АБАЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ — bibliotekar.kz - Казахская библиотека

 
 



 АБАЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ
1
 
На третий день пути нетерпение вырвалось из сердца мальчика, неудержимо повлекло его вперед, и он сделал все, чтобы сегодня быть дома.
 
Предстоял последний световой переход, и мальчик, школяр медресе, с первыми лучами солнца поднял своих спутников. Сели на коней и выехали из Корыка на рассвете, и далее весь остаток пути мальчик скакал впереди, на расстоянии полета ружейной пули.
 
Старшие спутники школяра, певец Байтас и некто Жумабай, по прозвищу Жорга - Иноходец, едва поспевали за ним. Места с колодцами для стоянок- Кокуирим, Буратиген, Такырбулак- мальчик проскочил без остановок, на стремительном галопе, нахлестывая свою резвую саврасую кобылку. Принуждаемые к долгой езде без отдыха, Жорга-Жумабай и Байтас рысили бок о бок на своих лошадях и громко переговаривались.
 
- Апырай! Как же парнишка торопится в аул!
 
- Видать, за зиму изглодала до костей тоска по дому.
 
Пускаясь вскачь вслед за школяром, когда тот слишком удалялся, спутники с трудом нагоняли мальчика. Жумабай под коленом зажимал черную дубинку-шокпар, в руке у Байтаса торчала боевая пал-ка-соил, поставленная нижним концом на носок сапога, вдетого в стремя.
 
В приближение стоянки Такырбулак, последней на пути, взрослые попытались поумерить рвение школяра.
 
- Ей, теперь не отрывайся от нас, парень! Ты слышал про распадок Есембая? Там в каждом логу, в каждом овраге сидят в своих засидках барымтачи! Разбойник на разбойнике! - постращал Байтас.
 
- Нас с тобою, жаным, они уже давно заприметили. Следят за нами и только и ждут, когда ты снова один поскачешь вперед, - добавил Жумабай. - Давай, мол, покрасуйся на своем скакуне, а потом свались прямо в руки к нам. Стукнут разок по голове, сшибут с седла и угонят твою лошадку, только и видали их!
 
- А вы на что? - задорно выкрикнул школяр. - Неужели так просто и отдадите меня разбойникам?
 
-Ойба-ай! Да нас всего двое! Что толку... - отвечал Байтас.
 
- Их же там не счесть! Разбойничьи гнезда свили на этом Есем-бае! Вольготно живут, никого не боятся! Место дурное, опасное. Хорошо, если в живых оставят, признав за родичей, - нагонял страху Жумабай.
 
Но эти слова лишь подзадорили мальчика.
 
- Эй! Если от вас все равно толку мало, зачем вы мне? Поскачу один! - Он дал шенкелей лошади и снова умчался вперед.
 
Это произошло, когда миновали Такырбулак. До самого Есемба-евского распадка мальчик не оглянулся назад. Уже еле видимый вдали, продолжал устремляться вперед, безрассудный и одинокий.
 
Путь проходил размашистыми, покатыми увалами предгорья. После откочевки на джайлау, за перевалы Чингиза, края эти надолго оставались безлюдными. На холмистых высотах было немало укромных мест, откуда скрытым дозором далеко просматривались разбегающиеся дороги. Вдоль этих дорог, что тянулись местами по дну крутосклонных саев, издавна устраивались воровские засидки. Лихие люди могли прыгнуть на грудь всаднику прямо из бокового оврага, густо заросшего тугаем, или выскочить из-за крутого скрытого поворота, - одинокий путник, столкнувшись с разбойниками, неотвратимо попадал в недобрые вражьи объятия.
 
За два предыдущих дня школяр медресе вконец истомился в неспешной степной езде, и теперь был рад, что смог заставить взрослых джигитов, сопровождавших его, ехать как можно быстрее. Уловка удалась, и мальчик решил продолжать своё - скакать впереди, заставляя сопровождающих подтягиваться за ним.
 
Старшие спутники, вновь отставшие от школяра, вслух выражали недовольство, бок о бок на рысях следуя за ним .
 
-Обычно дети знают страх, о Аллах...-ворчал Байтас. - А этот...
 
- Видать, весь в отца, - подхватил Жумабай. - Настоящий волчонок, сын матерого волка... Зубки показывает. Дает нам знать, кто он такой. Придется догонять его... Эй, Байтас, за мной! Не отставай!
 
Оба дружно сорвались с места в карьер, настегивая лошадей, словно пускаясь в большую байгу, длинную скачку, и то один вырывался вперед, то другой, криками и ударами подгоняя своих могучих коней. Под Байтасом шел ровной, стремительной иноходью чалый жеребец с темной гривой и хвостом, известный на байгах скакун, принадлежащий ага-султану Кунанбаю. Жумабай был на светло-сером, почти белом с млечной голубизною, крупном коне, по кличке Найман-кок, который также принадлежал Кунанбаю, отцу школяра медресе.
 
На скачках эти знаменитые жеребцы всегда соперничали - и на этот раз чалый иноходец и серый Найманкок рвались вперед, люто косясь друг на друга. Каждый жаждал первенства: «Я впереди!» -«Нет, я впереди!» - и попеременно сменяя друг друга, то один, то другой оказывался головным. Упорствуя, свирепея в неистовом соревновании, они настроились на долгую скачку. Отбрасывали назад один холмистый увал за другим, птицей взмывали вверх по изволоку пологого склона, затем перемахивали вершину и стремительно обрушивались вниз. На одном из перевалов, на самом крутом выгибе холма, черногривый иноходец Байтаса, опередивший соперника на полкорпуса - расстояние «от двери до почетного места», - первым преодолел вершину, за ним ее перелетел светло-серый Найманкок - и всадники сверху не увидели скачущего мальчика. На всем пространстве широкой седловины меж увалами и на вершине предстоящего холма - нигде не было видно темной черточки маленького отважного всадника, перед ними был безлюдный простор. Всадники, не удерживая своих лошадей, метнулись по склону увала вниз.
 
И тут Жумабай, приотставший от Байтаса, услышал позади себя, за левым плечом, частый нагоняющий дробот копыт скачущей лошади. Звуки исходили со стороны Есембаевского распадка.
 
-У, проклятые! Никак барымтачи! Малого перехватили, теперь и нас подстерегли! - пробормотав это, Жумабай погнал коня, нещадно нахлестывая его; низко нагнувшись, свернув голову к плечу, испуганно оглядывался назад.
 
- Не глядеть! Глаза зажмурь! - гнусавым голосом, словно некий демон, приспешник Азраилов, взвыл нападавший, уже почти настигнув Жоргу-Жумабая, уже наезжая на него конем. Ни коня, ни самого всадника он не смог распознать, - голова разбойника была обвязана платком. Так они и делают, эти лихие люди, чтобы никто не мог узнать их при дневном разбое. Жумабай беспомощно заозирался и увидел, как Байтас, припав к гриве коня, не оглядываясь, стремительно удаляется в сторону. Придется Жумабаю в одиночку иметь дело с разбойниками.
 
Надо защищаться, спасать свою душу - с этой мыслью он потянулся за шокпаром, зажатым под коленом. Но, собираясь выхватить дубинку, Жумабай со страхом подумал, что ведь и его могут запросто огреть палкой по затылку. Пока он это соображал, противник, словно угадав его нерешительность, перехватил крепкой рукою шокпар и, тесня своим конем светло-серого Найманкока, вдруг изловчился и натянул Жумабаю на глаза его большой черный тымак. Вмиг став беспомощным, ослабев духом, ослепнув под натянутой до самого носа лохматой шапкой, Жорга-Жумабай позволил противнику вырвать у него шокпар.
 
А Найманкок, словно наткнувшись на преграду, вдруг резко остановился и стал на месте как вкопанный. Тогда Жумабай, осторожно выпрямившись, сдвинул с глаз шапку-тымак - и увидел, что перед его иноходцем сидит на своей саврасой кобылке школяр медресе, держит в руке отнятый шокпар и, покачиваясь в седле, закатывается беззвучным смехом. Это был Абай - истинный волчонок, сын матерого волка, - так назвал мальчика сам Жорга-Жумабай... Ему было стыдно, досадно, что его смог до полусмерти напугать этот кунанбаевский волчонок.
 
- Ты, сынок, дурную придумал шутку, - пробурчал Жумабай. -Здесь проклятое место, настоящее волчье логово, ... А тебе всё забава..
 
Абай развеселился, что нагнал страху на взрослого джигита. Но мальчик понимал, что ему весело, а Жумабаю-то досадно, поэтому школяр перестал смеяться. Потупившись, склонив смуглое румяное лицо, опустив глаза, однако не в силах не улыбаться - он начал выворачивать руками свою лисью шапочку-борик. Эту шапку и верхний чапан он вывернул наизнанку, чтобы выглядеть, как ему представлялось, настоящим разбойником-камчигером, ктому же он обвязал рот и нос красным платком и гнусавым измененным голосом выкрикивал воровские угрозы.
 
Подскакивая в седле, громко хохоча, приближался к ним возвратившийся назад Байтас. Он не подавал виду, что тоже испугался, и понимая досаду и гнев Жумабая, желал все свести к шутке, поэтому и смеялся еще издали, на подходе.
 
- Только посмотрите! Он даже лысинку на своей саврасой замазал!
 
Это теперь и Жумабай заметил. И на самом деле белая звездочка во лбу кобылки была замазана сырой глиной. Жорга-Жумабай был человек самолюбивый. Ему не хотелось выставлять себя на посмешище. Поэтому и он решил все свести к шутке. Заговорил насмешливым голосом:
 
- Надо же, весь в породу отцовскую выдался! Послушать только, как воют эти Кереи и Уаки, - мол, тобыктинцы воры, тобыктинцы грабители! И что же? Даже такой сосунок из рода Тобыкты - и тот знает воровские повадки. Выходит, не зря воют Кереи и Уаки.
 
Сказав это, Жумабай и сам рассмеялся, наконец...
 
Абаю не известно, по каким делам ездил в город Жумабай. Из того, что немногословно сообщил певец Байтас, школяр медресе понял, что выполнялось какое-то важное поручение Кунанбая. Мальчик и раньше видел, каким доверием пользуется у его отца, ага-сул-тана Кунанбая, его подручный Жумабай. И если этотЖорга-иноходец обидится, он может и нажаловаться отцу. В соображение этого, школяр, уже смахнув с лица всякую улыбку, выровнял свою лошадь бок о бок с иноходцем и, с самым учтивым выражением на своей румяной физиономии, молвил:
 
-Жумеке! Дорога длинная, ехать скучно Не сердитесь, Жумеке, за мою шутку. Я хотел немножечко потешить вас... Извините меня.
 
Сказано было вежливо, скромно, смиренно склонившись в седле.
 
Жумабай сразу размяк от слов мальчика С довольным видом покосившись на него, ничего не ответил и ехал дальше молча. Байтас же, развеселившись, начал поддевать школяра, шутить с ним, словно со сверстником.
 
-Ну и хорош! Вотты ловкач какой! «Извините...» Твои извинения, знаешь, на что смахивают, мальчик? Да на одну мою песенку.
 
Я знаю, что увезти на верблюде-атане При кочевке весной на джайлау.
 
Но что сказать Ойке-апа в свое оправданье -Того, друзья мои, я не знаю!
 
Абай не все понял.
 
- О чем это вы, Байтас-ага? Кто такая Ойке-апа?
 
- Э! Разве не знаешь Ойке-апа? На самом деле не знаешь?
 
- На самом деле...
 
- А на самом деле это моя жена. Я все прошлое лето гулял да разъезжал по аулам, пел, веселился, развлекал молодух и юных красоток. Но, в конце концов, веселье закончилось, настало время возвращаться домой. А как возвращаться? Ведь стыдно перед бабой своей, ну что я мог сказать ей в свое оправдание? Ничего. И вот что я придумал. Решил остудить ее гнев заранее, еще издали - сочинил для нее песенку, напел ее кое-кому из своих друзей и отправил их домой к жене, за день за два до моего возвращения, чтобы они успели ее спеть Ойке-апа...
 
Абай с Жумабаем, ехавшие в ровном ряду с ним, внимательно слушали Байтаса, с двух сторон заглядывая в его самодовольное лицо. Смотрели, улыбаясь, с огоньком любопытства в глазах. И стар, и млад были увлечены рассказом этого красавца, степного певца-сэре, - но каждый по-своему. Жумабай вприщур поглядывал на него, с пониманием и одобрением. Абаю же не терпелось услышать, чем все закончилось. Он живо представил себе и возмущенную Ойке, и прошлогоднее веселье Байтаса в кругу праздных гуляк, таких же певцов и краснобаев, как он сам. Хотя мальчик раньше близко не стоял к известному сэре, Абай воспользовался его благодушным настроением и тем, что тот сам заговорил с ним как со сверстником, и осмелился спросить:
 
- Байтас-ага, ну и что еще напели вы тетушке Ойке, чтобы она не сердилась?
 
- Короче, какая баба устоит, если издалека прилетит к ней песенка-письмо с мольбой о прощении,.. - приосанившись, улыбнулся Байтас, отвечая, скорее, не школяру, аЖорге-Жумабаю... - Вот, приехал я, а она выходит навстречу, сама привязывает коня, и все такое...- Он выпрямился в седле и горделиво повел подбородком в сторону Жумабая.
 
«Ну, конечно... Выходит, ловко провел ее», - подумал Абай.
 
В продолжение рассказа не заметили, как быстрая скачка по степи незаметно сошла на ровную, неторопливую езду. Но скоро мальчик опять встрепенулся, нетерпение вновь охватило его сердце, вырвалось из него и стремительно увлекло Абая вперед.
 
-Уа, парень, не гони! Коня запалишь! - только и успели крикнуть вдогонку взрослые. - Ускачешь один - разбойники тебя поймают! -пугали его.
 
Но, вырвавшись из пыльного города, наконец-то избавившись от скуки медресе, школяр неудержимо рвался к родному аулу, который был недалече, звал его. И ничего, кроме этого зова, он уже не слышал.
 
Да Абаю и сам Есембаевский воровской угол, нагнавший страхуна взрослых, и пресловутые бандиты-барымтачи ничуть не представлялись чужедальними, жуткими и враждебными. Ужасные барымта-чи - это те же казахи из соседних родов, и если на вид отличаются от других, так только ветхостью бродяжнической одежды да убогостью конской упряжи. Такими они предстают в рассказах очевидцев. В руках боевые палки-соилы, вот и все оружие. Правда, отличие разбойников от прочих было в том, что ради куража и устрашения они метили своих лошадей желтыми попонами, набрасывая их поверх седел. Так и называли их в народе - «те, что на желтых попонах»... Абаю было не страшно, но любопытно с ними встретиться - посмотреть бы, как они выглядят на самом деле и как ведут себя во время разбойного нападения...
 
А что касается названий этих мест - Караульная высотка, Тайный овраг - все они издавна были на слуху, все это были урочища Есем-баевского угла, и все это были названия стоянок на путях кочевий родного аула. Обычно два раза в году, в пору весенних и осенних перекочевок, аулы Кунанбая располагались на этих стоянках и не спешили их покидать, иногда стояли подолгу, пока скотина не выедала кормовую траву в окрестностях. Вон виднеется широкий распадок между двумя горами, весь изрезанный оврагами и лощинками по склонам. Издали видны пустые загоны для овечьих отар, жердевые коновязи, места, где ставили юрты - все это знакомое, в памяти ясное. И по этому пути через Есембаевские становища год назад увозили его в город на учебу в медресе. А до этого на этих стоянках, во время исходов на джайлау и возвращений к зимнику, он играл в альчики со своими сверстниками, бегал наперегонки, состязался в прыжках в длину, скакал на жеребцах в ночное. Воспоминания, особенно милые сердцу мальчика дни, предшествовавшие его отъезду в город, были днями, проведенными им на Есембае.
 
И никакие конокрады-разбойники, «проклятые места», «дурной край», о чем толкуют эти взрослые джигиты, не могут смутить мальчика. Его глазам предстают невинные отлогие холмы, золотистое сияние их вершин, зеленые очажки стоянок и широкая долина, через которую в плавном беге догоняют друг друга седые волны тырсы, серебристого ковыля. Взгляд его медленно скользит по просторам беспредельной степи, по знакомым, родным, радостно узнаваемым холмам и пригоркам, среди которых он увидел свет любви и о которых так сильно тосковал в разлуке. И этот прохладный, ровне и постоянно льющийся ветерок - какая радость, нега, ласковое дуновение! Ветер порождает серебристые, сверкающие волны седого ковыля, которые размашисто проносятся через степь, словно морской прибой.
 
Не в силах отвести взора, не зная насыщения красотою, мальчик смотрел как зачарованный. Ему хотелось широко развести руки, нежно обнять породившую его землю, и погладить ее, и поцеловать, и тихо прошептать: «Я скучал по тебе, пусть другие что угодно говорят про тебя, но я ничего такого не скажу». Ему вовсе не надо было бояться каких-то там воров и конокрадов, потому что он любил родной край вместе со всеми его конокрадами и разбойниками.
 
Снова пустив лошадь в отчаянный галоп, он готов был один ускакать к родному аулу. У сопровождавших его взрослых мужчин не оставалось выбора, кактолько поспевать за ним.
 
- Оу, Жумеке! Сколько можно плестись, словно лошыдаи-возничи за коляской майыра-начандыка? - воскликнул Байтас-Чем терпеть такое унижение, дадим коням волю, Жумеке!
 
Выкрикнув это, Байтас с места послал своего иноходца в стремительный, ровный бег. Жумабай поневоле должен был не отставать от него.
 
Абай, оглянувшись, чуть придержал лошадь - и, когда все трое выровнялись в одну линию, началась беспрерывная долгая скачка до самого урочища Колькайнар.
 
