза, которую он почувствовал в конце речи Базаралы.
 
- Ты пришел, выходит, чтобы показать свою силу. Но мне ее не надо показывать! Этим меня не убедишь. Ты хочешь обвинить Такежана? Так и скачи к нему, на нем покажи силу свою! - сказал Кунанбай.
 
Разговор сам собою быстро подошел к концу. Говорить больше было не о чем. И Базаралы закончил холодно, со сдержанным вызовом:
 
- Такежан выбрал путь зла - не щадить никого. Пусть будет так. Но этот путь известен, на этом пути встречаются ненависть, вражда и месть - и это будет переходить из поколения в поколение. Жигитеков вынудят пойти по этому пути, но не они будут виноваты. Имя того, на которого ляжет проклятье потомков, уже и сейчас известно...
 
Кунанбай, выслушав Базаралы, непонятно уставился на него единственным своим глазом.
 
-Жа! Ты свое уже высказал! Пора остановиться.
 
Базаралы вышел. Кунанбай нахмурился, прикрыл свой глаз, надолго задумался. Сказку свою Нурганым не стала продолжать. Весь вид его напомнил молодой жене суровую снежную зиму. Облик мрачной старости проступал в каждой черточке его окаменевшего лица.
 
Не сказав жене ни слова, он подобрал ногу, которую разглаживала и проминала Нурганым в присутствии гостя. Этот джигит позволил себе в разговоре с Кунанбаем то, чего не осмеливался ни один человек в Тобыкты. Высказав все, чего ему хотелось, он ушел с полной уверенностью, что победил в словесном поединке... Но если подумать - то ведь прав Базаралы. Этот Такежан переходит всякие границы. Не знает меры. Замахивается даже на такого человека, как Базаралы. Никогда не любивший жигитеков, сам Кунанбай, однако, ни за что не стал бы враждовать с Базаралы. И сейчас ему хотелось стать на его сторону, вступиться, защитить его - но он быстро победил свою минутную слабость. Напомнил себе, что Базаралы приходил к нему от рода Жигитек, вновь объявившего ему вражду, противостояние и месть.
 
Вернувшись в гостевой дом, Базаралы поужинал в одиночестве и сразу лег спать. Предыдущие дни и ночи были полны беспокойства и душевного разлада. Но сейчас, открыто высказав Кунанбаю все, что хотелось, Базаралы улегся в постель с чувством великого удовлетворения на сердце и мгновенно уснул, как только голова коснулась подушки.
 
Он внезапно проснулся в темноте, почувствовав неясную тревогу. Не сразу понял, где он, и какое время ночи сейчас. В комнате кто-то находился, стоял рядом с его постелью.
 
- Кто тут? - спросил он.
 
- Не бойся, это я,-тихо ответили ему. Он узнал голос Нурганым.
 
-О, алла... ты что надумала, сумасшедшая, - шепотом произнес
 
Базаралы. приподнимая голову с подушки.
 
Тихо засмеявшись, Нурганым тепло навалилась на него, склонилась лицом к лицу к нему и тоже зашептала:
 
-Жаным дорогой мой, ты уже давно владеешь моим сердцем... Его сам мырза отдал тебе.
 
И она со стоном прижалась к нему и слилась с ним в жарком, бесконечно долгом поцелуе.
 
Голоса умолкли, слова больше не звучали. Два молодых, сильных тела сплелись в любовном объятии.
 
После Нурганым хотела встать и уйти. Но джигит не в силах был расстаться с ней.
 
-Жаным, душа моя! Ты пробудила во мне бурю! Побудь со мною еще немного! - и джигит, приподнявшись, вновь крепко обнял Нурганым.
 
Однако она мягкими, сильными руками отстранила его. И сказала дрогнувшим голосом:
 
- Где бы ты ни был на этом свете, Базеке, моя душа и мои помыслы всегда будут рядом с тобой, любимый!
 
Еще раз она поцеловала его и быстро, бесшумно вышла из комнаты. Джигит остался один. Она пробыла с ним, казалось ему. всего одно мгновение, но оно перевернуло весь мир, всю его жизнь. Нурганым ушла и унесла в себе радость великой женской любви, выплеснувшей через край ее сердца. И в этой радости было торжество истинного женского счастья, испытанного ею впервые.
 
Расхвалив недавно мужественную красоту и статность Базаралы и воздавая должное его уму и лучшим свойствам души джигита, старый и многоопытный Кунанбай не предполагал, что, говоря все это при Нурганым, поступает весьма неосмотрительно и неразумно.
 