Три всадника, без отдыха скакавшие с рассвета от самого Коры-ка, к ранним сумеркам на взмыленных лошадях добрались до аулов Кунанбая на стоянке Колькайнар. Здесь располагалась Большая юрта бабушки Зере и родной матери Абая - досточтимой Улжан.
 
В Колькайнаре было обилие чистой родниковой воды, но пастбища были не очень просторны, и потому Колькайнар являлся всего лишь местом временной стоянки на пути к перевалу Чингиз. Здесь разбили свои стойбища всего три-четыре аула.
 
Все они назывались «аулами Кунанбая». Это и родной аул мальчика, и поселения самых близких родственников. На небольшом ровном пространстве вокруг родника тесно располагались круглые юрты, меж ними суетливо мельтешили люди, носились блеющие ягнята - и все это тонуло в смуглом свете наступивших сумерек. Кудрявые дымы бодро взвивались над земляными очагами и, поднявшись не очень высоко, развеивались в воздухе, смешиваясь в единое голубоватое облако, мирно осенявшее вечерний аул. В его насущные хлопоты были вовлечены все - овцы и ягнята с блеянием, в спешке искали друг друга, азартно брехали собаки, протяжно и высоко звучали голоса людей, на ночь загоняющих скотину. И вдруг, словно громом перекрыло все эти звуки -грохот копыт огромного косяка лошадей, которых гнали на водопой, сотряс долину. Визгливое ржание и храпение кобыл, густая пыль, поднятая ими, и призывный утробный рык могучих жеребцов, наконец-то освободившихся от седла и зовущих свой табун -грохот, голоса людей и коней, пыль - все это бурей проносилось мимо, и все это было обычными вечерними хлопотами аула. И обо всем этом долгое время тосковал мальчик. При виде милой сердцу картины родной жизни он мгновенно переполнился радостью, замер, весь трепеща, словно остановленный на всем скаку норовистый жеребенок.
 
Путники свернули к юртам, расположенным ближе всего к роднику. Это был аул из пяти больших белых юрт, окруженных множеством других, серых, возле каждой дымил земляной очаг. Аулом правили две матери Абая: родная Улжан и младшая мать -токал Айгыз, третья жена Кунанбая. Всадников, которые направлялись в объезд серых юрт к белым и осторожно пробирались сквозь тесную отару яловых овец, гонимых на вечерний выпас, узнали издали. Первыми, кто их увидел, были женщины, присевшие возле своих юрт за дойкой овец. Подоткнув юбки за пояс, с ведрами в руках, они стали среди дойных овец и по-бабьи визгливо завопили:
 
-Ойба-ай! Вернулись! Наши вернулись из города!
 
-Это же Абай! Айналайын, это он! Пойду, мать извещу! - закричала какая-то пожилая байбише и засеменила к белым юртам.
 
- И на самом деле Абай! Телькара* же это! Смуглячок-Телькара! -назвала его ласковым прозвищем, данным младшей матерью, Айгыз. какая-то женге в фартуке, воспрянув из-под овцы. - Надо обрадовать сестрицу, бисмилла! - И она кинулась вслед за старухой к Большой юрте.
 
Улжан, родная мать Абая, истосковавшись по сыну, считала дни с тех самых пор, как Байтас-сэре был отправлен за ним в город. И как раз сегодня ожидала она возвращения своего мальчика. Полнеющая белолицая байбише, уже за сорок, но еще красивая и моложавая, Улжан услышала крики женщин, но не заспешила выбегать из дому. Она приблизилась к свекрови, почтенной Зере, сидевшей на почетном месте, торе, и оповестила ее о приезде Абая. Затем помогла подняться старухе, взяла под руку свекровь и вместе с нею вышла из юрты. Обе они ждали своего любимца, для старой Зере, уже почти оглохшей, внучок Абай был дороже всех среди ее многочисленных потомков. После его отъезда в город на учебу она денно и нощно молилась за него, скучала по нему, тревожилась о его здоровье и молитвами старалась уберечь внука от всяческих несчастий.
 
Обогнув аул по дуге, всадники подъехали к Большой юрте с тыльной стороны, между этой юртой и гостевой, поставленной чуть восточнее, увидели на открытом месте небольшую толпу народа. Впереди стояли обе матери, здесь были снохи и соседские байбише, также несколько дряхлых аксакалов и старух, случайно оказавшиеся рядом. Крутилось много детворы - чуть ли не со всего аула, они-то продолжали прибывать, выскакивая из-за каждой юрты и с криками устремляясь к толпе.
 
Абай опередил своих спутников, направляясь к этой толпе; кто-то перехватил у него повод и увел в сторону коня; мальчик в толпе женщин прежде всего увидел свою матушку и торопливо направился к ней. Но еще издали она подала знакомый голос, сдержанно произнеся:
 
-Айналайын, сынок! Прежде подойди к отцу - вон там он. Отдай салем вначале ему.
 
Быстро оглянувшись туда, куда указывала мать, Абай тотчас увидел своего отца. Поодаль за гостиной юртой перед толпой из трехчетырех человек стоял Кунанбдй. Смутившись за свою оплошность, Абай направился в его сторону. Только теперь стала ему понятной материнская сдержанность. Уже спешили туда же Байтас сЖумаба-ем, сойдя с коней на почтительном отдалении и ведя их в поводу. Но огромный, как глыба, седобородый Кунанбай стоял отвернувшись и единственным глазом своим уставился вовсе в другую сторону. Каменно-серое лицо было обращено к закату солнца в степи. Оттуда приближалось несколько всадников. По одним их темнеющим силуэтам, по осанке, по дорогой одежде можно было судить, что это люди немолодые, хорошо упитанные, властительные. Кунанбай вышел встречать не кого-нибудь, а именно этих людей.
 
Когда, сгибаясь в поклоне, Байтас и Жумабай приблизились к нему, одновременно с ними подошел и Абай. Голоса приветствий всех троих смешались вразнобой, Кунанбай повернул к ним голову и коротко ответил. Но с места не сдвинулся. И сына к себе не подозвал. Бросил внимательный, недолгий взгляд единственного глаза на мальчика и без улыбки, спокойно молвил:
 
- Вижу, подрос, возмужал. Твои знания, надеюсь, подтянулись к твоему росту. Стал муллой?
 
Шутит, выражает скрытое сомнение? Непонятно. Может быть, ему и на самом деле хочется узнать, чему сын научился в мед-рессе?..
 
С тех пор, как Абай помнит себя, он рос, постоянно, с тайным вниманием наблюдая за выражением лица своего сурового родителя. И словно опытный чабан, разбирающий приметы погоды в ненастный зимний день, мальчик мог точно предугадать настроение отца и повести себя соответственно этому. И сам отец, заметивший столь чуткую наблюдательность сына, выделял Абая среди других своих детей. Также знал Абай, что Кунанбаю не нравятся натуры робкие, стеснительные, не умеющие дать быстрый ответ на любой вопрос. Чуть помолчав, мальчик своим еще детским голосом внятно, спокойно произнес:
 
- Благодарение Аллаху, все у меня хорошо, отец. - Выдержав еще паузу, он продолжил: - Как только прислали за мной лошадь, хазрет благословил. Занятия в медресе еще не кончились, но фатиху он прочел, я прибыл с благословением, отец.
 
Отвечал он с достоинством, как взрослый человек. Ответ был им заранее подготовлен.
 
Рядом с его отцом стояли Майбасар и его шабарман, посыльный. Майбасар - брат Кунанбая, рожденный от одной из младших жен-токал, их у его отца, Оскенбая, было четыре. Кунанбай в этом году, утвержденный ага-султаном округа, сразу же, как только оказался во власти, назначил своего младшего брата ага-волостным всего рода Тобыеты.
 
Майбасару понравился ответ мальчика, и он решил польстить его отцу.
 
- Гляди-ка, а ведь малец рассуждает как взрослый,- начал было он, но Кунанбай его прервал.
 
- Иди, сынок, к матерям, поздоровайся с ними, - сказал он и тотчас отвернулся.
 
Абаю только этого и нужно было. Теперь, быстро направляясь к матерям, он снова был беспечный веселый ребенок. Сзади, слышал он, Жумабай-Иноходец со смехом рассказывал, как школяр разыграл его. Мальчик в спешке даже не оглянулся, он был уже недалеко от родной матери! Но тут его перехватила одна из теток, женаЖумана по имени Калика.
 
- Ойбо-ой, Телькара! Голубчик, душечка Телькара! Да какой ты стал большой! Прямо настоящий джигит! - восторженно запричитала жен-ге Калика, обняла его и стала смачно целовать в лицо.
 
Набежала другая тетушка, жена Изгутты, названого брата Кунанбая, Тобжан-апа, и тоже стала осыпать мальчика поцелуями. Ну и мужчины последовали их примеру и начали целовать его. Он в толпе встречающих увидел много радостных лиц и других дядюшек-тету-шек. Все вместе они снова превратили школяра в ребенка, замусолили поцелуями, заласкали его, и Абай уже не понимал, радоваться ему или досадовать этим ласкам.
 
Но, наконец, побывав в объятиях чуть ли не у всех родственников, он смог вырваться и направился к своим двум матерям. Родная мать Абая, досточтимая Улжан, и вторая мать, красавица Айгыз, стояли рядом.
 
Когда он, выскочив из толпы, приблизился к ним, Айгыз пошутила, улыбаясь:
 
-Ох, эти бабы-неряхи обслюнявили всего тебя, поцеловать даже некуда!
 
Засмеявшись звонко, она нагнулась и чинно поцеловала мальчика в глаза.
 
Когда, наконец, он подошел к своей матери, Улжан не стала его целовать. Она лишь молча, крепко обняла его, прижав к груди, и долго, приникнув лицом к голове сына, вдыхала запах его теплого детского чела. Приученная мужем быть сдержанной со своим детьми, обходиться с ними без лишней ласки, она и на этот раз не позволила себе большего. Но в безмолвном ее объятии, у родной материнской груди, мальчик ощутил такую нежную близость, что сердце его замерло, а потом забилось с неистовой силой... О, материнское объятие!
 
Улжан продержала сына возле себя недолго.
 
- Подойди к бабушке, вон она ждет, - и мать направила его ко входу Большой юрты.
 
Старая бабушка Зере стояла, опираясь рукою на палку, и бранилась:
 
- Негодный мальчишка! Не соизволил вперед ко мне подойти, а сразу пошел к отцу! Как есть негодный мальчишка! - сердито ворчала она.
 
Но стоило внуку подойти и оказаться в ее объятиях, как вместо «негодного мальчишки» последовало ласковое, умиленное «голубчик мой, ягненочек мой ... Абайжан!» И все это вместе со старческими всхлипываниями.
 
Зайдя в Большую юрту, Абай пробыл в бабушкиных объятиях до самых глубоких сумерек. Мальчик отказывался от еды, хотя не ел целый день. Ему предлагали то кумыс, то холодное мясо, но он толком так и не поел в этот вечер. Казалось, что чувство голода притупилось у него за весь долгий день, полный волнений и радостей возвращения домой.
 
Подавая еду, уже несколько поуспокоившись, матери начали засыпать его вопросами.
 
- Скучал по дому?
 
- Муллой-то стал?
 
- Учеба закончилась совсем?
 
Абай почти не отвечал на вопросы. Лишь однажды, когда спросили, о ком скучал больше всего, он быстро спросил:
 
- А где Оспан? Куда он подевался?
 
Улжан поначалу не обратила на это особого внимания, но когда сын второй раз спросил про Оспана, младшего брата Абая, мать показала рукой на бабушку Зере и сказала:
 
- Мы выставили его вон. Целый день не давал нам покоя. Куда же ему деться, озорнику сумасбродному? Носится где-нибудь.
 
Бабушка почувствовала, что говорят о чем-то, имеющем отношение к ней, и спросила:
 
- Вы про что это? Говорите громче, ничего не слышу.
 
На что Абай высоким мальчишеским голосом ей объяснял, что говорили про Оспана; затем также громко вопрошал ее:
 
- Бабушка, что случилось с вашими ушами? Апырай, неужели вы ничего не слышите? В прошлом году ведь хорошо слышали.
 
Абаю стало жалко старенькую бабушку, которая осталась совсем одинокой среди окружающих ее людей - со своей старостью, с глухотой... Он прилег головой на бабкины колени и обнял ее поникший слабенький стан. Старая женщина поняла, что ее ласкают, жалея, и, растроганная, не совсем впопад ответила:
 
- От бабушки твоей ничего прежнего не осталось В чем только душа держится... Вот, душа-то одна, пожалуй, и осталась... - Тут старая Зере смолкла, погрузившись в свои привычные горестные думы.
 
-А что, если полечить твои уши? - спросил Абай, желая отвлечь ее от скорбных дум. - Уши твои нельзя ли полечить, бабушка? - громко повторил он.
 
Сидевшие рядом домашние, дядья и тетки, дружно рассмеялись - глядя на них, засмеялась и бабушка.
 
Старенькая старшая мать, желая поддержать внука в его благих намерениях, с улыбкой молвила:
 
- Ну, если мулла-заклинатель наговорит молитву и подует в уши, говорят, помогает. Уши после заклинаний открываются.
 
- А почему бы нам не попробовать? - весело поддержала старшую мать красавица Айгыз. - Вот, внук пусть и подует. Ведь Абай вернулся к нам почти что муллой!
 
- Пусть попробует! Пусть подует! - поддержали и другие.
 
- От него не убудет, а старой матери душевная поддержка...
 
Похоже на то, что эти взрослые люди, особенно соседки и тетушки, готовы были поверить в чудесные способности Абая. Ему стало немного досадно. За время учебы в медресе он насмотрелся на эти «заговоры», «ушкириси», «чудодейственные зелья», не мог всерьез воспринимать своей детской душой всех этих многочисленных знахарей, лекарей, особенно тех мулл, которые причисляли себя к разряду священнодействующих кудесников-бахсы. Вспоминая все это, виденное за время школярства в училище, что состояло при мечети, Абай сидел, смущенно улыбаясь, и вид у него был несколько подавленный. Но затем он вдруг снова оживился, улыбка снова стала озорной. Внук неожиданно повернулся к бабушке Зере, обхватил ладонями ее голову, наклонился к ней и стал что-то наговаривать в ухо. Народ вокруг притих и стал внимать, ожидая услышать слова заклинания. Абай на коленях придвинулся к бабушке поближе, устроился поудобнее и, состроив преважную мину на своем мальчишеском лице, начал читать стихи:
 
Свежа, как роза-раушан, глаза твои изумрудны,
Рубиновый отсвет на лице твоем чудном.
Белоснежная шея - нет, белее чистого снега!
Движенье бровей, трепет гибких рук - обещание, нега.
 
Здесь он перевел дух и, читая дальше, начал растягивать слова и гнусавить, как заправский мулла при читке молитвы «табарак»:
 
Зачем же в каждую редкую для нас встречу
Взглядом нежным на взгляд твой никак не отвечу?
Перед ликом твоим, как пред сладостным раем,
Стою я безмолвно, от любви своей умирая.
 
И далее, по окончании чтения стихов, закрыв глаза, молитвенно шевеля губами, мальчик высвободил из-под бабкиного головного покрывала ее большое белое ухо, приник к нему губами и шумно дунул, при этом таинственно, словно заправский бахсы, произнес: «Су-уф-ф!» Все было, как и положено было быть, но вместо ритуальной молитвы он читал стихи собственного сочинения, написанные нынешней весной. Абай начал писать стихи, впервые открыв для себя поэзию Навои и Физули. Но никто из присутствующих в доме поначалу ни о чем не догадывался. Потом некоторые стали поглядывать на него с недоумением. Тех, которые безо всяких сомнений бездумно приняли стихи за молитву, было больше. И мальчик, не желая больше дурачить взрослых, а также в соображение того, что потом им будет конфузно и неловко, начал читать «молитву» более отчетливым голосом, произнося каждое слово громко и внятно.
 
Летает серый воробышек, прячется в куст ковыля.
 
Твердо ходи по земле, не хромай, не ползи, не ковыляй!
 
Моя бабушка не слышит, стала на ухо сна туговата,
 
Но верит, что дуну я, - и словно вылетит из ушей ее вата...
 
Когда он закончил и снова шумно выдохнул бабке в ухо: «суф-ф-ф!» - только тут люди уразумели его шутку, и в юрте все так и покатились со смеху. Последние стихи поняла даже бабушка. Беззвучно посмеиваясь и с добродушным видом глядя на мальчика, она ласково похлопала его по спине ладонью, затем притянула за голову, поцеловала и понюхала все еще детский для нее лобик любимого внука.
 
Стараясь не смеяться вместе с другими, Абай принял смиренный вид и, прижавшись к бабушке, спросил:
 
- Ну как, открылись твои уши?
 
- Э, и на самом деле! Вроде как получше стало. Айналайын, мой сыночек, да будут благословенны твои потомки!
 
Взрослые не только от души посмеялись над шуткой Абая, но и были удивлены остроумной проделкой мальчика, все с умилением смотрели на него. Когда к нему обратилось всеобщее внимание, он смутился и на смуглом лице его зардел румянец, но в глазах по-прежнему блистал живой огонек веселья. И еще в этих глазах взрослые заметили свет недетского ума, сразу выводивший чернявого мальчишку из всего детского озорного круга.
 
Вместе со степенной сдержанностью, характеру Улжан была свойственна нелицеприятная правдивость и строгость суждений в оценке всего, она с самого начала приглядывалась к проделке Абая без улыбки умиления. Мать видела, как возмужал и лицом, и телом ее сын, взрослее стал разумом. Только на последнем стихе она тихонько прыснула в ладошку, засмеявшись вместе с другими, и сказала:
 
- Мой мальчик, я отправляла тебя в город, думала, что ты муллой вернешься... Аты вернулся таким, как твои нагаши*, родственники из моего племени, краснобаи да острословы.
 
Взрослые сразу поняли, о чем она говорит, и весело зашушукали.
 
- На кого намекает она? Шаншар?
 