5
 
Уже давно Абай и Ербол находились в городе. Обычно Кунанбай и его сыновья, приезжая в город, останавливались в доме свата Тыныбека, и Такежан, прибывший намного раньше, уже находился там. Вместе с ним были Майбасар, атшабары. Абаю пришлось снять квартиру у знакомого бездетного купца по имени Карим.
 
В городе не принято было разъезжать верхом, и Абай, с детских лет привычный к городской жизни, быстро приспособился и сейчас: достали сани, впрягли в них серенького конька, на котором приехал Ербол, и во всю раскатывались в санном возке по Семипалатинску. Дни стояли ясные, при ярком солнце мороз стоял изрядный. Снег на улицах был плотно укатан и звучно скрипел под санными полозьями.
 
Они поехали к известному в городе адвокату Андрееву, которого казахи назвали - «Акбас Андреевич», Белоголовый Андреевич, то бишь,
 
Абай взялся за дело защиты Балагаза грамотно, решив привлечь к нему адвоката, В городе было уже много приезжих тобыктинцев, в основном степняков Иргизбая и Жигитек. Такежан прибыл со своей свитой и очень старался показать всем, какой он теперь большой и важный начальник, какую большую власть заимел - беспощадно наказывать виновных. Он завалил уездное начальство и суд грудами бумаг, в которых доказывал вину тридцати жигитеков, внесенных в разбойный список.
 
До приезда Абая делами жигитеков пытался заниматься сын Божея, но ни он сам, ни его люди представления не имели про канцелярскую волокиту, о подаче бумаг и ходе документов. Степняки ничего не соображали в том, как же на самом деле выглядит положение обвиняемых в суде. Уже довольно долго пробыв в городе, они никаков успехов не добились. Но с приездом Абая дело повернуло на правильный путь.
 
Были поданы жалобы от семей Балагаза, Адильхана и других, без суда и следствия посаженных в тюрьму. Во все инстанции, куда были засланы обвинительные бумаги волостного старшины, направлены и заявления жигитеков.
 
Сам Такежан так же плохо, как и все степняки, знал законы и не разбирался в бумажных делах, но у него был хороший советчик, сват Тыныбек. перед которым были открыты двери всех канцелярий. И обвинение Такежана преодолевало ведомственные пороги намного быстрее, чем запоздалая защита жигитеков. Тогда Абай сам обратился к Тыныбеку, послав к нему человека с посланием: «Пусть Такежан - сын Кунанбая, а ведь я из того же корня. Наш новый управляющий впутался в дела, которые позорят не только его, но и его отца. Бай Тыныбек был всегда добрым другом нашего очага. Пусть он не поддерживает на этот раз Такежана, который сводит дело на ложный путь. Если Тыныбек на самом деле желает добра Такежану, пусть не помогает ему совершать неблаговидные поступки от имени нашего дома».
 
Абаю удалось привлечь внимание Тыныбека: тот сам пришел к Абаю, имел с ним многочасовую беседу и убедился, что младший брат прав. После этого он резко охладел к Такежану.
 
Теперь Абай сделал второй крупный шаг. решил привлечь кзащите жигитеков крупного адвоката Андреева. Пусть возьмет на себя всю последовательность дела и собразует бумажные ходы.
 
Сани подъехали к одноэтажному красивому дому на высоком берегу Иртыша и остановились у ворот. Абай с Ерболом вошли во двор.
 
С Акбасом, Седоголовым, они встречались сегодня первый раз. Красивое лицо «Акбаса Андреевича» было еще моложавым, но вся голова и полбороды были побиты белейшей сединой Он был высок, осанист, с крупной головою, с доброжелательным взглядом больших, ясных глаз
 
В приемной адвоката сидел толмач, черноусый курносый джигит, весьма болтливый и суетливый городской казах. Он мог довольно бойко говорить по-русски, за что и держали его переводчиком при городском суде.
 
Первое, что бросилось в глаза Абаю, когда он вошел в комнату адвоката и поздоровался с толмачом, - это были многочисленные полки с книгами, стоявшие вдоль стен. О, никогда еще Абай не видел в одной комнате столько книг! Он даже предположить не мог, что такое количество самых разных и, наверное, очень ценных книг могло принадлежать одному человеку! В продолжение всего разговора с адвокатом Абай то и дело обращался взглядом к высоким и плотно заставленным, на все четыре стены, книжным полкам.
 
Абай положил на стол бумажный лист с жалобой. Переводчик устно довел до адвоката ее содержание, изложенное арабским письмом. Услышав, что жалоба исходит от Кунанбаева, Андреев вскинул удивленные глаза на Абая и спросил, отчего у него такая же фамилия, как у тобыктинского волостного старшины. Узнав, что они родные братья, адвокат еще больше удивился:
 
- Твой брат представляет обвинительные материалы, а ты приходишь за оправданием. Что все это значит?
 
Толмач перевел Абаю слова адвоката. Абай ответил:
 
- Да, мы с волостным родные братья. Но именно поэтому, находясь близко к делу, я знаю его другие стороны, тщательно скрываемые обвинителем. Я не могу молчать, когда вижу несправедливость и насилие над людьми. Я не начальник, и я не ходатай за вознаграждение. Ни я, ни мой друг Ербол, мы не состоим в родстве ни с Кауме-ном, ни с другими ответчиками. Мы приехали как беспристрастные свидетели со стороны От своего имени жалобу подаем. Если начальство и царский суд хотят узнать истину, пусть спрашивают таких, как мы, посторонних. Мы просим, чтобы вы в точности изложили эти слова в нашей бумаге.
 
Адвокат внимательно, с большим интересом смотрел на Абая. Перед ним был молодой выходец из дикого племени тысячелетнего кочевого народа, который вдруг внятными словами заговорил об истине, справедливости, несправедливости!
 
Андреев был человеком образованным, с широкими взглядами и имел большой опыт жизни, но в степь к казахам он приехал недавно и народа этого еще не знал. В молодости он жил и получал образование в Петербурге, но за участие в некоторых вольнодумных кружках и обществах был выселен из столицы и в дальнейшем вынужден был скрываться от слежки. В далекой провинции он смог вернуться к своей адвокатской практике и зажил спокойно. До Казахии он пожил на верхней Волге, и на Урале, побывал и в Сибири. Сторонник просвещения, человек любознательный, он в последнее время начал собирать материалы о жизни и обычаях киргизов. Его влияние среди городского общества было велико, с его мнением считались, хотя официально он никакой высокой должности не занимал.
 
Отвечая на вопросы Андреева, Абай то и дело оглядывал полки с книгами, не скрывая своего уважительного отношения к тому, что он видит. Наконец не удержался от восхищенного замечания:
 
- Вот они, самые великие сокровища мира! И в какой же красивый наряд одеты здесь мудрые мысли!
 
Толмач перевел его слова Андрееву. Тот улыбнулся.
 
Абай увидел на ближайшей полке несколько роскошно переплетенных книг.
 
- Это что? Книги государственных законов? Что в них написано? -с почтительным любопытством спросил он.
 
Седовласый хозяин ответил:
 
- Нет, это не законы. Это книги, написанные поэтом. Книги Пушкина. - И он с безнадежным видом махнул рукой. - Но тебе не понять. И объяснить я не смогу. Это надо читать.
 
Ему представлялось, что у киргизов, не имеющих своей письменности, нет своих писателей и поэтов, и, стало быть, такое понятие, как поэзия, им неизвестно.
 
Но Абай стал допытываться у переводчика, о чем столь серьезно говорит седоголовый Андреев, и когда толмач, дойдя до слова «поэт», не стал особенно утруждать себя и перевел его как «акын», - книги акына - Абай с настойчивостью продолжал спрашивать:
 
- Ты спроси у него: книги какого акына? Как его имя?
 
Толмач попытался остановить поток праздного, как ему показалось, любопытства, и он сказал Абаю:
 
- Ты знаешь, Седая Голова считает, что ты все равно ничего не поймешь.
 
- Вот странно! . Ведь он человек, потому что он мыслит. И я тоже человек, и я тоже мыслю. Так почему же мы, два мыслящих человека, друг друга понять не сможем? Или наши мысли блуждают в наших незнакомых друг для друга словах, как в густых дебрях чужого леса блуждают звери? Если это так, то мы, значит, стоим рядом действительно как два зверя, а не как два мыслящих человека. И он пугается меня, какдомашний конь пугается дикого верблюда-нара...
 
Ербол, выслушав это, от всей души расхохотался. Адвокат, глядя на его заразительный смех, невольно заулыбался сам и спросил у толмача, чем вызван этот смех. Абай с угрозой посмотрел на толмача с усиками и приказал:
 
-Ты передай ему слово в слово!
 