- На Битан? Нет, на Шитана!
 
- Намекает, что он племянникТонтеке!
 
Перебрали многих родственников по материнской линии, записных острословов. Вспомнили и про самого знаменитого, Тонтая. Он заболел, собрался умереть, но смерть несколько раз подбиралась близко, затем отступала. В последний раз, уже действительно перед самой кончиной, Тонтай сказал родными и близким: «Все, на этот раз, видно, надо обязательно умирать. А то неудобно перед муллами, -сколько раз еще они могут приходить за поминальным подаянием и уходить не солоно хлебавши!» Об этом родственнике и напомнила какая-то из тетушек Абая.
 
- Апа, не лучше ли быть похожим на Тонтеке, чем быть шептунами, как эти знахари да целители, и потом за это свое шептание собирать задубевшие шкурки? - сказал Абай.
 
- Ладно, ладно, сынок... Ты уже совсем большим да умным стал у меня.
 
В эту минуту вошел, нагнувшись в дверях, здоровенный чернобородый шабарман-вестовой волостного Майбасара. С порога, не присаживаясь, шабарман Камысбай возвестил:
 
- Айналайын Абай, иди скорее к отцу. Вызывает тебя! - И Касым-бай тут же повернулся и вышел.
 
Абай ничего не успел ему ответить. Он ничего и не хотел говорить. Молча встал, спокойно, сосредоточенно начал собираться. Его детская шаловливость, вольное обращение, игривая ребячливость-все это мгновенно ушло, как и не бывало. Видно было, что он весь внутренне сжался, прежде чем выйти из материнской юрты и идти туда, где ждал его отец.
 
Гостевая юрта не была похожа на дом матерей, нелюдимостью и холодностью веяло от внешнего вида гостевого дома. Переступив его порог, Абай звонким детским голосом отдал салем всем сидевшим в юрте взрослым. Те хором, вразнобой ответили. Людей было немного: сам Кунанбай, его брат Майбасар, спутник школяра Жумабай, кроме них здесь были крупные владетели-баи из рода Тобыкты: Байсал, Божей, Каратай, Суюндик. Присутствовал еще и джигит-подросток, Жиренше, внучатый племянник Байсала, взятый им в дорогу для натаски и науки в разных делах. Этот Жиренше был постарше Абая, они дружили, однако умом и соображением своим старший отнюдь не превосходил младшего.
 
Аткаминеры из рода Тобыкты, владетельные баи, были теми верховыми с западной стороны, которых в священный час заката поджидал Кунанбай. Раньше наблюдательный Абай всегда замечал, что если собирались у отца эти люди, то следом надвигалось какое-нибудь событие. Скрытное собрание четырех-пяти человек, которых по своим соображениям приглашал отец, предвещало дело чрезвычайной важности.
 
Прежде Абаю никогда не приходилось присутствовать на подобных собраниях, слушать, что говорят взрослые, а сегодня вдруг отец вызывал его... Первый раз... Неужели хотят сообщить ему что-то или посоветоваться... Абай не мог даже предположить, о чем могут эти важные люди говорить с ним.
 
Не успел он и присесть, как гости дружно начали расспрашивать его о городе, об учебе, обращаясь с ним как со взрослым, расспрашивали о здоровье... Особенное внимание проявлял к нему Каратай, человек велеречивый, быстроглазый, с улыбчивым лицом. Поговорив с Абаем, Каратай стал вспоминать и о других детях Кунанбая.
 
-А этот твой малый, непоседа Такежан, шустрый какой! Живчик, на месте не усидит. И видно по нему, что свое не упустит.
 
- Который? Тот, что воспитывается в доме байбише Кунке? - спросил почтенный Божей и ответил самому себе. - Да, парнишка прыткий.
 
- Действительно... с огоньком, - как бы соглашаясь с другими, высказался и Байсал.
 
Разговор о детях Кунанбая был вызван ничем иным, как желанием гостей польстить угрюмому хозяину. Но сам Кунанбай на это никак не отозвался, сидел молча, и его каменное лицо, серовато-бледное, было отрешенным. Казалось, он считает неуместным отвлекаться на такие мелкие разговоры. Но вдруг, обернувшись к Абаю и указав на него, негромко произнес:
 
- Если и ждать чего-то хорошего от моих детей, то ждите от этого смуглявого сосунка!
 
О намерении Кунанбая вызвать на совет старейшин Абая, чтобы представить его и таким необычным способом объявить, что сын допускается до серьезных отцовских дел, - об этом раньше других догадался тот же Каратай. Живо подхватив слова Кунанбая, гость заговорил умиленным голосом:
 
- А вы слышали, что он сказал, когда ему делали обрезание? -хихикнув, он поглядывал то на Божея, то на Байсала.
 
Абай был просто убит тем, что Каратай собирался донести до этих серьезных взрослых людей один его маленький детский стыд, упоминание о котором всегда вызывало в нем сильное чувство досады. Но как остановить болтливого старика мальчик не знал, и ему оставалось одно: помрачнев, он неподвижно сидел на месте, весь уйдя в себя, как будто разговор вовсе не касался его.
 
- Когда совершили то, что положено, мальчишка заплакал от боли и сказал: «О Аллах, лучше бы я родился девочкой, тогда не мучился бы, не делали бы мне это...» На что мать ему ответила: «Глупый мой жеребеночек, был бы ты девочкой, тебе пришлось рожать, а это побольнее будет» - «Ойбай, у них тоже есть, оказывается, такое мучение!» - закричал он и тут же перестал плакать.
 
Присутствующие сдержанно посмеялись, скорее из вежливости и желания угодить отцовскому чувству Но Кунанбай даже бровью косматой не повел, ни словом не отозвался на разговор, будто ничего и не слышал. По его напряженному серому лицу и по лицу Байсала, который не смеялся и тоже был угрюм, Абай понял, что сейчас начнутся серьезные разговоры, и тогда закончатся его постыдные муки. Мальчик был доволен. А то что же получается? Его как взрослого пригласили на совет, однако взяли да и выставили на посмешище...
 
В это время с улицы в юрту вбежал Оспан, младший братишка, тот, о котором весь вечер спрашивал вернувшийся домой Абай.
 
Малыш не забыл отдать общий салем Но, не взглянув ни на отца, ни на гостей, Оспан бросился к брату, обнял и крепко прильнул к нему. Ибо любил он Абая больше всех на свете, любил как старшего брата, как друга - хотя разница в возрасте была у них лет на пять-шесть. Сейчас, в первую минуту встречи, Абай был для него обожаемый старший брат, по ком мальчонка сильно соскучился. Сам Абай тоже бросился навстречу, раскрыв объятия, и крепко расцеловал братишку.
 
Взрослые при виде их бурной встречи поняли, что братья после разлуки увиделись впервые и, растроганные, простили детям их вольное поведение. Однако баловник Оспан в следующую же минуту испортил все впечатление и показал перед важными гостями, на что он способен. Для начала мальчишка, присев на корточки перед братом и крепко обняв его за шею, пригнулся к его уху и шепотом произнес грязное ругательство, которому он научился у Такежана из Большого дома. Абай испуганно отшатнулся и оторопелым голосом начал, было:
 
- Уа! Что ты сказал...
 
Но маленький, крепкий Оспан мигом вскочил на ноги, кинулся на шею сидящего Абая, обнял его и, не давая ему опомниться, кося на отца сверкающие глазенки, вдруг резко навалился и опрокинул брата на спину.
 
Абаю стало смешно от братишкиных проделок, однако, смутившись перед взрослыми, он попытался тотчас же подняться. Но плотненький, не по-детски крупнотелый Оспан не дал ему это сделать. Он привскочил на ноги - и опять набросился на брата, вновь повалил его спиной на пол. Но на этот раз, в дополнение к своему злодейству, озорник что-то выплюнул изо рта в кулак и, оттянув на Абае ворот рубахи, бросил ему на голое тело нечто омерзительное, скользкое, холодное как ледышка. Абая всего передернуло, он забился, словно в корчах, находясь в самом унизительном положении, прижатый к полу вероломным братишкой. Абаю хотелось провалиться сквозь землю... Примерного школяра, только что с чинным видом сидевшего рядом со взрослыми, братец-шалопай вмиг превратил в перепуганного мальчишку, отчаянно дергающегося на кошмяном полу.
 
Забыв про грозного отца, весьма довольный своей проделкой, подскакивая верхом на груди у брата и весело смеясь, Оспан завопил:
 
- Лягушку! Я ему лягушку засунул под рубаху!
 
От этого известия Абая затрясло еще сильнее, он начал дергаться и подскакивать, пытаясь высвободиться. Кунанбай всего этого не видел, ибо сидел к детям спиной. Но после криков Оспана громадное тело Кунанбая легко и быстро обернулось назад - и грозный единственный глаз уставился на мальчиков. Только теперь он заметил, что его смуглый, не по годам вымахавший младший сынишка сидит на груди опрокинутого наземь Абая, не давая ему подняться. Резко выбросив руку, отец схватил сорванца, подволок к себе, встряхнул и наградил двумя увесистыми оплеухами. Ошарашенный Оспан, вмиг умолкнув, немигающими глазенками уставился на отца, круглые щеки его вспыхнули багровыми пятнами. Он не заплакал, не издал ни звука, не стал вырываться - словно окаменев, мальчик молча смотрел в лицо родителю.
 
Суюндик, сидевший близко к ним, повернулся к Байсалу и шепотом произнес:
 
-Дорогой мой, ты видел? Нет, никакой это не мальчишка, а настоящий волчонок.
 
-Лучше скажи, что Куж* неистовый. Этот на многое способен, -пробурчал в ответ Байсал.
 
Кунанбай властным голосом позвал подручного-атшабара, и, когда тот появился в дверях, приказал:
 
- Забери этого негодника! - Поставив мальчика лицом к выходу Кунанбай с силой отшвырнул его от себя.
 
Оспан пролетел, спотыкаясь, до самых дверей и там был подхвачен дюжим атшабаром. Когда тот взял его на руки и хотел повернуться к выходу, Оспан решил, видимо, попрощаться с отцом и с гостями и, пока его озорной зад был направлен в их сторону, - бабахнул из него как из пушки. Майбасар, весело переглянувшись с Каратаем, улыбнулся в усы, но для виду предосудительно покачал головой и молвил:
 
- Надо же, бесстыдник какой, совести нет. Достоинство джигита потерял, стервец!
 
Каратай, Байсал и другие расценили изгнание отцом маленького Оспана не как его постыдное поражение, но как равносильное противостояние.
 
Кунанбай же, недовольный таким легкомысленным настроем старейшин перед разговором, сидел темнее тучи. Суровое окаменевшее лицо ничего доброго не обещало. В доме постепенно установилась мрачноватая тишина.
 
Но гнетущее молчание как-то само собою прошло, и вскоре начался ожидаемый разговор, ради которого Кунанбай призвал родовых старшин.
 
2
 
В гостиной юрте на круглом столике с короткими ножками стоит каменная лампа, тусклый желтый огонек колышется на фитиле. Временами от порывов ветра, проникающего под нижний приоткрытый полог юрты, пламя лампы то вскидывается, словно собираясь взлететь, то падает и почти ложится набок, будто угасая. Отец сидит боком к лампе, и Абаю видны профиль его крупного, морщинистого лица и освещенная сторона могучего торса.
 
Жутковатым предстает грозное обличив отца, на его темном, сером лице шевелится седая щетина. Он говорит один, говорит уже долго, в низком, рыкающем голосе слышатся гнев и досада. Но в его многословной речи иногда проскакивают удивительные пословицы и поговорки, они-то и интересны Абаю.
 
Смысл и конечная цель длинной отцовской речи Абаю непонятны, но с изумлением для себя он вдруг по-новому постигает суть многих пословиц, некоторые он слышал впервые, а другие знал и раньше. По обычаям старины, на подобных собраниях взрослые должны говорить не впрямую, но какими-то намеками, заходить издалека, выражаться иносказательно. Абай, как ни старался, никак не смог уловить общего смысла в извергаемом устами отца потоке слов, и он пребывал в скуке и растерянности. Была бы его воля, он тотчас ушел бы в наполненный весельем и радостью дом матери. Но уйти было невозможно, потому что сюда его вызвал сам Кунанбай.
 
И пришлось ему терпеть, томиться, время от времени он все же пытался вникнуть в суть разговора, но снова отвлекался и прислушивался лишь к отдельным словам отца, многие из которых показались ему грубыми, мрачными, угрожающими, тянущимися каким-то нескончаемым темным потоком, словно вражеские полчища, совершающие набег. Порою мальчику становилось так скучно, что он вовсе переставал слушать, а просто бессмысленно смотрел на освещенные жировой лампой половину головы и половину фигуры отца
 
У маленького Абая появилась привычка так вот пристально, не сводя глаз, смотреть на какого-нибудь сказочника, степного певца, рассказчика легенд и всяких житейских баек. Слушать их было интересно, но Абаю-мальчику интереснее всех рассказов был сам человеческий вид рассказчика. Облик человеческий был лучшим рассказом. И самым интересным рассказом был рассказ старого человеческого лица, испещренного глубокими складками, изрезанного неисчислимыми морщинами. Рассказ стариковского лика завораживал Абая своими таинственными историями обвислых щек, изборожденного морщинами лба, поэмами грустных выцветших глаз, песнью седых усов и бород. По виду стариковских морщин и седин можно было, казалось ему, представить весь земной мир, живой и неживой, с его чахлыми лесами, с каменными утесами, покрытыми трещинами, поросшими косматыми мхами. И седой ковыль, покрывающий степь - не седые ли волосы стариков? А сколько звериного, животного, птичьего можно было угадать в образах старости!
 
С тяжелым вытянутым книзу лицом, изрытым глубокими складками, продолговатая отцовская голова повыше ушей была похожа на яйцо какого-то неимоверного гуся-великана. И без того длинное лицо его удлинено округленной снизу стриженой бородой. Все это вместе -яйцо-черел, массивный нос, густые брови, посеребренная борода-кажется Абаю какой-то незнакомой опасной страной с холмами, лесами, с пустынными степями. И страж там имеется, единственный, недремлющий дозорный, день и ночь следящий окрест. Это строгий, беспощадный, неподкупный страж, от него ничто не укроется, он никогда не дремлет, не отдыхает.
 
Кунанбай моргает редко, кажется, что единственный глаз его никогда не закрывается. Этот выпученный глаз впивается в каждого, с кем он говорит, и пронзительно буравит его. Откинувшись назад, с наброшенной на одно плечо шубой из мягкого меха верблюжонка, Кунанбай не оглядывается на других, разговаривает, пристально уставясь своим единственным глазом в лицо лишь одного человека -Суюндика, сидящего напротив, чуть в стороне Кунанбай словно хочет в чем-то убедить именно этого человека.
 
Седые волосы и борода Суюндика одинаково ровного серебристого оттенка, он сидит, опустив глаза, и только изредка поднимает их на Кунанбая. Однако тут же, не выдерживая, отводит взгляд в сторону Абаю этот человек не представляется значительным, подобные встречаются часто. На первый взгляд и Божей ничем особенным не отличается, разве что он кажется мальчику красивее остальных - со своим матово-смуглым лицом, почти без морщин, с темной бурой бородой и огромным мясистым носом. Но больше всего ему нравятся в Божее его узкие, раскосые, загнутые на концах глаза с припухлыми веками.
 
Во время долгой речи Кунанбая, заметил мальчик, Божей даже не шелохнулся, сидел, опустив голову, и непонятно было, то ли слушает он, то ли дремлет. Тени от косматых бровей накрыли его глаза, казалось, что их вовсе нет у него
 
Из всех присутствующих старейшин один только Байсал, сидевший на самой середине тора, не отрывал своих ястребиных глаз от Кунанбая. Крупный и сухощавый, со светлой рыжеватой бородой, с ярким румянцем во всю щеку, с холодными синеватыми глазами, Байсал был ровен и спокоен, почти безмятежен.
 
Среди замкнутых неподвижных лиц, смутно освещенных желтым светом лампы, более оживленными были лица у Каратая и Майбаса-ра, глубоко внимавших словам Кунанбая.
 
С одного конца полукруга, что образовался у стола с лампой, находился Абай, сидевший ниже отца, на другом конце замыкал ряд юный джигит Жиренше, явно взволнованный тем, что услышал. Это был сын Шоке, близкого родственника Байсала из рода Котибак. Байсал постоянно водил его особой, приобщал к жизненным премудростям, давал ему посмотреть и послушать людей, ожидая в будущем от Жиренше исполнения каких-то своих больших надежд. Юноша был очень способным рассказчиком, люди успели уже оценить его. Да и сам по себе он был веселый, добрый малый К Абаю относился хорошо, даже любил и баловал его. Из всех, находившихся в юрте, Абай только с ним хотел бы задушевной встречи наедине, однако Жиренше, глубоко захваченный словами Кунанбая, сейчас не обращал внимания на младшего друга. Абай даже подумал, что Жиренше притворяется, хочет перед аксакалами показаться взрослым и умным... Вот он, нахмурившись, отчего-то заерзал на месте. И только тут Абай понял, что отец завершает свою долгую речь.
 
- Если проступок подлого Кодара в глазах чужих людей ложится черным пятном на одного меня, то в глазах наших родственников его позор ляжет на нас с вами. Укор будет в нашу сторону, ведь мы отвечаем за все!
 
Умолкнув, Кунанбай наконец-то перевел взгляд своего единственного глаза с Суюндика на Байсала, восседавшего на торе. Потом цепко уставился в Божея, сидевшего справа от него.
 
Но ни Божей, ни Байсал не взглянули на него, даже не шелохнулись. Остальные пришли в движение, зашевелились, заерзали, словно почувствовали на плечах всю тяжесть сказанных Кунанбаем слов.
 
- Если слухи верны, то для нас этот позор страшнее смерти. Неслыханное поругание святых законов требует невиданной кары! - завершил Кунанбай, словно вынося окончательный приговор.
 