Адвокат выслушал и рассмеялся.
 
-А ведь так оно и есть! Он верно заметил! Лошадь шарахается от верблюда, верблюд сторонится лошади. Мы и на самом деле похожи на них! Однако не только мы с тобой одни такие. . Вот эти книги - это и есть свод российских законов. А вон там, за окном, киргиз-кайсац-кая степь со своими натуральными законами и естественным правом. И эти два закона смотрят друг на друга с полным взаимным непониманием. Ты хорошо подметил!
 
С этого дня пошли их дальнейшие частые встречи.
 
Между тем из аулов приходили тревожные вести. Несколько человек, внесенных Такежаном в новый разбойный список, были арестованы и без суда отправлены в тюрьму. Дошли слухи, что охотятся за Карашой и Базаралы, и они вынуждены скрываться.
 
Дело зашло так далеко, что старшина рода Жигитек Байдалы вынужден был приехать в город, чтобы как-то хлопотать за своих. Он обошел все канцелярии и, наконец, встретился с Абаем.
 
-Абайжан, айналайын! На городских улицах даже кони наши робеют. Тесно нам здесь. Зайдешь в дом, полы гладкие, ноги наши скользят. С начальством заговоришь, так, мычишь только, как глухонемой, да руками размахиваешь... Никакого толку нету! Видно, кочевнику город, - что крутое бездорожье для коня, ни пройти, ни проехать. Вот он и стоит, раскорячившись, словно старый верблюд на льду!-Такжаловался Байдалы Абаю, и все, кто были рядом, невольно рассмеялись, хотя в его словах слышалась невольная горечь.
 
С этого дня Абай всюду сопровождал ходатаев от Жигитек.
 
Он сблизился с Андреевым, а тот разобрался в делах жигитеков и стал умело продвигать их.
 
Такежан тем не менее продолжал хватать людей, но с того времени, как Андреев вмешался и сделал заявление о самовольстве волостного, дело жигитеков повернулось в лучшую сторону. Абай сумел собрать и представить новые материалы, которые совсем по-новому осветили дело.
 
А в своих беседах с Андреевым он доказывал, что угоны скота Балагазом и его людьми нельзя однозначно считать грабежом и разбоем, потому что они воровали не для того, чтобы нажиться, нет, они делали это для того, чтобы спасти голодающих людей от смерти. Весенний джут и массовое падение скота выбили все у бедных, а у богатых, утех, кто отнял у других их земли и сумел на них выстоять в дни бедствия, потери отнюдь не привели на край гибели. Абай рассказал Андрееву, что джигиты угоняли скот только у кучки самых крупных богачей и не трогали бедных. Узнав об этих подробностях, Андреев с удивлением услышал в них отголоски других разбойных историй, памятных в жизни совсем других народов и на другом краю света: легенды о Робине Гуде, Карле Мооре, о Жакерии, о Дубровском. Пораженный таким великим сходством, адвокат Андреев до глубокой ночи не отпускал Абая, продолжая расспрашивать его о подробностях и деталях уже сугубо степных вариантов этих историй.
 
Вскоре тяжкая судьба многих жигитеков, посаженных в тюрьму, значительно облегчилась. Адвокат умело направил поток просьб и жалоб от бедствующих и по-прежнему голодающих жен и детей обвиняемых. И по прошествии совсем недолгого времени с Каумена, Уркимбая, Базаралы и многих других были сняты все обвинения, и они были вычеркнуты из разбойного списка. В степь к аулам жигитеков помчались гонцы с радостными вестями.
 
Такежан в бешенстве послал Абаю салем: «Пусть уймется! Почему он старается мне навредить?»
 
Абай отвечать ему не стал. Он только сказал перед своими тобык-тинцами:
 
-Да, мы остаемся родными братьями перед отцом и матерью. Но перед смертью и погибелью, на что он обрекает своих родичей, он мне не брат, он чужой.
 
Такежан отправил к отцу срочного гонца с жалобным посланием, в котором передал слова Абая и рассказал обо всех его действиях против решений волостного. На что вскоре пришел ответ от Кунанбая: «Передать Абаю: пусть немедленно возвращается. Не сам ли он решил отказаться быть волостным управителем? А теперь зачем мешает и старается подставить ногу?»
 
Но его послание пришло тогда, когда Абаем уже были предприняты все возможные меры для благоприятного исхода дела. Судопроизводство дошло до той черты, когда уже ничего нельзя было ни остановить, ни убрать.
 
Областное начальство и городской суд далеко не во всем пошли навстречу ходатайствам известного адвоката. Были совсем освобождены только те, которые нив чем не были замешаны, а судьба Балагаза и Адильхана по-прежнему оставалась в цепких руках карающего правосудия. Приводимые защитой доводы, что причиной грабежей были разорение, голод и произвол богачей, возымели обратное действие. Наступило время, когда по России прошли голодные бунты и восстания, и перед генерал-губернатором стоял их грозный и зловещий пример, и он готовился принять у себя самые строгие меры по отношению к бунтовщикам.
 
Однако на эти крайние меры власти, все же, пойти не решились, потому что события происходили в степи, офомная часть которой была для властей еще малодоступна и неизвестна. Кроме того, они не могли не учесть такое огромное число ходатайств за обвиняемых. Приходилось быть чрезвычайно осторожным и политичным, чтобы не вызвать новых стихийных волнений в кочевнической глубинке. И тем не менее десять человек, из числа тридцати в списке, были отданы под суд.
 
Прошел страшный слух: Балагаза, Адильхана и джигитов их ватаги осудят на пожизненную каторгу.
 
Адвокат Андреев и Абай приложили все усилия, какие только могли, чтобы облегчить участь обвиняемых, и добились более мягкого приговора: джигитов приговорили не к каторге, а к высылке под Иркутск.
 
Их родичи, оказавшиеся в городе, прощались с ними со слезами на глазах, но это уже не были слезы прощания навеки. Оставалась надежда на будущую встречу в этой жизни.
 
- Кош! Кош! Возвращайтесь в родные аулы! Мы будем ждать! -при прощании утешали и старались укрепить дух у ссыльных опечаленные родичи.
 
Абаю уже надо было возвращаться домой. Он пришел к Андрееву проститься.
 
- Ты молод годами, но уже думаешь о своем народе, переживаешь и болеешь за него, - сказал ему Андреев. - Ты добрый человек, у тебя великая душа. Но чтобы по-настоящему служить народу, тебе надо получить много всяких знаний. Учиться тебе надо!
 
- Учиться! Да я только об этом и мечтаю! Но только - где? В школу не пойдешь, уже перерос .. А можно ли как-нибудь без школы учиться?
 
Адвокат уверил его, что возраст не помеха и что образовываться можно и самоучкой. Он привел примеры, назвал имена людей, которые за образование начинали браться к сорока годам и потом становились крупными учеными. «Акбас Андреевич» убедительно объяснил, как можно учиться и без школы, твердо пообещал, что сам найдет для него самых надежных учителей. Абаю нужно только решиться на это, засесть за книги и работать. И необходимые знания придут к нему.
 
Радость Абая была безгранична. Он почувствовал, что распался узел косной судьбы, завязанный на нем, - и перед ним раскрывались просторы совершенно новой жизни. Он с затаенным волнением на сердце возвращался в родные края, чтобы там, от самых близких и родных людей, получить благословение на эту новую жизнь.
 
ВЖидебае, по возвращении, молодой Абай задержался ненадолго. Дильда и мать Улжан сразу согласились с его решением, а остальных он и спрашивать не стал. Отправил в Семипалатинск Мырза-хана, который отогнал лошадь, чтобы там заколоть ее на согым. Необходимо еще было - достать денег, и Абай отослал в город невыделанные шкуры и несколько голов крупного скота на продажу. Отдав эти распоряжения, вскоре и сам собрался в дорогу.
 
Этим летом Дильда родила ему третьего ребенка. Крошечный Аб-драхман уже мог громко смеяться, и Абай почувствовал, что наконец-то у него проснулись отцовские чувства.
 
Все дети родились похожими на мать, волосами были рыжеватыми, кожа была не смуглая, как у отца, а светлая, как у Дильды, дочери степных аристократов. И этот последний ребенок, Абдрахманчик, тоже был светленький, с продолговатым тонким личиком, вполне аристократическим уже, - но лишь только с этим ребенком пришла в сердце Абая подлинная отцовская нежность.
 
Абай простился с Дильдой наедине. Прощание было немногословным. Меж ними давно установилось взаимное согласие, их связывало ровное, искреннее чувство доброго супружества. Всегда сдержанная, скупая на слово, Дильда и сейчас была не очень щедра в выражении чувств. Лишь сказала мужу:
 
-Дома утебя остаются старая мать и маленькие дети. Не забывай о них, а обо мне не надо тревожиться. Буду ждать, но постарайся долго не задерживаться, и навещай, если получится, чаще! - И она сдержанно улыбнулась.
 