По его непреклонному виду всем стало ясно, что Кунанбай не отступится. Перед ними была каменная скала, которую никому не сдвинуть. Сидящие рядом содрогнулись в душе, увидев его в состоянии знакомого им гневного неистовства и надвигающейся ярости.
 
Спорить, возражать было бесполезно. У Байсала и Божея, давно и близко знавших Кунанбая, имелся один способ противостоять его суровой, несгибаемой воле. Они старались не мешать ему заваривать любую кашу, а расхлебывать давали ему же самому. И если дело не затрагивало их собственных интересов, эти двое только так и поступали. Оба отмалчивались, не противоречили, но и не одобряли подобострастно, как другие.
 
Однако то, что на этот раз выдвинул Кунанбай перед старейшинами родов, не дозволяло им ни отмолчаться, ни высказать хоть какое-нибудь мнение. Наступила гнетущая тишина. Все были подавлены, оцепенели от ужаса...
 
Кодара, о котором прозвучала обвинительная речь отца, Абай не знал. Разве что напомнил он имя злодея Кодара из народной поэмы «Козы-Корпеш и Баян-Слу», которую слышал он в прошлом году из уст акына Байкокше, когда тот на празднике пел для его матерей в Большом доме.
 
Первым, кто заговорил после тяжелого всеобщего молчания, был словоохотливый Каратай.
 
-Дело неслыханное, богомерзкое дело, что тут говорить, - начал он. - Не дай Бог, чтобы такое случилось с нашими сыновьями и дочерьми. Воистину это поступок, достойный лишь нечестивых иноверцев... Но можно ли с полной уверенностью сказать: да, виновен Ко-дар? - завершил он осторожно, этим легким намеком внося сомнение в свои же сказанные вначале слова .
 
Из всех присутствующих родственником Кодару приходился только Суюндик, потому и, когда Кунанбай приводил свои страшные обвинения, единственный глаз его вперялся именно в Суюндика. И присутствующим стало ясно, что ага-султан дело ведет к тому, чтобы обвинение и приговор исходили от самих родственников Кодара.
 
Если хоть одно слово осуждения ужасному преступлению изойдет от Суюндика, то все последствия за наказание, каким бы оно ни было, ляжет только на него. Он это хорошо понимал. К тому же он вовсе не уверился в том, что Кодар виновен, как утверждает Кунанбай. И осторожные слова Каратая «... можно ли с уверенностью сказать. ..» - дали ему возможность уцепиться за попытку защитить Кодара. .
 
- Если уверимся в его виновности, пусть умрет! Стоя перережем ему глотку. Но хоть кто-нибудь может сказать, что своими глазами видел его грех? - начал было он, однако Кунанбай, привскочив с места, резко качнулся в сторону Суюндика, казалось, готов был броситься на него.
 
- Эй, Суюндик, даже мерзкий кровосос-албасты не может до конца потерять стыд! Если вожак у народа слаб, то вокруг него вьются иблисы, и эти злые духи одолеют народ. Давайте оправдаем нечестивца, признаем его непорочным, дадим в том зарок Всевышнему. Но после смерти каждому должно предстать перед Ним с душой, незапятнанной ложью. А где я возьму вторую душу, ведь она у меня всего одна. Выходит, из жалости к мерзавцу я потеряю свою чистую душу? А ты готов отдать душу за Кодара? Поклянешься в том перед Богом?
 
Суюндик исподволь начал вскипать злобой на Кунанбая.
 
- У меня тоже нет второй души! - повысил он голос. - Я пришел сюда не для того, чтобы единственную душу закладывать... Я хотел послушать, какие будут обвинения. Думал, что здесь будет дознание.
 
И это было все, на что решился Суюндик. Хоть и повысил голос на Кунанбая, но под его одноглазым горящим взором испуганно сник и готов был пойти на попятную. Почувствовав это, Кунанбай стал решительно нападать, дожимать его...
 
-Хочешь дознания, так спрашивай не его, а людей, которые разносят слухи о грехе Кодара, словно легенду о подвигах батыра. Своих людей можешь не допрашивать, ты спроси утех, чужих, дальних, которые вчера на большой сходке открыто срамили меня. Даже до них дошло! Поди попробуй, докажи им, что это «ложь», попытайся заткнуть чужие рты. Ничего уже не выйдет! Так что будь настоящим мужчиной - или докажи его невиновность и оправдай, или поверь людям и накажи его. И не срами себя, если ничего не знаешь из того, что происходит под боком у тебя, и не показывай нам своего слабодушия.
 
Суюндик предпочел больше не отвечать. Прошла тягучая минута молчания. И тут Байсал, до сих пор безмолвно сидевший на торе, хладнокровно глядя на Кунанбая своими синими глазами, произнес негромко:
 
- Если признаем его виновным, какое будет наказание?
 
- Карать должно по шариату. Что определено шариатом, тому и быть. Подобное преступление казахам настолько чуждо, что прошлые поколения не знали такого. Похоже на то, что они были счастливее нас. Ведь в наших старинных казахских законах даже не предусмотрено наказание за такое преступление, - высказался Кунанбай.
 
До этого он говорил страстно, гневно, сверкая своим единственным глазом, но в последние слова он постарался вложить иные чувства. Здесь он давал понять, что переживает сильное душевное волнение, то самое, которое испытывают в глубине сердца и остальные. Что его охватила общая с ними печаль.
 
Тут все почувствовали, что незаметно, исподволь их загнали в тупик. Будто конь, который наткнулся мордой в глухую стену, - каждый из них понял, что теперь ему ни увильнуть, ни обойти эту стену. Никто ничего не мог сказать в ответ. Возразить было нечем.
 
Только у одного Божея на лице выразилось глубинное сомнение. Возможно, он хотел сказать, что шариат справедлив, и, следовательно, по нему не дозволено судить кому как вздумается. Но Божей промолчал, ибо понимал, что если кто-либо возразит в чем-нибудь Кунанбаю, того он зароет еще глубже...
 
И снова словоохотливый Каратай прервал всеобщее молчание.
 
- Какое может быть наказание по суду шариата за преступление Кодара? - спросил он у Кунанбая.
 
Ага-султан только теперь обратил внимание на Жорга-Жумабая, сидевшего намного ниже него, и кивнув в его сторону, молвил:
 
- Я посылал Жумабая в город к самому хазрету, чтобы узнать приговор. Благоверный хазрет Ахмет Риза определил: смерть через повешение. Нечестивца удавить на виселице.
 
- На виселице?! - вскрикнул Каратай.
 
Божей широко раскрыл глаза, с нескрываемым возмущением - и даже с отвращением - уставился на Кунанбая. Но тот не дрогнул, серое каменное лицо его выражало непостижимую жестокость. Божей, после ага-султана в округе второй по значимости человек, гневно воскликнул:
 
- Эй, неужели это окончательный приговор? Будь он даже грязнее собаки - но ведь это наш человек! Он нам родня!
 
На эти слова ага-султан ответил столь же гневно:
 
- Что? Если кто-нибудь считает его родней, печенью своей драгоценной - пусть у того лопнет эта печень! Кто посмеет спорить с шариатом? Будь Кодар дорог мне как благословенная вечерняя молитва -все равно отверг бы его и отдал под приговор шариата. Он заслужил это наказание. И я не отступлюсь!
 
Почувствовав всю безмерную ярость Кунанбая, Божей содрогнулся; не смея больше ничего высказать, коротко бросил:
 
- Если такты уверен, что ж, воля твоя.
 
Байсал продолжал молчать. Не стал поддерживать Кунанбая, не возразил и Божею. Суюндик и на этот раз последовал примеру тех, кто предпочитал не перечить ага-султану, и кто готов был всю ответственность за его решения переложить на его же плечи.
 
- Весь народ - под тобой, и преступники все в твоих руках. Кому как не к тебе приходить гонимым и обращаться беженцам за помощью. Только что бы там ни было, суди праведно, все хорошенько расследовав. В остальном решай своей волей.
 
Так высказался Суюндик, внимательно глядя не на Кунанбая, а на Божея. Если тот ведет себя столь сдержанно, значит, он что-то знает? И Суюндик решил отойти в сторону.
 
Остальные, один за другим, высказались также: «Надо сначала как следует расследовать, потом судить.» Говорилось это как бы между прочим, без особенного чувства ответственности за слова. И те, что всегда лукавили перед Кунанбаем и молчали, и те, которые пытались ему возражать, хорошо понимали друг друга.
 
В представлении Божея, дело Кодара имело для Кунанбая какое-то особенное значение. Божей чувствовал, что в связи с судом над Кодаром среди многосторонних интересов властителя появился еще один Какой - этого Божей не знал Во всяком случае он решил, что вся ответственность за последствия дела Кодара должна пасть на Кунанбая Ведь никто из аткаминеров не согласился с ним, даже в угоду ему
 
Кунанбай все это хорошо понял и прочувствовал Но если все эти люди, не придя к согласию, стали бы даже грызться между собой, для него это мало что значило Пусть сторона «Божей - Суюндик» имеет свой взгляд на дело, у него есть свой И все будет по нему Он даже не стал выяснять их мнений И они отмолчались - это и устраивало Кунанбая Ведь окончательного «да, я это сделаю именно так» он не высказал А они и не спрашивали
 
Находившиеся здесь пять-шесть человек были аткаминерами разных родов, и пришли кага-султану, властителю рода Тобыкты, чтобы разрешить спорные дела многих сотен своих соплеменников У каждого аткаминера за пазухой было припрятано и множество личных жалоб и заявлений, решение которых зависело от ага-султана
 
Получив от русских властей свое назначение, Кунанбай сразу вырвался из рядов прочих владетелей и управителей, поднялся над всеми Теперь у него в огромном краю - вся власть в руках Обзавелся друзьями среди русских чиновников в городе Кунанбай богат, мог творить что ему угодно, руки у него развязаны Никто не может сравниться с ним в делах, у него железная хватка И к тому же он образован, красноречив, обладает сильным, трезвым умом Все это позволяет ему иметь большое влияние на людей, и он самый первый среди своих на всем пространстве огромного уезда
 
Но если опора на свой сильный и богатый род Тобыкты давала Кунанбаю преимущество, это же обстоятельство привносило слабину в его властное положение «Птица взлетает на крыльях, садится на хвост» Этими крыльями и хвостом для него являются главы других, кроме Иргизбая, родов-старшины Байсал и Божей, оба примерно ровесники ему За последние годы они что-то не очень откровенны с ним Каждый себе на уме и, кажется, они потихоньку подсиживают его Кунанбай это знает, однако дела управления ведет так, чтобы в нужное время они поддерживали его решения или хотя бы не мешали, вот как на сегодняшнем собрании
 
В конечном счете, важно то, чтобы на глазах у народа как бы творилось их совместное правление, и тогда если поюрит Кунанбай - Божею и Байсалу отвечать вместе с ним О чем вслух не говорилось, но он знал об этом, знали и они Кунанбай среди них был на столько сильным властителем, что ему безразличны все их тайные козни и помыслы И все же, хоть он и возглавлял Иргизбай, самый богатый род в Тобыкты, большое влияние на дела округа имели и властители других родов, представленные пятью-шестью присутствующими здесь баями и аткаминерами Весомость каждого из них определялась силой и богатством рода
 
Почтенный Божей, сидящий по правую руку Кунанбая - вожак многочисленного рода Жигитек, в прошлом из жигитеков происходил сам могущественный властитель Кенгирбай, правивший железной рукою Это после него жигитеки совсем распустились, стали использовать военную силу ради грабежей и разбоя, создали ватаги лихих скотокрадов-барымтачей Теперь жигитеки в миру - непокорные крикуны и забияки, драчуны и задиры, большого богатства, однако, не нажившие
 
Вот Байсал, рыжебородый и синеглазый - из весьма почитаемого рода Котибак Род этот носит прозвище «Табун длинногривого айгы-ра» - из-за своей плодовитости и многочисленности соплеменников Котибаки разводят скот, но не стесняются и угонять его у соседей, захватывают из года в год большие куски чужих пастбищ и, зная, что их много и они сильны, не боятся пускаться в самые рискованные темные дела
 
А вот Суюндик из рода Бокенши, самого малочисленного среди остальных И скота у бокенши не так много Самым близким приходится для них род Борсак, который почти слился с Бокенши Из бор-саков был тот самый Кодар, которого сегодня судили на собрании старейшин
 
Сам же Кунанбай - из тобыктинцев рода Иргизбай который меньше по численности, чем Котибак и Жигитек, но по количеству скота, степного богатства, несравнимо превосходит все другие роды, и потому иргизбаи свою власть распространяют над всеми племенами Тобыкты
 
По родству Байсал ближе к Кунанбаю чем Божей и Суюндик, поэтому в тех случаях, когда вынуждены были пускать в ход шокпары и соилы призывался на подмогу прежде всего Байсал с его дружинами из воинственных когибаков И Кунанбай, помня об этом, старался не потерять своего влияния на Байсала
 
Каратай же ко всем этим сильным фигурам был не особенно близок, он весьма отдаленная родня им по косвенным линиям и правит делами мелкого рода Кокше Род хотя и небольшой, но искони находится в добрых отношениях с широким кругом племен степного народа и уважаем в этом кругу.
 
Общинная деятельность и расторопность именно этих, присутствующих на совете, аткаминеров служили примером для множества других правителей родов и племен, а также всех белобородых и чернобородых - аксакалов и карасакалов - бесчисленных аулов
 
Сложнее других отношения с кареглазым красивым Майбасаром, младшим братом Кунанбая, которого он всегда сажает на торе рядом с собой С ним непросто. Ага-султан выдвинул его в волостные старшины - и сразу же Майбасар стал отдалять от себя всех друзей, близких, подручных Кунанбая. Будучи внешне молчаливым и смиренным перед старшим братом, Майбасар в душе настроен по отношению к нему весьма строптиво и задиристо. Он легко идет со всяким на ссору, вероломен, жесток. Из всего рода Иргизбай аткаминер Майбасар один дерзко примерялся к власти, которой достиг Кунанбай.
 
Майбасар же явился причиной глухого недовольства между Бо-жеем и Кунанбаем, причиной его разлада со многими аткаминерами.
 
Месяца за два до этого люди, исстрадавшись от произвола буйного Майбасара, подослали к ага-султану Божея, чтобы он передал устный приговор-прошение: «Убери Майбасара с должности». Но Кунанбай, хорошо зная, чем вызвано такое прошение и что в нем все вполне справедливо, никак не отозвался на него. Беспредельный самодур, открыто творящий произвол, грубый и бессовестный правитель-такой старшина Тобыкты и был нужен Кунанбаю, чтобы на него сваливать все зло, творимое властью - ведь Майбасар был весь на виду со своими неправедными делами. У Кунанбая был свой расчет: если Майбасар станет, словно взбесившийся айгыр, притеснять, гнать вверенный ему табун, то этот же табун будет грызть, рвать, тащить на суд более высокой власти самого же бешеного айгыра...
 
Итак, решение относительно дела Кодара ага-султан оставил без окончательного определения. Сделал это преднамеренно. Ибо то, что он услышал от старшин, не отвечало его ожиданиям. И как всегда, не получившее общего решения дело, но угодное его произволу, он свел к двусмысленному умолчанию.
 
К концу схода старшин Кунанбай увел знимание собравшихся резко в сторону, начав разговор о том, какие виды на корма надо ожидать в этом году и, в связи с качеством всхожести трав - какие назначить сроки кочевки. Если сидящие здесь, на общем совете, будут согласны, есть предложение кочевать до пастбищ Баканаса, Байкошкара, расположенные за перевалами Чингиза. И хотя земли эти принадлежат роду Керей, но надо его потеснить и поставить свои юрты, как и в прошлые годы, по берегам двух рек, протекающих там. Уже в продолжение немалого времени, потихоньку захватывая и удерживая эти места, всевластные Тобыкты намеревались совсем отнять их у кереев, которым такие просторы вроде бы ни к чему, ибо у них совсем мало скота.
 
Перейдя к этим обсуждениям, старшины родов заметно оживились и, до сих пор сидевшие молча, с насупленным видом, вдруг все дружно заговорили..
 
Тут юный джигит Жиренше, незаметно подав знак Абаю, вышел из юрты. Абай находился в смутном раздумье, хотя вместе со всеми тоже пришел к выводу, что надо прежде доказать преступление, потом определять наказание. Чрезвычайно болезненно, с внутренним отвращением и неприязнью встретил он отцовские слова «повешение... виселица...». Стайным страхом, недоверием глядя на отца, мальчик подумал: а ведь он этого хочет, и он это может... Было похоже, что только он один догадывается об этом, остальные, видимо, не очень-то верят... Однако, поразмыслив еще, Абай пришел к выводу, что среди казахов в степи никогда не было слышно ни про виселицы, ни про казни «через повешение». Про виселицы ему стало известно из арабских книг, и казнили так во времена халифа Гарун-аль-Раши-да в древнем Багдаде. Повесить... виселица. . Нет, такое невозможно, и сказано это было просто так, для острастки.
 
Абай вместе с тем был весьма удивлен, когда отец сказал про Жумабая, что посылал его за приговором к хазрету. Сколько дней пробыли вместе в городе, а также и при возвращении, на пути домой
 
- и ни разу не проговорился, не намекнул даже, что доставляет такие страшные вести: «смерть через повешение на виселице»... Что за человек этот Жумабай? Скакал рядом на коне, заигрывал как с ребенком, и шутил, отшучивался, словно с ровесником своим.
 
Душа взрослых - потемки, думал Абай. Почему их так сложно понять? Наверное, потому, что сам я не взрослый. Когда повзрослею
 
- пойму... И ему не терпелось скорее возмужать, постигнуть загадочную взрослую жизнь.
 