Ни вздохов, ни слез не было, о глубоком волнении говорили только ее дрожащее дыхание и тихий голос. Натура открытая, смелая, она не таила в себе ничего невысказанного, подавленного, и высказывалась всегда прямо, во всеуслышание. Но сейчас она была тиха и немногословна. Абай с участием взглянул на нее, ласково тронул за плечо.
 
- Я еду не развлекаться, Дильда. Я хочу добыть самое ценное, что только есть в этой жизни. Хочу уважать себя, запомни это...
 
Он сам одел теплее маленького Абдрахманчика, взял его на руки, и вместе с женой пошел в дом матери.
 
Улжан заметно постарела за последние годы. Когда сын вошел, она, обернувшись кдвери, смотрела на него большими, все еще прекрасными глазами. Взяла из рук Абая ребенка, прижала его личико к своему лицу, затем передала мальчика Дильде. С грустным видом притянула к себе сына, опустившегося рядом, и поцеловала его в голову. На бледном ее лице выражалось глубокое материнское волнение.
 
- Свет мой ясный, покойная бабушка тебя называла - «единственный мой»... Все остальные дети для нее были одно, а ты - другое. Помнится, как во время твоей болезни она молила Бога: «Огради, Кудай, душу светоча моего от зла, жестокости и беспощадности, присущих другим...» Она ушла от нас с этим благословением тебе...
 
Улжан замолчала.
 
Абай хорошо помнил те слова молитвы Зере: мать немного изменила их...
 
- Вот и пришло твое время, - заговорила она далее. - Перед тобою лежит поле сражения. Иди и сражайся, будь батыром, сынок! Как тебе добыть победу - ты сам знаешь лучше нас. И не быть нам никогда путами на твоих ногах, сын мой! Да благословит тебя Аллах!
 
Абай, как и в детстве, простился с нею молча, обняв и поцеловав ее
 
Весь аул вышел, чтобы проводить. Абай уже сидел в седле, когда мать снова окликнула его.
 
-Абайжан, ты бы заехал по пути в аул Тойгулы! Отец поехал туда главным сватом, взял всех своих, просил и наш очаг присоединиться к нему. Но мне это трудно, а если и тебя не будет там, отец может обидеться, Поезжай, сынок, погостишь немного - и дальше поедешь! - попросила Улжан.
 
Абай обещал заехать. Попрощался и тронулся в путь.
 
Аул Тойгулы, о котором говорила Улжан, был не совсем по пути Абаю. Он лежал в стороне, на склоне горы Орда, расположенный чуть ближе к Семипалатинску, чем Жидебай.
 
Бай Тойгулы был из племени Мамай. Этой зимою Кунанбай решил с ним породниться. Зима прошла спокойная, на тебеневках скот отменно поднялся, поэтому Тойгулы условился, не откладывая, назначить срок сватовства. Вот и поехал Кунанбай сговариваться насчет невесты в Мамай, с большой толпой родичей. Его сопровождали Каратай, Жумабай, Жакип и другие почтенные старики. Абай и Ербол прибыли туда вместе с ними. Все три дома Тойгулы были полны гостей, повсюду стоял веселый шум, раздавался смех, шли разговоры. И как всегда - больше всего было слышно премудрого Каратая, его уверенный бойкий голос не умолкал.
 
Потолковав о самых разных вещах, старики, как и положено им, стали сравнивать прежние времена с днями нынешними, и нашли их никуда не годными. Каратай говорил о годах своей молодости, вспомнил, как славно жили отцы и деды, и заметил, что в настоящем все стало хуже: люди мельчают и, словно скот во время джута, теряют все главное в своих достоинствах...
 
Абай усмехнулся и, не выдержав, стал возражать:
 
- Прежние времена были, наверное, хороши тем, что соседние роды могли сколько угодно устраивать набеги на мирные аулы и вволю грабить друг друга! Старики, женщины и дети не могли ни спать спокойно, ни есть без страха. На дорогах между Сыбаном и Тобыкты, между Тобыкты и Семипалатинском одинокому путнику небезопасно было ездить. Могли отнять коня, ограбить, убить! Ничего себе, хороши были прежние времена, что и говорить! - Так говорил Абай в ответ на слова велеречивого Каратая
 
Но старики возмущенно загудели, слушать не захотели молодого Абая Прошлое представлялось им в немеркнувшей славе и красоте, в неиссякаемом степном изобилии и богатстве 
 
- И народ наш был крупнее и завиднее! - покачивая седыми бородами, говорили аксакалы.
 
Кунанбай решительно поддержал их и привел неоспоримые доводы
 
- Каждое новое поколение все ближе подходит к концу света. Люди вырождаются, человечество чахнет, восходя к своей старости и приближаясь к смерти. Наше время было ближе к временам Пророка, а потому и люди были лучше, чем сейчас.
 
Абай и на это немедленно отозвался. Он воспрянул, чувствуя подъем души, словно акын перед словесным поединком. И он жаждал открытой борьбы.
 
- Добро и благодеяния человеческие не привязаны ко времени или определенному месту, - возразил Абай. - Вершина Алатау близка к солнцу, но на ней лежит вечный снег, а у подножия горы цветут цветы, зеленеет трава, висят на деревьях ароматные плоды. И все живое благословляет тепло долин. Абуталиб, дядя пророка, был еще ближе к нему, чем вы, а ведь в вере был не сильнее вас! - Так сказал Абай.
 
И все гости, бывшие вокруг них, невольно рассмеялись, а старики, сидевшие рядом с Кунанбаем, выжидающе посмотрели на него. Тот потемнел лицом и сердито прикрикнул на сына:
 
-Замолчи! Довольно!
 
Абай развел руками и смолк, потупившись. Смех вокруг мгновенно оборвался, в комнате наступила неловкая тишина.
 
Премудрый Каратай в душе восхищался Абаем. Он ткнул кулаком в колено рядом сидящего Жакипа и шепнул ему:
 
- Гляди-ка, и шагу ступить не дает! Берет мертвой хваткой...
 
Вскоре подали мясо. После трапезы Абай с Ерболом стали одеваться, готовясь отправиться в путь. Когда они пошли к лошадям, вслед за джигитами вышел из дома Кунанбай. Он окликнул сына, повел его за собой к каменистому холмику. Отец с сыном остались наедине после долгого-долгого перерыва.
 
Кунанбай холодно посмотрел на сына.
 
-Ты учился, приобрел знания, с тобой занимался наставник. Мы росли невеждами. Но почему знания твои и воспитание твое отнюдь не внушают тебе проявить уважение к отцу в присутствии посторонних? Какие достоинства в себе ты выказываешь, заставляя отца спотыкаться и падать через твои подножки?-дрогнувшим голосом спросил Кунанбай.
 
Это означало, что отец с горечью признавал свое поражение.
 
Абай с какой-то внезапной робостью и невольной жалостью посмотрел на старого отца. Властное, каменное лицо властителя и владетеля теперь словно сморщилось и уменьшилось. Массивный, как каменная глыба, Кунанбай сгорбился и словно высох. В упреках сыну звучало что-то беспомощное, почти детское. И Абаю в душе предстало: почтение к старшим - долг молодых; почтение к отцу - долг сына.
 
- Отец, ваши слова справедливы. Я виноват. Простите меня!
 
Абаю было тягостно. Он надеялся, что на этом их разговор закончится. Но Кунанбай хотел говорить дальше. После недолгой паузы он начал:
 
- Я давно при случае собирался поговорить с тобой. Выслушай меня. Я замечаю в тебе три недостатка.
 
- Говорите, отец, - сказал Абай и поднял глаза на Кунанбая.
 
- Первое - ты не умеешь различать, что по-настоящему дорого, а что есть ничего не стоящая пустяковина. Все, что сам имеешь, не ценишь. Расточаешь свои сокровища на легкомысленные пустые развлечения. Ты слишком прост и доступен, как озеро с отлогими берегами. Воду в таком озере и собаки лакают, и скотина ногами мутит. Второе - ты не умеешь разбираться в друзьях и врагах, ты не относишься к друзьям как друг, а к врагам как враг. Ты ничего не можешь утаить в себе, ты слишком открыт. Человек, который должен вести людей за собой, не может быть таким. Он не сумеет держать в руках народ... Итретье-ты начинаешь липнуть к русским. Твоя душа постепенно склоняется к ним, а это значит, что вскоре каждый мусульманин станет чуждаться тебя. - Так говорил Кунанбай сыну.
 
Абай насторожился. Вдруг со всей ясностью осознал, на что обрушивал свои удары Кунанбай: на то, что определилось для Абая как самая заветная мечта всей жизни. Теперь, осознанно избрав свой новый путь, Абай видел опору для себя именно во всем том, что так яростно осуждал отец.
 