Но перебирая в памяти свое недавнее прошлое в городе, Абай кое-что вспомнил в связи с Жумабаем . Он с самого начала повел себя непонятно, загадочно. В первый же день потащил за собой на поводке упитанную серую кобылу которую пригнал со степи: "Так велел Кунанбай. . посылает в дар хазрету» - кратко объяснил он Абаю и больше ничего не сказал. Попросил только проводить, показать, где находится дом муллы. Имам Ахмет Риза был наставником Абая, и он у него бывал часто.
 
.. Когда они шли по пыльной улице и вели за собой серую кругленькую кобылицу, еще не объезженную, не очень-то покладистую и смирную, Абай вдруг вспомнил, что на этой улице живет некий мальчишка по имени Сагит.. И сейчас, сидя в Гостевой юрте и глядя на Жумабая, бывший школяр невольно улыбнулся.
 
Этот малолетний Сагит, драчун, озорник и забияка, увидел из окна, что мимо проходит незнакомый человек с лошадью на поводу, и решил поразвлечься. Для начала он выскочил со двора из ворот и стал с криками бросать камни вслед коню. Серая кобыла стала артачиться, приседать, засекаться на ходу. Сагиту понравилось, что кобыла такая норовистая, и ему захотелось развлекаться дальше. Он вернулся обратно во двор, нашел колючий прут, выскочил на улицу и понесся догонять серую кобылу. Догнав ее, ткнул прутком ей в пах, как раз под самый хвост. И тогда она, дернувшись испуганно, понеслась вперед, обгоняя своего хозяина. Жумабай вмиг оказался позади кобылы - не выпуская поводьев, он пытался ее остановить. Однако тщетно - из рода степных скакунов, по возрасту стригунок, молодая горячая лошадь легко потащила Жумабая за собой. Напрасно он, обмотавшись поводом вокруг пояса, откидывался всем телом назад и упирался ногами в дорогу - ноги ехали по пыли, которая душным столбом поднималась вокруг него. Пришлось Жумабаю побежать по-гусиному, широко расставленными ногами шлепая по земле, на бегу у него слетели с головы и тымак, и тюбетейка, сверкнула под солнцем потная лысина. И тут Абай, не выдержав, рассмеялся, он хохотал до слез - стоя рядом с озорником Сагитом. И только тогда, когда Жумабай справился с лошадью и остановил ее, Абай догадался прогнать прочь Сагита, чтобы тот не мучил больше Жумабая и его трехлетку.
 
Когда хазрет увидел, что во двор ввели лошадь и привязали на его тесном конном дворе, мулла сразу догадался, что это подношение ему, и ни о чем не стал расспрашивать. Только войдя в дом, Жумабай передал хазрету салем от Кунанбая и добавил:
 
-Также просил вашего благословения вот этому сыну его, вашему воспитаннику, который стоит перед вами...
 
Хазрет тут же, не сходя с места, развел руки и забормотал слова благословения: «Да пошлет Аллах всемилостивый и милосердный от щедрот своих да наградит его милостью своей и благами своими.. »
 
Жумабай затруднился вести с муллой какой-нибудь умный разговор и не стал ждать, когда хазрет на своем ученом языке приступит к этому, и сразу перешел к делу. Он заявил, что у него очень важное сообщение от Кунанбая, и надо прояснить в связи с этим одну вещь.. Но поручение это особенное, и Кунанбай просил обо всем этом поговорить с хазретом строго наедине.. При этом Жумабай выразительно посмотрел на Абая. Мулла понял его и обратился к ученику:
 
- Ибрагим, сын мой, возвращайся сейчас в медресе. Занятия твои завершились, перед отъездом в отцовский аул зайдешь ко мне, дам тебе напутственное благословение.
 
Мальчик оставил их одних.
 
Теперь, когда он иными глазами увидел и отца, и Жумабая, Абай прояснил для себя, что Жумабай в тот раз сумел-таки донести до хазрета все пожелания отца и заполучил от него нужный приговор.
 
Ничто больше не удерживало Абая в Гостиной юрте. Никто с ним не заговорил, никому он здесь, кажется, не нужен. Стараясь быть незаметным, Абай потихоньку пробрался к выходу и вышел из юрты. На улице Жиренше рядом с юртой, в темноте нагнувшись к ногам лошади, надевал путы, чтобы отпустить ее попастись. Увидев в освещенных дверях выходившего Абая, узнал его и негромко позвал:
 
- Подойди сюда!
 
Еще на подходе к нему взволнованный Абай спросил:
 
- Оу, Жиренше, скажи мне, кто этот Кодар и что он натворил?
 
- Кодар... Самый бедный очаг из рода Борсак... Одинокий бобыль, живет на отшибе...
 
- А где это?
 
- У самого подножия Чингиза, на склоне горы, что у перевала к урочищу Бокенши.
 
- И что говорят про него?
 
- Поговаривают, после смерти единственного сына спутался со своей снохой. Об этом и толковали сегодня аксакалы.
 
- Спутался? Как это?
 
-Сошелся, значит. Непонятно? Ну, залез на нее.
 
- Что ты такое несешь! Зачем это?
 
- Ну, несмышленыш! Не знаешь даже, зачем залезают? Да ты видел когда-нибудь, как это делают верблюд и верблюдица? - и Жиренше пояснил свои слова непристойными движениями.
 
Просидев много времени со взрослыми в тесной юрте, изрядно проскучав, юный джигит Жиренше наконец-то вырвался на свободу и пребывал в веселом настроении. Ему хотелось развеселить и друга Абая. Но Абаю было не до веселья. Смутная тревога глодала его, нехорошее волнение в душе никак не проходило.
 
-Ты мне правду скажи... Все это было, не было?
 
- А кто знает? Никто не может знать правду. Однако в народе сплетни разносятся. Только прав был недавно Суюндик: надо подробно все разузнать, доказать правду, потом судить, - закончил Жиренше, ближе подходя к Абаю и глядя на него вполне серьезными глазами.
 
- Выходит, что тут может быть и клевета?
 
- И такое может быть. Многие, кстати, так и говорят. Но недавно Кунанбай побывал в одном доме рода Сыбан, там прямо в глаза сказали ему, сам Солтыбай-торе сказал... А все это началось с того, что Кунанбай попенял Солтыбаю: ты, мол, все табачок употребляешь, от насыбая никак не отстанешь, грех, мол, это. На что торе ехидно ответил: я-то смогу бросить насыбай, а вот ты остуди, наконец, своего волосатого дьявола, что у подножия Чингиза живет! Так и бросил Кунанбаю в самое лицо. Словно плюнул. У того от злости в голове помутилось. Ну, сегодня ты видел сам своими глазами...
 
Абаю представился вид разгневанного отца, когда он произносил эти слова: «повешение»... «виселица». Понурившись, мальчик постоял в темноте вечера, затем тяжело, не по-детски вздохнул и направился к материнской юрте. Его болезненный вздох скорее был похож на стон, и Жиренше, встревожившись, желая его успокоить и отвлечь, окликнул Абая, хотел еще немного с ним поговорить. Но Абай уходил, не отвечая.
 
3
 
Кодар потягивал редкими глотками просяной отвар, подогретый снохой.
 
- Камка, айналайын, сегодня, кажется, пятница? - спросил он у нее.
 
- Пятница, отец. Пора идти на мазар, почитаем у могилы Коран, - ответила Камка и вздохнула. - Велик Аллах и милостив! Сегодня приснился ваш сын, но как-то странно приснился.
 
- О, Всевышний! -только и сказал Кодар и тоже тяжко вздохнул; старик богатырского роста, могучего телосложения этим вздохом, казалось, выразил всю накопившуюся в душе горечь.
 
«Всевышний... на земле нам горе и печаль, и разве сон - в утешение? Ночью мне тоже приснился сон».
 
Снился его единственный сын Кутжан. Спокойный, ясный, как в жизни... Камка во сне ищет какое-то утешение, но что можно найти во сне? Пусть хоть расскажет. А вдруг есть это утешение и надежда... Надо послушать ее.
 
- Все было как наяву, отец. Он подъехал, соскочил с коня и быстро вошел в дом. Лицо было светлое, веселое. Прямо с порога сказал: «Вот вы тут с отцом все плачете, причитаете по мне. Думаете, что я умер? А я ведь не умер, вот, стою перед тобой. Что ты все плачешь, Камка? А ну, перестань, улыбнись сейчас же!» И тут меня пронзило до самого сердца, отец.
 
У Кодара и Камки уже давно из глаз катились слезы.
 
Скорбную тишину дома нарушило какое-то странное жужжание. Камка болезненно насторожилась: этот звук уже не раз тревожил ее слух по утрам. Вначале она подумала, что так отзываются в ушах потусторонние голоса. Обернувшись бледным, с прожилками вен на висках, бескровным лицом в сторону свекра, она вслушивалась, с отчаянным видом глядя на него.
 
Кодар понял причину страха снохи, ласково улыбнулся. Словно ребенку.
 
- Родненькая, да это же ветер! Ветер со стороны Чингиза.
 
- А что это гудит, ата?
 
- Крыша загона прохудилась. Видно, в прорехах заголились концы камышинок. Ветер продувает их и гудит, жужжит, будь оно неладно.
 
Вскоре оба несчастных вышли из дома, направились по дороге. Этот маленький облупившийся домишко зимника словно прятался за большим старым загоном для скота, обложенным дерном. Вокруг зимника на все четыре стороны не видно никакого другого человеческого жилья или хозяйственной постройки. Не имея вьючного скота для кочевки, Кодар не хотел просить его у других и потому круглый год жил на зимнике, никуда не трогаясь.
 
Прежде, когда был жив сын, было не так, сын хотел кочевать. «Что мы, безродные жатаки, что ли?» - говорил он. И доставал где-то гужевые средства и кочевал вместе с другими. Люди на горные джайлау - и он вслед за ними, люди двинулись в степь - и он туда же. Не то, что его одолевали заботы, чем накормить многочисленную скотину -скота как раз у них было немного, а просто по молодости лет Кутжан тянулся к людям. Кодар не противился кочевкам, смиренно рассчитывая: «Станем брать у людей коров для дойки, - глядишь, и мы с молоком будем.»
 
А теперь, если сородичи сами не догадаются предложить ему вьючный или гужевой скот для кочевки, он не станет просить. Кодару и Камке никуда и не хотелось перекочевывать, оставлять надолго без присмотра могилу Кутжана - только ради того, чтобы беспечно пожить на зеленом джайлау. Убитые горем, днем и ночью лия слезы по ушедшему от них дорогому арысу, мужу доблестному, Кутжану, несчастные не в силах были уйти от его мазара.
 
К тому же стадо у них было настолько мало, что на наследственных угодьях по склонам Чингиза весь скот мог спокойно прокормиться и летом, и зимой. Всего-то паслось на обширных пустошах окрест этого одинокого очага голов двадцать-тридцать коз-овец, козлят-ягнят, да одна стельная корова и две яловые телки. Для того, чтобы пасти такое стадо, достаточно было единственной верховой лошади, гнедого жеребчика, на котором ездил Кутжан. После его кончины Кодар в ту же зиму взял в дом примаком одинокого бобыля, старика Жампеиса, который скитался по аулам и батрачил на других. У Жампеиса не было ни семьи, ни крова, ни близких родных, ни детей - бедняга не знал всю жизнь, что такое сытость и достаток «Сложим две половинки - одно целое получится. Чего нам горе горевать поодиночке? Обопремся плечом к плечу, опорой станем друг для друга»- предложил Кодар старику Жампеису, когда тот пришел к нему в день похорон Кутжана. . Л сегодня Жампеис верхом на гнедом коньке пасет вместо покойного сына Кодара его маленькое стадо.
 
Теперь им не надо самим заботиться о стаде Да и по домашности нету них неотложных дел. И поэтому громадный старик, согбенный под грузом тяжких лет, идет по дороге шаркающей походкой, рядом с маленькой юной женщиной, сломленной горем. Они направляются к одинокому мазару. А вокруг них ясный майский день льет с небес радостный свет, небольшие облачка вспыхивают в лучах солнца райской белизной. А внизу на земле степь сплошь зеленеет в свежем весеннем травостое, по склонам отлогих холмов пробегают нежные волны ковыля, там и тут горят яркими огоньками алые тюльпаны, желтеют пятна шафрана, вспыхивают желтые поля лютиков. Словно несметная стая ярких бабочек вспорхнула над землей.
 
Ветер, слетающий со склонов Чингиза, несет с собой горную прохладу, и внизу, смешиваясь с прогретым на солнце душным воздухом, растекается по степи ароматными, ласкающими струями...
 
Но вся эта земная райская радость и очарование - для кого? Конечно, есть кому на земле вкусить эту радость... Но для этих двух скорбных, согбенных людей все кончено-для них радостей рая на земле нет Перед ними на невысоком зеленом холмике высится свежая земляная могила, обозначенная стой стороны, где Мекка, серой каменной глыбой. Всей душой, глазами, всеми помыслами своими, скорбящие в майский яркий день, - они там, на вершине холмика, где их ожидает могила.
 
А вокруг мир зеленый, радостный так напоминает им обоим любимого Кутжана, такого же веселого, жизнерадостного, беззаботного и здорового, как майский день Таким он был год назад. И при воспоминании о нем сердца у обоих наполняются тоской, тяжестью и печалью.
 
Кодар разменял седьмой десяток, это крепко поседевший старик, могучий, громадный, настоящий великан, - но вся невероятная телесная сила его словно ушла в землю, убитая горем. В молодости это был славный батыр, искусно владевший тяжелым копьем - найзагер. За всю жизнь до этих дней печали никто никогда не мог сказать о нем что-нибудь предосудительное Кто среди властителей сильнее, чей род многочисленнее и богаче, старшина справедлив или самодур - всем этим он никогда не интересовался. Жил своей семьей, в ладу с родной степью, довольствовался малым, пил свой айран. Не любил особенно выходить на люди, не любил слушать разные степные сплетни, не вмешивался в мудреные разговоры. И потому не только среди чужих и дальних - но и среди единоплеменников и сородичей мало кто мог похвастаться, что хорошо знает Кодара. И сам он привечал только некоторых, немногих, родичей из Бокенши да из Борсак, в своем племени он был теперь уже из числа последних в роду.
 
Всего за полгода старого батыра свела на нет смерть единственного сына Кутжана. Человеку жить стало незачем - на что еще надеяться, к чему устремится в этом опостылевшем мире? Опереться больше не на кого, выхода никакого нет - там, где правит смерть. Даже думать обо всем этом не было смысла.
 
Единственной душой, которая разделяла с ним неизмеримое безутешное горе, была невестка, сама тоже угасающая и от безысходной скорби постепенно теряющая разум. Ей стало все равно, что ожидает ее во тьме будущего. Обокраденная судьбою в любви, в женском счастье, она уже ничего другого не хотела. Тихое, незаметное для других людей ее великое, нежное, сладостное супружеское счастье после смерти Кутжана отвергало всякие новые возможности; только лишь предположив, что на его месте может оказаться кто-нибудь другой, она приходила в ужас, и тогда ей казалось, что Кутжан умер еще раз. Несчастная от рождения, она была круглой сиротой. Кутжан увел ее из далекого края и привез домой в том году, когда он ездил к роду Сыбан в поисках родственников по материнской линии -нагаши. У Камки никакой родни на свете не было, и теперь никто ее не ожидал, некому было ее забрать обратно. Кроме этого дома, кроме мужа и его старого отца, заботам о которых она отдала всю себя, Камка не имела ничего родного в этом мире. Увидев искреннюю любовь и верность сироты, которая наконец-то нашла свой кров и свою семью, старый Кодар проникся к ней отцовской нежностью. Он полюбил ее не меньше своего сына Кутжана. Стал родным отцом для них обоих. Уверенный в истинности своих чувств, Кодар полагал, что эту свою отцовскую любовь к несчастной Камке он пронесет до самой смерти.
 
Прошло должное время, и однажды Жампеис, приемный жилец в их доме, вернулся с горных пастбищ. Встретившись там с другими пастухами, услышал от них что-то такое недостойное, что никак не мог, по своему простодушию, вразумительно и понятно пересказать Кодару. Но и одно только то, что Жампеис успел передать, вызвало в старом батыре такое возмущение, что он велел тому немедленно замолчать и ни слова не произносить более.
 
А слухи, доставленные с горЖампеисом от людей, которым скучно и тоскливо живется на свете, были таковы. Отчего, мол, Кодар не покидает своего зимника, словно лис забился в нору? И другое: что делать в этом доме невестке Кодара после смерти мужа? Думает ли она устраивать свою жизнь?
 
Услышав это, старый Кодар почувствовал на душе холодок омерзения. Привкус ядовитой желчи был в этих сплетнях. Обычно такие разговоры заводят с целью перейти к открытому обсуждению насчет аменгера, нового мужа для вдовы, которого выбирает родня из близких членов семьи умершего. Не надо тратиться на калым, новый муж получает еще одну работницу в дом и становится наследником всего хозяйства родича-покойника. Таким образом, имущество не уходит за родовые пределы. И теперь будут подыскивать кого-нибудь, кто после смерти Кодара унаследует его скот и землю под пастбища.
 
Он догадывался, что сплетни распускают его же лицемерные родственники. Не могло обойтись без вмешательства не менее лицемерных старшин ближайших родов.
 
Кодар стал вовсе избегать людей, неохотно принимал их у себя. Хотя бы на год оставили ее в покое, думал он, хоть до годовых поминок сына не рвали бы его жену из родного дома. Но клевета черная, зловещая накрыла этот несчастный дом.
 
Увидев рассерженное лицо Кодара, старикЖампеис не осмелился рассказывать дальше. Но если бы даже и захотел, замкнутый, неповоротливый тяжелодум Жампеис не нашел бы нужных слов, чтобы передать своему другу по несчастью те разговоры, которые идут про него. И успокаивая себя тем, что он все равно не сумел бы пересказать услышанное, старый бобыль не стал утруждать себя, он решил, что все суды-пересуды прекратятся сами по себе.
 