Но Кунанбай верно определил душевные свойства своего сына. Не сказал только об одном - Абай никому, никакой чужой воле не хотел подчинять свою волю. Никому в мире. И отцу тоже. Абая охватило волнение, как недавно в доме, и он решил говорить, не молчать -даже из жалости к старому отцу.
 
- Я не могу принять ни одного из ваших упреков, отец. Я убежден, что я прав. Вы говорите, что я как озеро с отлогими берегами. Но разве лучше быть водой из глубокого колодца, которую может достать только тот, у кого есть веревка, и есть сильные руки, способные вытянуть полное ведро? А я предпочитаю быть доступной водой для всех детей, стариков и для всех, у кого слабые руки. Во-вторых, вы сказали, каким должен быть человек, который сможет удержать народ, если он поведет его за собой. А по-моему, народ некогда был, как стадо овец, которому пастух крикнет: «Айт!» - и он побежит, потом крикнет: «Шайт!» - и он начнет пастись. Впоследствии народ стал похож на стадо верблюдов. Кинут камень перед ними, крикнут: «Шок!» - они остановятся, оглянутся, и только тогда повернут в ту сторону, в какую захотят их направить. А теперь у народа не осталось прежнего послушания и покорности. Теперь народ стал как табун степных лошадей - они послушны только тому, кто готов разделить с ними все невзгоды: и мороз, и снежный буран, кто ради них забывает про свой теплый дом, для которого постелью станет снег, а подушкой - кусок льда. В-третьих, вы сказали о русских. И для народа, и для меня самого, я думаю, самым дорогим, бесценным является знание. Свет разума, свет искусства - самый яркий свет, и он горит там, у русских. И если я могу получить этот свет от них, то почему я должен чуждаться их, отец? Если я откажусь стремиться к свету, то чести мне это не прибавит, я так и останусь невеждой. Кому от этого станет легче? - Так сказал Абай.
 
Выслушав его, Кунанбай сделался, необычно для него, тих и печален. Он грустно вздохнул. Впервые сын почувствовал в нем обычную человеческую слабость. Однако ни тот и ни другой не вымолвили ни слова.
 
Абай попрощался и ушел. Кунанбай остался в одиночестве, сидел на верху каменного холмика, погрузившись в тяжелую думу. Он снова проиграл. И поражение потерпел на этот раз от родного сына. Жизнь со всех сторон наступает на него, говорит ему без всяких обиняков: «Эй! Ты ослабел! Пришла пора твоей старости». И выталкивает на обочину дороги.
 
Слова сына, которые только что пришлось услышать, несли в себе и другой, невысказанный, зловещий и суровый салем: «Твое время навсегда прошло».
 
Абаю по необходимости надо было сначала заехать в Карашокы. Выехав из Орды, он с Ерболом отправился туда напрямик по бездорожью. Снег на земле лежал тонким слоем. Выбравшись к подножию Есембая, они вышли на торную дорогу возле становища Такырбулак.
 
Это была та холмистая степная долина, по которой он когда-то возвращался домой после учебы в городе - истосковавшийся по родному аулу бледный школяр медресе. Тогда степь зеленела свежей весенней травой, сейчас ровная снежная пелена укрывала ту же землю, эту же степь. Гладкие безлесые холмы однообразно белели в окружающем просторе, словно безучастные ко всему, заблудившиеся во времени призраки минувших дней. Или это были призраки всей миновавшей безрадостной, однообразной, тоскливой кочевой жизни его тысячелетнего народа? Когда-то школяр медресе безостановочно скакал по этой степи, в нетерпении сердца стремясь поскорее добраться до прекрасного, как рай, милого родного аула, в котором он найдет блаженную радость. Теперь он едет назад в город, и все с той же надеждой в сердце.
 
Ему уже двадцать пятый год. Многих лет вереница проходит перед его внутренним взором. Его жизненная дорога то уходила в глухие темные лесные дебри, то взбегала на высокий перевал. Теперь он держит путь к новой невиданной вершине.
 
Дорога жизни привела его на эти выси.
 
Здесь некогда слабый росток пробился сквозь каменистую почву на верхушке каменного утеса. Появился в мире маленький саженец чинары. И вот с годами она выросла, окрепла - стоит на скале молодая чинара, вся в цвету, полная жизненных сил. И теперь уже ей не страшны ни зима, ни морозы, ни даже свирепые горные ураганы.