Но однажды в степи пастух встречной отары чуть не убил его, высказав чудовищное, гнусное предположение:
 
- Говорят, что Кодар спит со своей снохой. Что ты можешь сказать об этом?
 
Придя в неописуемый ужас, простодушный и кроткий старик впал в неистовство и закричал:
 
- Замолчи, неверный! Будь я проклят, если что-нибудь знаю об этом! Аты прекрати... прекрати, говорю, молоть языком что попало!
 
Однако пастух, встретившийся в степи, не был пустомелей, любителем разносить скверные новости. Увидев, как испугался и рассердился Жампеис, человек подумал: « Если бы этот бедняга знал что-нибудь, то не мог бы вести себя так. Скорее всего, он ничего не знает или не догадывается». Впоследствии этот пастух, по имени Айтим-бет, порасспросил окрестных пастухов, таких же малоимущих скотом, как Кодар, как он сам, и пришел к выводу, что старик чист от наветов.
 
Однако, несмотря на эти утверждения бедных, мелких степняков, имелось некое недремлющее око, надзирающее зловещую клевету, был некто скрытый, упорно распространяющий ее вопреки народному мнению. С того дня, какАйтимбет спрашивал у Жампеиса про старого Кодара и его сноху, подобные слухи, словно грязные волны, вновь и вновь возвращались к маленькому бедняцкому зимнику.
 
На днях несчастному отцу нанесли в самое сердце еще один кровавый удар. Родственник Кодара аткаминер Суюндик подослал к нему некоего человека по имени Бектен, безбородого, похожего на скопца, очень болтливого и неразборчивого в том, что можно и чего нельзя говорить в лицо человеку. Он вызвал Кодара во двор и, оставшись с ним наедине, зачастил велеречиво:
 
- Говорят ведь, что на чужой рот не найдешь затычки, - но вот послушай, что разнесли повсюду... Добрые люди, сочувствующие тебе, и сам уважаемый Суюндик - никто не мог приостановить эти слухи... Атеперь, вот, так прямо и говорят... И Суюндик не может им заткнуть рты.
 
Тут безбородый Бектен, несколько раз упомянувший имя Суйин-дика, уставился на Кодара.
 
- Послушай, что он может сделать... ведь повсюду болтают... Скверное говорят про тебя с твоей снохой. По-черному ругают вас...
 
- Э-э, жаным, дорогой мой, чего ты несешь? А ну, сам сейчас же перестань болтать! - И, великан перед плюгавым Бекгеном, Кодар готов был, казалось, затоптать его...
 
Но тот не испугался и продолжал:
 
- Этим разговорам поверил сам Кунанбай, он готовит тебе страшную расправу. Но Суюндик ведь не может позволить себе отдать родственника на растерзание. Он послал меня и велел передать: пока суд да дело, тебе стоит, пожалуй, переехать куда-нибудь подальше, затаиться и переждать...
 
Весь дрожа от ярости и гнева, Кодар надвинулся на безбородого Бектена:
 
- Уа! Пошел вон! С глаз долой! Ты думаешь, что Кодар, которого Бог покарал, испугается кары Кунанбая? Прочь со двора! - и выгнал Бектена.
 
Но вспоминая его слова. Кодар вновь вскипал злобой и возмущением. Однако он и не подумал ничего сообщать Камке, по-отцовски оберегая ее чувства. Ему дороги ее детская привязанность и дочерняя верность. Черные дни скорби и печали сблизили их души теснее, чем сближает отца и дочь родная кровь. И хотя они могли теперь без утайки высказать друг другу все, что на сердце лежало, Кодар на этот раз пощадил ее чистые дочерние чувства и не рассказал ей обо всех этих ужасах
 
И вот теперь они вдвоем подошли к одинокому мазару, медленным шагом приблизились к земляной могиле. Кодар не знал поминальной службы по Корану, Камка тоже не умела читать, и потому оба про себя творили молитву, каждый свою, мысленно представляя светлый образ Кутжана Они слали ему свои благословения, делились с ним своей тоскою, тихо, печально и нежно пеняли ему за то, что он оставил их одних на этом свете безо всякой надежды на встречу .. Камка это и называла-«почитать из Корана»... Читают они таким образом молитву, и поливают могилу горючими слезами, отбивают перед нею, стоя на коленях, бесчисленные поклоны А после долго сидят, плечо к плечу, не отрывая глаз от холмика Им знаком на могиле каждый камешек, каждая травинка. Они сметают с нее нанесенный ветром степной прах, подправляют обвалившиеся места.
 
На этот раз они засиделись на мазаре особенно долго.
 
Вдруг сзади послышался быстро приближающийся дробот множества копыт. Кодар и Камка даже не обернулись. Подъехав вплотную, верховые остановились, собираясь спрыгивать с лошадей. Их было пятеро, каждый был крепкий, молодой джигит. Камысбай, атша-бар волостного старшины Майбасара, возглавлял Двое других - из рода Бокенши, остальные двое - из Борсак. Первым слезая с коня, Камысбай насмешливо буркнул:
 
-Смотри, какой хитрец...
 
Он никак не предполагал, что застанет Кодара и Камку на мазаре, при молитве у могилы. У каждого, кто увидел картину столь безысходной скорби, дрогнуло бы и похолодело сердце, но не у Камысбая. Забияка, смутьян, скандальный малый, это был самый подходящий подручный своего хозяина Майбасара
 
Остальные всадники, не решаясь сходить с лошадей, молча смотрели на двух молящихся у могилы. Казалось, что джигиты были смущены.
 
Камысбай жестокостью не уступал хозяину про этого Майбаса-ровского шабармана говорили скажут ему срезать волосы, он отрежет голову.
 
-Слезайте - грубо рявкнул он, приказывая своим спешиться
 
Ему усердно подрушничал один джигит из борсаков, по имени Жетлис, младший брат известного в роду ругательного старика Жексена. Жетпис, подражая Камысбаю, стою же насмешливой грубостью крикнул:
 
- Ишь, и головы не повернет! Чтоб твоя голова тоже оказалась в могиле!
 
Обернувшись и заметив, что эти люди что-то хотят сказать ему, Кодар спокойно, сдержанно спросил:
 
- Люди добрые, чего вам надобно от нас?
 
Камысбай, от внезапной злобы весь вскинувшись, топнул ногой и сразу же сорвался на крик:
 
- Чего надобно? А надобно, чтоб тебя доставить к акиму! Сам главный правитель хочет видеть вас обоих! На Карашокы уже собралась вся знать, уважаемые люди тебя ждут!
 
- И кто же будет эта знать? Кто правитель?
 
- Правитель - сам Кунанбай, знать - все наши бии и аткаминеры. Тебя и твою подлую сноху хотят призвать к ответу.
 
- К какому ответу? Что ты мелешь, негодник?
 
-Ты что, не понимаешь? Да тебя сам аким округа вызывает! Вставай, поехали!
 
- Чтоб с таким лицом, как у тебя, да не свидеться тебе с Богом! -воскликнула возмущенная за свекра Камка. - Отец, откуда этот дурень крикливый?
 
- Это вам обоим никогда не свидеться с Богом! Скоро в аду окажетесь, нечестивцы проклятые! Аты, волосатый старый шайтан, поторопись! -крикнул Камысбай и, замахиваясь камчой, стал надвигаться на Кодара. - Эй, хватайте их! Вяжите, кидайте на коней,- скомандовал он своим подручным.
 
Вначале четверо джигитов набросились на Кодара.
 
- О, Создатель немилосердный, что еще ты надумал? - воскликнул он и, тряхнув плечами, сразу отбросил двоих, один из них, схватившись за окровавленный рот, рухнул на землю. Но в следующий миг остальные дружно навалились на могучего старика, заломили ему руки за спину и связали поводьями из сыромятной кожи. Потащили и Камку, подволокли к лошади и забросили в седло перед Ка-мысбаем. Сзади Кодара взгромоздился Жетпис. Это был тоже малый рослый и здоровенный. Все остальные разом вскочили на лошадей, поскакали к косогору, за которым проходила дорога на Карашокы.
 
Кодар разом сник, ехал, опустив голову. Ни сабли острой, ни пули нет у меня на них, думал он, томясь и негодуя. И слов нет на них, которые бы их остановили. И главному правителю сказать будет нечего. Даже родственнику, этому Жетпису, сидящему сзади, мне нечего сказать.
 
Кодар не знал, что виновником всех его несчастий является именно этот пыхтящий за спиною родственник. Он и его старший брат Жексен - первый ругатель и кляузник на всю округу. Они в малом племени Борсак самые зажиточные По родственным отношениям они ближе всех стоят к Кодару. Когда прошлой весною умер Кутжан, сломленные горем Кодар и Камка остались беспомощными. У них не было сил, не оказалось вьючных средств, чтобы кочевать на джайлау. Родственники не пришли к ним на помощь. И люди осудили этих родственников Не дали, мол, даже одного верблюда на перекочевку На все эти упреки в свою сторону Жексен отвечал, что ему не жалко вьючного скота, но просто у него нет желания помогать Кодару.
 
- Душа не лежит делать добро нечестивцам,- говорил он.
 
Этим самым он и положил начало сплетням, пищу для злых языков дал на сходке родов Борсак и Бокенши. Когда Суюндик потребовал у него объяснений своих слов, Жексен не стал больше говорить намеками.
 
- Кафир проклятый, этот нечестивец Кодар вступил в связь со своей снохой. Что мне прикажешь делать? Родственные отношения с ним соблюдать, помогать ему? Да если я это сделаю - ты же завтра плюнешь мне в лицо!
 
После этой сходки невольным распространителем сплетен стал и Суюндик. Но когда слухи уже обошли почти всех, он в чем-то засомневался и решил еще раз все прояснить сЖексеном. И тот привел новый довод.
 
В начале весны, когда настал день семидневных поминок по Кут-жану, сломленный горем Кодар, со слезами отчаяния на глазах, взбунтовался:
 
-Я остался на свете один-одинешенек, как перст. Такое проклятье ниспослал на меня Всевышний Но я хочу знать, за какой грех наказал меня Аллах смертью моего единственного сына? После такого наказания нет такого греха на свете, который страшно было бы мне совершить. Раз со мною Аллах так поступил, то и мне, выходит, можно ответить ему тем же.
 
Не раз размышляя над этими словами, Жексен задавался себе вопросом: чем же собирается этот кафир ответить Богу? И отвечал себе: конечно, святотатством своим, грехом со снохой Камкой. Его надо изгнать от нас.
 
Однако самая главная причина, из-за которой Жексен хотел бы изгнания Кодара, была от всех глубоко скрыта. Не мог же он открыто сказать Суюндику «У Кодара немало земли. Он мой самый близкий сосед по зимнику. Человек он никому не нужный, бесполезный, зачем ему земля? Сделаю так, чтобы его отсюда изгнали, и тогда я могу легко присвоить его угодья».
 
И слухи распространялись, дошли до Кунанбая После того, как на сходке рода Сыбан у Солтыбая высмеяли весь род Тобыкты, Суюндик почувствовал, что нарыв зреет, нарастает все больше. И он решил сам провести дознание, для чего второй раз навестил Жексе-на. Также побывал и поинтересовался о наветах на Кодара у ближайших его соседей Все они во главе с пастухом Айтимбетом уже разобрались во всем - люди скромные, бедные, которым за тяжкими трудами их было не до сплетен и праздных разговоров, они говорили о Кодаре и его снохе только хорошее, больше всего сочувствовали тяжелому горю, которое постигло их.
 
Но Жексен и тут влил яд сомнения:
 
- Этот Кодар днем прикидывается овечкой Свои пакости, как и все, творит ночью. А по-другому разве кто может? Подумайте.
 
Еще не до конца уверенный в своих предположениях, Суюндик опасался, что, воспользовавшись делом Кодара, коварный Кунанбай нанесет какой-нибудь крупный ущерб родам Бокенши и Борсак. Поэтому Суюндик при разговорах о снохаче Кодаре уже начал говорить осторожнее:
 
- Может быть, все это одно вранье.
 
Того же он хотел твердо держаться на сходке у Кунанбая. Однако ему не дали это сделать.
 
Ко всему этому безбородый Бектен, на скопца похожий, которого Суюндик посылал к Кодару, будучи изгнан хозяином, пустился во все тяжкие, хуля старого борсака: «Он говорит, что не нуждается ни в Боге, ни в Кунанбае. Что хочу, то и ворочу, говорит, а вы все отстаньте. С тем и выгнал меня ».
 
И Бектен подливал масла в огонь, повторяя вслед за Жексеном: «Он же кричал, что если Аллах так с ним поступает, то и он ответит Аллаху тем же. Не значит ли это, что Кодар имел в виду свою гнусную связь со снохой?».
 
Когда прошла сходка в ауле Кунанбая, Суюндик вернулся домой сильно озабоченным. Он не знал, разумеется, всей правды в этом деле, но свое мнение перед Кунанбаем все же, не побоялся высказать. Этой мыслью он хотел успокоить свою совесть. Теперь ему вполне стало ясно, какая страшная угроза нависла над родичем Кода-ром Так чужая беда подошла и коснулась его самого.
 
А тем временем кучка всадников, совершив свое дело, возвращалась в Карашокы. Камысбай намеренно посадил Кодара перед собой, чтобы тот не смог перекинуться хоть словечком с Камкой, которую везли впереди. Камысбай приотстал от основной группы на полет ружейной пули и спокойно ехал сзади.
 
4
 
Гора Карашокы находится не очень далеко от зимника Кодара. Урочища здесь расположены у подножья самой высокой горы на перевале Чингиз. Красивые места - холмы огибает река, заросшая по берегам своим ровными рядами деревьев. В эту пору деревья стоят в зеленом одеянии, всё, что может цвести, уже распустилось. Темнеют на крутых склонах гор вытянутые ели, ниже кудрявятся белые березы, зеленеют колки осины, речку окаймляют ивы, густой тальник. Земля здесь плодородная, зимники добротные. Издавна эти места облюбовали и обжили род Борсак и род Бокенши.
 
На земли Карашокы уже давно зарились, особенно не терпелось завладеть ими иргизбаям Здесь обитал аул Жексена из рода Борсак. Если для борсаков их родные урочища казались привычным местом обитания, то завистливым глазам иргизбаев и прочих они представлялись райскими долинами.
 
Сход был возле аула Жексена. Всего четыре юрты стояло здесь, разжигалось четыре очага. Кочевье располагалось у подножия крутой скалы, нависшей над рекой. Сюда привезли Кодара и Камку. Послышались крики:
 
- Везут! Везут! Вот он, Кодар!
 
Услышав их, из юрты высыпала толпа мужчин во главе с Кунанба-ем. Все они сидели и ждали в доме Жексена.
 
При приближении людей Камысбая, которые показались из-за холма на ходко рысивших конях, народ шарахнулся в одну сторону и собрался на окраине аула.
 
Там посреди пустыря, возле торчавшего из земли сухого кола, надежно привязанный к нему, лежал громадный черный верблюд-атан. Меж горбами его набили тюки разной ветоши, скомканные куски старого войлока, все это обмотали толстыми веревками поверх брюха атана, опояскою в несколько раз Выем меж горбами был поднят и выровнен, наверху торчала накрепко примотанная двузубая рогатина развилкой вверх
 
Подъезжая к аулу, Камка сомлела в испуге при виде огромного сборища людей - в зловещем молчании уставившихся на них И всю дорогу молчавшая, Камка умоляюще вопросила у Камысбая
 
- Айналайын, добрый человек, тебя ведь тоже мать родила Скажи, в чем наша вина и что вы собираетесь делать с нами? Убить хотите? Так и скажи
 
До сих пор также не проронивший ни слова, Камысбай теперь только хмыкнул и злорадно произнес
 
- За то, что блудила со свекром, будешь вместе с ним удавлена, сучка
 
Сказав это, он выжидающе умолк, готовый послушать, что она скажет в ответ Но ответа не было - издав слабый стон, Камка лишилась чувств и стала сползать с седла Камысбай едва успел подхватить ее и, покрепче прижав к себе, погнал коня галопом и мигом доставил ее ктолпе
 
Впереди джигиты в четыре руки снимали с коня огромного Кодара тут же подоспел Камысбай с женщиной Он сначала сам слез с лошади, потом стащил ее с седла Безжизненное тело Камки покорно легло на землю под ноги толпы
 
Перед Кодаром стояла толпа человек во сто чуть впереди, посредине, во главе с Кунанбаем находились аткаминеры Божей, Байсал, Каратай, Суюндик, Майбасар Вокруг них теснились из разных родов аксакалы, карасакалы-влиятельные люди, белобородые, чернобородые Ни одного в простом, бедном одеянии Все владетели, все верховоды и знать в своих племенах
 
Со связанными за спиной руками, Кодар предстал перед ними, не поздоровался, не испугался Возмущение, злоба, великая обида распирали его душу Он молчал, стоя перед толпой
 
И тут он увидел выдвинувшегося вперед Кунанбая, который впился в него своим единственным сверкающим глазом Мгновенно все возмутилось в душе Кодара, весь безысходно накопленный гнев разом вырвался из него хриплым криком
 
- Кунанбай'I Тебе мало того, как Бог наказал меня! Чего ты еще хочешь? Какое злодейство придумал еще для меня, уа, Кунанбай?
 
Несколько аткаминеров, аксакалы и карасакалы во главе с Май-басаром, угрожающе надвинулись на Кодара 
 
- Придержи язык!
 
-Довольно!
 
- Заткни свою пасть!
 
Возмущенные крики раздавались со всех сторон Еще никогда не приходилось Кунанбаевским приспешникам слышать столь дерзкие слова в отношении своего властелина
 
Выждав когда немного утихнет Кодар срывающимся голосом выкрикнул
 
- Кунанбай! или ты решил расплатиться мною за свой выколотый глаз? Выставив меня на позор станет ли тебе легче Кунанбай?
 
Его оборвал сам Кунанбай
 
- Заткните ему глотку! - рявкнул он - Уберите его'
 
Майбасар подхватил
 
-Тварь безродная! Пес старый! - взвизгнул он сорвавшимся голосом и подскочив к связанному пленнику замахнулся камчой
 
Кодар не дрогнул не отвел головы и безо всякого страха отвечал
 
- Если я пес старый то вы стая бешеных собак Сейчас нападете на меня порвете на куски и сожрете' -Только он выкрикнул эти слова как шабарман Камысбай и с ним четверо подручных набросились на старого Кодара свалили наземь и потащили в сторону лежавшего черного верблюда Волочась в пыли старик налитыми кровью глазами смотрел назад, в упор на Кунанбая и грозным криком обличал врагов
 
-Кровопийцы' Не хотите даже узнать, виноват ли я'Хотите меня осквернить и убить, изверги!
 
В этот миг ему на шею накинули петлю из длинного конского повода Четыре джигита подтащили его под бок огромного черного атана спокойно лежавшего у столбика На голову пленнику набросили темный мешок Человек пять навалились на него удерживая на земле прижимая к верблюжьему боку, не давая ему шевельнуться В смертной тоске Кодар снова начал кричать - тут что-то с невероятной силой толкнуло его в спину и потащило вверх Его ударил своим боком громадный верблюд, рывками поднимаясь на ноги Петля скользнула по шее и стиснув ее словно клещами с жестокой силой потянула за собой Словно огромная гора навалилась на его голову тяжесть всего мира выдавливала из него душу В глазах взорвались клубы огненных искр Черный мир обрушился на него Огни искр начали потухать
 
Толпа замерла в безмолвии Подвешенная с другого бока высокого верблюда, Камка ни разу даже не дернулась, когда черный атан поднялся на ноги. Она повисла, сразу обмякнув, и вытянулась, откинув голову Смерть ее была мгновенной. Это видели все Кодар же вздрагивал и корчился. Смерть не брала его. Богатырское тело, дергаясь в судорогах, провисло и вытянулось так длинно, что ноги почти достали до земли, - несмотря на то, что верблюд был громадного роста. Толпа застыла в гробовой тишине, казнь не закончилась, хотя двугорбая живая виселица была поднята на ноги уже давно. Верблюд, взваливший на себя мучительную смерть двух людей, пребывал в равнодушном молчании, перетирая во рту жвачку.
 
Байсал не выдержал, отвернулся и быстро отошел в сторону. Некоторые из толпы стали тихо разговаривать, нагибая друг к другу головы Каратай еле слышно прошептал в сторону стоявшего рядом Божея:
 
- Бедняга... Как мучился, пока испустил дух. Только теперь мы убедились, что это был настоящий арыс, доблестный муж.
 
Божей, с посеревшим лицом, с широко раскрытыми глазами, посмотрел на Каратая, словно не узнавая его. Затем резко бросил:
 
- Выходит, твоего доблестного арыса, пожрал арыстан, доблестный зверь, - отвернулся и быстро вышел из толпы.
 
По толпе вдруг прошел зловещий ропот: «Да он жив еще... Глядите!Жив...»
 
-Жив! Жив он!-загомонила толпа.
 
Громадное тело Кодара, свисавшее с верблюда, вздрагивало в страшной мелкой дрожи, дергалось в корчах.
 
Кунанбай услышал, что ропот толпы нарастает. Для него самым страшным были не сама казнь, убийство, а эти долгие судороги смерти Он резким движением правой руки приказал уложить верблюда.
 
Когда черный атан коснулся брюхом земли, рядом с ним покорно вытянулось тело Камки. Кодар еще был жив, и он не пал на землю, а опустился согнутым на корточки. И в тот же миг Кунанбай, не дав толпе опомниться, поднял руку и, указывая на вершину утеса, под которым происходила казнь, резким голосом отдал новый приказ:
 
- Поднять на скалу! Сбросить оттуда неверного! Надо поскорее кончать с ним!
 
Тот же Камысбай и четыре его подручных джигита молча, умело перекинули громоздкое тело Кодара поперек спины верблюда, на спех укрепили веревками и погнали его вверх по обходной тропе.
 
С обратной стороны обрыва подъем на вершину утеса был отлогим, длинным. Внизу под скалой, там, где совершалась казнь, место поросло жухлой осокой. Кое-кто из толпы, воспользовавшись страшным перерывом в казни, хотел ускользнуть, однако Кунанбай со свирепой угрозой в голосе рявкнул'
 
-А ну-ка назад! Никто не смей расходиться'
 
Толпа, начавшая было разбредаться, вновь тесно сплотилась.
 
Вскоре на вершине утеса показались люди Склоняя головы над краем обрыва, стали смотреть вниз на толпу Кунанбай отошел от нее в сторону, чтобы его было заметно. Как и раньше, тем же решительным движением правой руки дал отмашку: «бросайте». Четверо джигитов, бывших наверху, раскачали тело из стороны в сторону и с размаху сбросили вниз. Высокая остроконечная скала в том месте, откуда бросали, имела глубокую выемку. И казненное тело пролетело до самого низа, нигде не зацепившись, не задев ни одного выступа. Тяжко ухнув, пало под ноги толпы на каменный испод горы. Стоявшие поблизости услышали, как при падении хрустнули, переламываясь, кости.
 
К этому часу двое верховых въехали в аул Жексена, поднявшись к нему снизу, от густых зарослей тугая. Быстро преодолев открытое место между деревьями леса и юртами, всадники подъехали к аулу с тыльной стороны. Один из них был небольшого роста, в нем угадывался подросток. У крайней юрты они быстро спешились, привязали лошадей. Это были Абай и Жиренше.
 
Когда сошли с коней, они увидели большую толпу, собравшуюся под скалой обрыва, и направились к ней. Люди стояли, подняв головы, и все как один, словно завороженные, смотрели куда-то вверх. Невольно они тоже подняли головы и увидели - с огромной высоты, словно громадная подбитая птица, падает человек, полы чапана развеваются на ветру, как крылья.
 
Жиренше быстро побежал к толпе, Абай остановился, закрыл руками лицо и рухнул на землю на колени. Кончено! Он не успел. Человек погиб...
 
Может быть, успей он - спас бы его от смерти. Стал бы умолять отца, обхватив его ноги. Но опоздал. Теперь зачем идти туда, к этой толпе? Решил вернуться назад, к лошади, и уехать, бежать... Но в это время со стороны толпы донеслись громкие возбужденные крики, свирепые голоса. Абай разобрал отдельные слова.
 
- Бери!..
 
-Аты сам?..
 
- Возьми, говорю!..
 
Абаю показалось, что люди схватились драться. Они держали в руках по камню.
 
Но это оказалась не драка. Как только, с тяжким ударом, тело Кодара рухнуло на землю, в наступившей страшной тишине закричал Кунанбай:
 
-Дух неверного все еще может быть в теле! Надо избавиться от него, чтобы не набросился на наши души! Эй, правоверные, во имя наших чистых душ - пусть сорок человек из сорока родов возьмут по камню и добьют это отродье!
 
Он сам первым взял камень в руку и, в упор глядя на Байсала и Божея, указал на лежавшие под их ногами камни:
 
- Берите! - угрожающим голосом прорычал он.
 
И те покорились, взяли камни.
 
- Так повелевает шариат. Побейте его камнями! - призвал Кунан-бай и первым бросил камень в лежавший ничком на земле труп, попал в спину.
 
Когда камни взяли Божей и его люди, остальные вокруг тоже стали поднимать камни с земли, но далеко не все. Кто-то брал, кто-то стоял в нерешительности, опустив руки.
 
Недавние крики и гомон, что слышал Абай, были команды и призывы старшин, повелевавших людям брать камни. Когда Абай приблизился к толпе, он увидел, что уже все держали в руках булыжники, один за другим выбегали к трупу и бросали в него камень. Рядом с Абаем оказался Жиренше, который склонился к его уху и тихим голосом сообщил:
 
- Вон на того старикашку посмотри! Это же родственник Кодара. Причем из одного с ним рода Борсак... Жексеном зовут... Ведь старик уже, аксакал - и чего ему тут надо, старому дураку?
 
Абая вдруг осенила мгновенная догадка - да этот Жексен и есть главный убийца Кодара! С его слов все это началось. Непроизвольно подавшись вперед, мальчик оказался за спиной старика. Прямо перед ним был потный загривок Жексена. Шагнув к трупу Кодара, тот с отвратительной злобой в голосе кричал:
 
- Погибни, нечестивец, тварь гнусная! - И с высокого замаха с силой швырнул камень в мертвеца.
 
Только теперь Абай увидел тело Кодара. Череп был размозжен, кровавый ком был там. где голова У Абая все поплыло в глазах. Кровью... кровью этой облилось его собственное сердце. Вдруг ярость охватила мальчика. Он подскочил к старику и. что есть силы, ударил кулаком по его ненавистному затылку.
 
-Это ты! Ты сам тварь гнусная! Мерзкая тварь!
 
Жексен подумал, что кто-то из бросавших камни попал ему по голове, оглянулся - и увидел Кунанбаевского сынка, который с ненавистью смотрел на него и кричал:
 
-Зверь! Убийца! Мерзкий старый пес!
 
Мальчик не знал, что с ним происходит. Весь дрожа, он повернулся и быстро направился в сторону. И только тут Жексен злобным голосом на всю степь завопил ему вслед:
 
- Эй, сосунок паршивый! Ты что себе позволяешь? - и, срываясь на визг, закричал: - При чем тут я? Ты отцу своему, вон, скажи эти слова!
 
Сзади раздались возгласы: «Что там случилось?.. Кто это?» Абай уходил стремительными шагами. Когда подошел к коновязи, то услышал тихие завывания, всхлипы, стоны, невнятные причитания -это внутри юрты, хоронясь мужчин, оплакивали казненного Кодара женщины. Видимо, детей и женщин заранее согнали в эту юрту и самым строгим образом запретили им громко рыдать и плакать, поэтому звуки плача были столь приглушенными И это, последнее, окончательно сразило Абая. Не в силах больше слышать сдавленных женских рыданий, не помня себя, он стал взбираться на лошадь.
 
Жексен, очевидно, успел нажаловаться отцу, и тот, увидев отъезжавшего Абая. окликнул его громовым голосом:
 
- Эй, негодник, ну-ка постой! Ты чего позволяешь себе?
 
Но Кунанбай не успел приказать своим подручным, чтобы они задержали Абая, тот стегнул камчой лошадь и умчался вон из аула.
 
Его вскоре догнал Жиренше, окликнул, выровнялся с ним и. пригнувшись к гриве лошади, обернувшись лицом к Абаю, стал шутить, выкрикивай.
 
- Озорник Текебай! Ты теперь не Абай, а Текебай! Горный козлик Текебай! Шустро скачешь, Текебай!
 
Два стремительно скачущих всадника вскоре исчезли за поворотом дороги к долине.
 
Вся орда людей, принимавших участие в кровавом судилище, содеявших неслыханное и невиданное в этих краях злодеяние, только что с невероятной жестокостью убивших человека, - мрачная толпа молча и поспешно разбрелась по своим лошадям и вскоре рассеялась в разные стороны. Сход кочевников разошелся при полной тишине, никто никому не сказал слов прощания.
 
Божей, Суюндик и Каратай уехали вместе, отделившись от других. Они тоже долго молчали. И нескоро первым заговорил Божей.
 
- При убийстве человека надо требовать с тех, кто убил, выплаты положенного куна. А тут не то, чтобы потребовать выкуп - некому даже получить его, некому и выставить на суд свою обиду. Потому что мы сами участвовали в убийстве своего родственника. И слова тут не скажешь-ведь убивали мы сами, вот этими руками... От имени всех сорока родов Тобыкты бросили по камню.
 
Каратай, себе на уме, отлично понимал, что Кунанбаю удалось начисто порушить какие-то замыслы Божея. Ага-султан одолел его в борьбе, прижал к земле... Божей был в большой тревоге, он чего-то опасался, что-то сильно угнетало его. Каратай. почувствовав это, решил попробовать разговорить Божея. Начал Каратай с осторожных обвинений Кунанбая.
 
-Оказывается, самое тяжелое из шариата он решил оставить напоследок. Да и сам шариат с его рук, оказывается, можно использовать по-разному. И выходит, что Кунанбай вертит не только всеми нами, но и самим шариатом...
 
Суюндик, ехавший рядом с Божеем, выглядел усталым и подавленным. Он неуверенным, осевшим голосом произнес:
 
- Спаси Аллах... Если бы беды наши кончились только этим.
 
Божею больше других приходилось сталкиваться с Кунанбаем,
 
лучше всех усвоил он его хищные повадки и уловки.
 
- Если бы кончилось только этим, говоришь? - мрачно переспросил он, чуть придерживая лошадь, обернувшись в седле к Суюнди-ку. - Да, было бы неплохо. Но запомните мои слова, почтенные. Набросив удавку на Кодара, мы накинули ее на свои собственные шеи. Теперь держитесь, несчастные Борсак и Бокенши, держитесь все!..
 
Трое ехали молча, говорить было не о чем. Все одинаково понимали создавшееся положение вещей. С поникшими головами, уныло сутулясь в седлах, ехали безмолвно дальше.
 
5
 
Этим утром Абай и Жиренше вовсе не предполагали, что станут очевидцами этого жуткого дела. Взрослые, содеявшие его, держали все в тайне, чтобы заранее не будоражить народ. В то утро Абай ни слова не услышал про казнь, никакого малейшего намека об этом не заметил в ауле. А приехал рано утром друг Жиренше, привел красивую пегую гончую, чтобы поехать на зайцев.
 
Ее появление вызвало шумный переполох в ауле, вся детвора с криками высыпала навстречу всаднику, перед которым, под самой мордой лошади, бежала великолепная породистая борзая. Зачинщиком же всей несусветной утренней шумихи был младший брат Абая озорник Оспан.
 
Он самым первым, когда Жиренше только еще подъезжал к гостевой юрте, заметил чужую собаку и немедленно, как оглашенный, заорал на весь аул срывающимся мальчишеским голосом:
 
- Айтак! Айтак! Ко мне! Взять ее! Разорвать на куски худую сучку! Эй, Жолдаяк! Борибасар! Борибасар! Ко мне! Айтак! -такими криками всполошил Оспан весь аул.
 
Тотчас быстроногая детвора немедленно отозвалась тонкими, звонкими голосами, рявкнули и с бешеным лаем вынеслись из-за юрт на середину улицы желто-пегие сторожевые псы и серые волкодавы .
 
Хорошо зная Оспана-забияку, прибывший Жиренше стал еще издали заискивать перед ним.
 
- Уа, Оспан, жаным! Не будем, а? Миленький-родименький, айна-лайын, прекрати, пожалуйста!
 
Но Оспан словно не слышал его.
 
- Борибасар! А ну, хайт! Хайт! Айтак! Ату его! - хохоча как полоумный и подпрыгивая на месте, науськивал он Кунанбаевских мордастых волкодавов на худую, узкую, изящную борзую.
 
Тут Жиренше, уже подъехавший к гостевой юрте, быстро спрыгнул с лошади, бросился к борзой и, обняв ее за шею, прикрыл своим телом. Штук семь-восемь бело-рыжих зверюг, со злобным ревом выскочившие из-за юрт. с теневой стороны, где они отдыхали, тесным кольцом окружили борзую. Псы не давали ни подойти к юрте, ни двинуться в сторону. Напрасно Жиренше умолял Оспана отогнать их, прекратить травлю, - маленький разбойник только хохотал, бегая вокруг, и продолжал науськивать псов.
 
-Ар-р-р!-рычал он и, подавая пример волкодавам, бросался вперед на чужую суку-борзую, как бы желая ее разнести в клочья.
 
Однако взрослым псам поднадоели, должно быть, ежедневные коварные науськивания этого мальчишки, они ему больше не верили или им была небезразлична красивая сука-борзая, - но псы вовсе не собирались кидаться на нее. Лишь делали вид, что хоть и стоят они на месте, но свирепость их от этого только нарастает - рычали и гавкали все громче.
 
Из Большой юрты услышала собачий гам байбише Улжан и попросила Абая, сидевшего за завтраком:
 
- Выйди посмотри, Абайжан! Отгони этих негодных псов. Уж больно они расшумелись. Наверное, это опять что-то учудил наш сумасброд Оспан.
 
Байбише Улжан, отправляя Абая на улицу, придала ему в помощь только что вошедшую в юрту молодую служанку. Абай вместе с нею вмешался в войну, развел гостей и дворовых собак, отогнал их подальше и повел Жиренше с его испуганной красавицей-гончей к двери гостевой юрты. И как только Жиренше, нагнув голову, стал входить в дом, подскочивший к порогу Оспан, сильно раздосадованный тем, что жертва благополучно ускользнула от него, изо всех сил ущипнул гостя сзади за ляжку. Подумавший, что его укусила какая-нибудь из свирепых Кунанбаевских собак, Жиренше вскрикнул и так и подскочил на месте, в результате чего, стукнувшись как следует головой о притолоку, мгновенно проскочил через всю юрту и оказался на торе, почетном месте. Оспан ликующе захохотал и потом, просунув в юрту голову, стал дразниться:
 
-Трус! Трусишка! Испугался, а?
 
Породистая, утонченная, с телом узким и поджарым, но со стальными мускулами, черномордая борзая с ошейником из звонкой цепочки, свободно лежавшей на шее, показалась Абаю необычайно красивой. Подвижная, чуткая, ласковая собака так и притягивала взор.
 
- Как ее зовут? - спросил Абай у горделивого хозяина.
 
-Желкуйын. (Воздушный Вихрь)
 
- О, как красиво!- восхитился Абай.
 
-Аты бы видел, как она зайца красиво берет!-расхваливал борзую Жиренше, расплываясь в широкой улыбке. - Настоящий вихрь и есть! Подстать своей кличке.
 
Так отзывался о собаке один известный охотник из его аула, и Жиренше при случае любил повторять эти слова.
 
И слова, и сама собака очень понравились Абаю.
 
-Жиренше, а ты не собираешься сегодня поохотиться на зайцев? - спросил он у друга.
 
- Как раз собирался. Поедем вместе! Лошадь у тебя есть?
 
Пока седлали саврасую пятилетку Абая, друзья попили кумысу,
 
затем вскочили на коней и поскакали в сторону Кызылшокы, на запад, туда, где зеленели покатые холмы среди ровных долин.
 
Въехав в долину Карашокы на стремительном галопе, они сразу же выгнали зайца и, не замедляя скачки, продолжили преследование дичи. Нескоро серый заяц, далеко кативший перед охотниками, дал себя догнать, только через два увала Желкуйын, быстрая как вихрь, нагнала серого и взяла его на всем ходу.
 
После первого зайца охотникам дичь вовсе не попадалась - ни зайцы, ни что-нибудь другое. В поисках новой дичи друзья незаметным образом выехали далеко за пределы Кызыл-шокы и оказались в предгорьях Чингиза. И на этом месте им повстречался всадник. Им оказался один из атшабаров Майбасара, Жумагул. Обращаясь только к Жиренше, Жумагул сказал:
 
- Поехал бы ты на Карашокы. Там сегодня будут судить Кодара. Народ, наверное, уже собрался.
 
- Как это - судить? Где теперь Кодар со снохой?
 
- Недавно послали пятерых джигитов, чтоб схватить и привезти их. Сходка будет в ауле Жексена. Я сейчас туда! - сообщив это, Жумагул умчался, нахлестывая лошадь и давая ей шенкелей.
 
Услышав новость, Жиренше предложил Абаю:
 
- Едем скорее! Посмотрим, что там.
 
Таким образом, ничего плохого не предполагая, они попали на эту страшную казнь.
 
И вот теперь Абай скачет по наклонному берегу лесистой реки.
 
Сердце бешено стучит в груди, но в этом сердце лед, там бежит похолодевшая от ужаса кровь, разрывая сердечные жилы. Страшно. Страшно. Страшнее всего, страшнее всех - отец. Кровь, да, кровь -она на его руках.,, Его родной отец... отец, жестокий, страшный, беспощадный.
 
О чем-то криком спрашивает Жиренше. Абай не отвечает. Все время следуя вдоль реки, не скоро выберешься к перевалу. Не дорога -тропинка в одну нитку. Невозможно рядом скакать двум путникам. Вырвавшись вперед, Абай скачет быстрой рысью. Неутомимая Желкуйын бежит впереди. Разухабистая неудобная дорога не подходит для разговора, но возбужденный Жиренше сзади все что-то говорит и говорит. Словно не может остановиться. Ему удалось кое с кем перекинуться словом там, В ауле Жексена, и теперь Жиренше только об этом и может говорить, - о том, что услышал, что узнал. И Абай, охваченный болезненной дрожью, стяжелой, огромной, давящей тревогой на душе, почти не слушал его, однако все же кое-что уловил.
 
Две сказанные Кодаром фразы вменялись ему в смертный грех, две эти фразы, обсуждаемые в толпе шепотом перед казнью, явились причиной лютой жестокости толпы, предавшей смерти двух несчастных людей. Одна из них, высказанная в минуту беспредельного отчаяния, была передана искаженно, истолкована неверно. Как будто бы Кодар сказал: «Если Аллах так неправедно поступает со мной, то и я могу ответить Аллаху тем же». Вторая фраза повторялась толпой реже, тем не менее также облетела всех участников казни: «Если я одинокий старый пес, то вы-стая бешеных собак»...
 
Абая потрясли сильнее всего именно эти слова. Словно стая бешеных собак-убили и растерзали... Он вспомнил, как, сокрытые в глубине юрты, тихо скулили, выли и плакали женщины. Скакавший впереди своего друга, мальчик и сам горько расплакался. Он думал, что друг не заметит этого, но Жиренше заметил и, нагоняя его, стал шутливо и ласково подтрунивать:
 
- Уа, озорник Текебай! Что случилось? - и он попытался выровняться с Абаем и поехать рядом с ним
 
Пригнув голову к самой гриве лошади, Абай сквозь бегущие слезы увидел возле своей ноги мотавшуюся лошадиную голову с белой звездочкой на лбу, это была голова коня Жиренше. Абай резко погнал свою лошадь и галопом умчался вперед.
 
Уже они перевалили через последние холмистые гряды и выехали на равнинную степь. Абай повернул свою пятилетнюю савраску в сторону Колкайнара, снова и снова пуская лошадь в галоп. Он не хотел показывать своих слез Жиренше. Тот пытался догнать Абая, но это оказалось нелегко сделать Удалившись на расстояние полета пули, мальчик дал волю слезам и громко, не сдерживаясь, зарыдал Уже давно Абай не плакал так - навзрыд, не пытаясь сдерживать себя. Высокий серебристый ковыль волнами расходился по обе стороны от бегущей лошадки, и была похожа ковыльная степь, пропускающая их через себя, на воды бескрайнего половодья. В ушах шумел встречный тугой ветер, он срывал с ресниц Абая слезы, - слезы его уходящего безмятежного детства, - и орошал ими седую степную тырсу-траву.
 
Но никогда в детские годы свои Абай не знал, что слезы приносят с собой некую горячую поднимающую силу, которая властно притягивает к себе, - душа оказывается выше горя, и ты во власти этой головокружительной силы. Так бывает, когда взберешься на вершину высокой скалы и, стоя на краю пропасти, посмотришь вниз - вдруг неодолимо потянет то ли взлететь к небу, то ли броситься в пропасть. Вихрь непонятных, властных, неиспытанных чувств подхватил еще нежное, еще детское сердце Абая.
 
В этом сердце родилась неимоверная, невыносимая, нескончаемая жалость к невинно убитым - самым зверским образом, и вместе с этим вспыхнуло в душе недетское ожесточение и непримиримость к лютым убийцам. Особенно тяжко легло на душу само слово «отец», который тоже был убийца, «отец», о котором нельзя говорить хоть что-нибудь плохое. «Отец» - при этих родных, с детства любимых звуках Абая теперь охватывали страх, стыд и ужас. Эти чувства, тяжкие, темные, разрывали его беззащитное детское сердце, нестерпимо палили грудь жгучим огнем.
 
И ему вспомнились наставления имама в медресе: «Плач и слезы добродетельных облегчают вину грешников, отчасти искупают их прегрешения» Но тогда что же получается? Его слезы - для них, во имя искупления зверства этих убийц.. этих проклятых убийц? Все в его душе запротестовало. Нет! Нет! Этого не может быть!
 
Эти кровожадные убийцы говорили, что казнят человека во имя веры, по велению шариата, следуя фатве, приговору имама Что можно сказать им в ответ? Кому можно пожаловаться на них самих? Некому. И ты одинок перед ними. Один-одинешенек! Беззащитная, всеми гонимая несчастная сирота Как жить среди них? Огромная, черная волна безысходного отчаяния поднялась в его груди, обрушилась на сердце и выплеснулась во внешний мир горькими слезами Абай вновь заплакал, и плач его был еще сильнее, чем раньше, он не мог и не хотел сдерживаться, он рыдал, трясся всем телом, со стоном раскачивался из стороны в сторону в седле и гнал лошадь вперед, все быстрее и быстрее Он не хотел, чтобы его слезы увидел Жиренше
 
То ли его укачала бешеная скачка с рыданиями и плачем, то ли он внезапно заболел чем-то, но на всем скаку Абая одолели спазмы нестерпимой тошноты, и он, не в силах сдерживаться, на полном скаку два раза изрыгнул из себя рвоту, низко наклонившись в сторону с седла. Спазмы были жестокие, казалось, желудок разрывается и выворачивается. Теперь мучилась не только душа - мучилось и тело. Абай не стал останавливаться, и хотя он чувствовал, что теряет последние силы, скакал почти в беспамятстве, низко припав к голове своей лошади, вцепившись в ее гриву. Он старался только не упасть, только бы удержаться в седле.
 
Так и не дав себя догнать своему другу Жиренше, Абай доскакал до Колькайнара, аула своей матери, подъехал и спешился у ее юрты. Когда подъехал Абай, Улжан взглянула на него, и на лице ее выразился испуг: обычно смуглый, Абай теперь был смертельно бледен, почти неузнаваем. «Или это мне привиделось?» - подумала она, растерянно хлопая ресницами своих больших круглых глаз. Перед нею был ее Абай - и это был не Абай. Это был уже другой человек. Когда он подошел, чтобы она обняла его, мать вблизи увидела, что глаза его красны и распухли от слез.
 
- Ойбай! Абайжан, сыночек, что случилось? Кто тебя обидел? -испуганно спросила она, и про себя подумала: неужели отец побил его? К счастью, на улице не было посторонних людей, и Абай молча обнял мать, спрятал свое заплаканное лицо на материнской груди и надолго замер, весь дрожа. Кроме этой нервной дрожи уже не оставалось никаких следов от его жестоких дорожных слез. Новых слез не было, все выплакал. И мальчик решил больше никому впредь не показывать своей слабости.
 
- Скажи, родной, что случилось? Или отец поднял на тебя руку? -негромко, чтобы никто не слышал, спросила она у сына.
 
- Нет, ничего. Не это... Потом расскажу... Ала, постели скорее постель, я полежу, -также тихо попросил мальчик, и, все также обнимая ее, направился к юрте.
 
Сдержанная, немногословная Улжан не стала больше ни о чем расспрашивать сына, молча повела его в дом. Она не стала пугать бабушку и других домочадцев, никому ничего не сказала о странном состоянии Абая. Привела его на правую, женскую, половину и разобрала бабушкину постель, уложила сына и укрыла его своей легкой лисьей шубой.
 
Бабушка Зере, как только увидела его, сразу заподозрила неладное и стала расспрашивать:
 
- Что случилось, карагым? Что случилось, родименький мой? Отравился пищей плохой или что другое?
 
- Наверное, отравился, - ответила за него Улжан. - Оставим его в покое. Пусть поспит
 
Улжан позвала прислужницу Катшу, приказала:
 
- Закрой наверху тундук, а внизу спусти полог на дзери Пусть солнце не беспокоит его
 
Старая Зере посмотрела в спину отвернувшегося к стене Абая, молча пожевала губами, ничего не сказала и лишь, закрыв глаза, стала читать молитву
 
Улжан хотелось узнать, где теперь находится Жиренше, утром уводивший Абая на охоту И когда взвыли, залаяли собаки, Улжан предположила, что это приехал Жиренше, и сразу же вышла из юоты Спешившись за гостевой юртой, Жиренше привязывал к столбику лошадь Улжан подозвала Жиренше к Большому дому и сразу приступила к нему с расспросами
 
Подробно, неспеша рассказывая о том, что произошло за день, причем начав с охоты на зайцев, Жиренше рассказал о том главном, что пришлось увидеть им в ауле Жексена, и о том, что произошло с Абаем на обратном пути И тут Жиренше спросил
 
- А где же сам Абай?
 
Ответив, что Абай спит, Улжан посмотрела на Жиренше, не скрывая своей досады
 
-Жаным, голубчик мой, ведь ты уже не мальчик,- молвила она с неудовольствием - Зачем повел Абая в такое дурное, ужасное место? Он же еще ребенок, неужели ты не подумал, что он может испугаться? О,Алла
 
Жиренше, не находя слов, чтобы ответить, стоял молча, опустив голову, наконец смущенно молвил
 
- Нехорошо получилось Я сам не рад, апа Но вот говорю вам, как на духу не думал я, что мы увидим там человеческий труп
 
-Жарыктыгым, дорогой мой! Не води больше ребенка в такие места Да и сам ты еще слишком молод, чтобы впутываться в подобные дела взрослых Держись от них подальше Зачем тебе все это? Успеешь еще ко злу прикоснуться
 
Жиренше никогда раньше не слышал от кого-нибудь из взрослых такие убедительные, ясные, простые и глубокие слова И Улжан своим спокойным, добрым внушением смогла ему больше открыть, чем многие другие строгими наставлениями, битьем и крутой руганью Со смущенным видом поковыряв землю носком сапога, Жиренше молча повернулся и направился обратно к гостевой юрте
 
Улжан ушла в дом Жиренше больше не задержался, тотчас сел на коня и покинул аул
 
Время было поздние пополудни
 
Абай проснулся уже вечером, от громкого овечьего блеяния. Видно, овец уже подоили, к ним подпускали ягнят. Что-то задержались с вечерней дойкой, на дворе стояли уже глубокие сумерки. Жизнерадостный шум и гам вечернего возвращения стад всегда волновали Абая. Но сейчас все это милое и привычное родное житие доходило до его сознания сквозь какую-то смутную пелену. Болела голова. Все тело охватывал нестерпимый зуд. Во рту пересохло, губы похолодели. Язык стал грубым, черствым. В глазах плыл туман. Не сразу заметил, что рядом находятся мать Улжан и бабушка Зере. Мать сидит, опустив глаза, положив прохладную ладонь ему на лоб.
 
- Апа, аже, я что, заболел, да? - совсем по-детски обратился к матери и бабушке Абай, с трудом перевернувшись на постели в их сторону и глядя на них повлажневшими от жара глазами.
 
- Ты весь горишь. Где у тебя болит? - спросила Улжан.
 
Когда Абай поворачивался в постели, у него сильно закололо и застучало в висках, голову сдавила тупая боль. Он сказал об этом матери.
 
Пока Абай спал, Улжан кое о чем сообщила свекрови. И обе пришли к выводу: сильно напугался, оттого и заполучил нервную горячку. Старая Зере, услышав про то, что рассказал Жиренше, и про то, что видели дети в ауле Жексена, только плюнула и стала ругаться, -ругала и Жиренше, и старших.
 
Абай понял, что обе матери, мама Улжан и бабушка Зере, уже знают о том, что он пережил, и поэтому тихим, сдавленным голосом сразу начал жаловаться матерям:
 
- Отец... Отец! - и смолк, и долго перебирал пальцами складку одеяла на груди; и высказал то, что лежало тяжким грузом на его сердце. - Какой он жестокий... Какой безжалостный... - Сказал это, словно делясь с матерями страшным сокровенным знанием.
 
Первый раз он высказался открыто, впервые поделился с другими тем тяжелым темным чувством, которое носил в самой глубине души. Это было чувство страха перед родным отцом.
 
Старая Зере услышала не все, мама Улжан, хотя и слышала, никак не отозвалась, хранила молчание. Однако после того, как свекровь настойчиво потыкала ей в колено сухеньким кулачком, приговаривая: «О чем он? О чем?», - Улжан громко произнесла на ухо старушке:
 
- Об отце говорит! Говорит, слишком жестокий. Почему, мол, не сжалился!..
 
Бабушка все поняла, печально вздохнула и потом, согнувшись в пояснице, нежно припала лицом своим к лицу внука и долго вдыхала родной аромат детского чела.
 
-Жаным... Родненький, любименький мой. Ягненочек мой... -забормотала она; и добавила шепотом'-Не пощадит... Нет, не сжалится он никогда... - И, закрыв глаза, выпрямила спину. Подняла голову, стала молиться.
 
- О, Создатель! Прими мое слезное моление. Прости и помилуй меня в час неурочного обращения к тебе. Но я молю тебя: огради дитя родное, ненаглядное от волчьей злобы отца его! Не дай проникнуть в сердце дитяти бессердечности и жестокости отца его, Создатель наш!
 
Она провела по лицу старыми искореженными пальцами, завершив молитву, и благословила внука.
 
Улжан присоединилась к благословению - бата, прошептала:
 
- Ауминь!
 
Две матери - и между ними израненное в самое сердце их любимое дитя. И в поздних сумерках, в час, когда таинственные аруахи витают над судьбами людей, все трое молча молились за все то, что было для каждого из них самым сокровенным и благим в жизни. Абай сердцем своим присоединился к матерям и также провел ладонями по лицу, и тоже прошептал «ауминь».
 
И показалось, что безмятежность детства вновь вернулась к нему, и на душе вспыхнул яркий свет высокой радости.
 
Но это на душе. А в теле поднялся жар, и головная боль усилилась. В юрте наступила глубокая тишина. Все трое хранили молчание, каждый свое. А снаружи и овцы, наконец, угомонились, и ягнята перестали блеять и плакать. Казалось, шум вечерний постепенно удалился в пределы наступающей ночи. В доме и на улице воцарилась общая необычайная трепетная тишина.
 
Вдруг среди этой тишины возник далекий, но быстро приближающийся зловещий голос. Истошный, тревожный крик.
 
-Ойба-ай! Родимый мой! Ойбай, бауырым!
 
В этих краях такой крик раздается по случаю смерти человека, обычно кричит мужчина, скачущий с траурным возвещением. В доме Абай и Улжан насторожились, прислушиваясь, старая Зере ничего не слышала. Первая мысль, что пришла на ум Улжан, была о близких - не случилось ли чего в соседних аулах с родными. Затем она подумала о самом Кунанбае - может быть, с ним что-нибудь стряслось? Прислушиваясь, Улжан испуганно замерла.
 
С испугу вначале даже и не заметила, что приближающийся крик не сопровождается конским топотом. Когда он зазвучал рядом с юртой, стало ясно, что кричит пеший человек. И тут Абай первым догадался, кто это кричит. Он узнал этот детский голос, который пытался подделаться под взрослый крик, изо всех сил стараясь звучать грубее. Конечно, это был голос озорника Оспана.
 
Возвращаясь вечером домой, мальчишка шел посреди улицы и во всю глотку, на весь аул выкрикивал слова траурного возвещения:
 
-Ойбай, бауырым Кодар! Ойбай, родимый мой Кодар!
 
С таким криком бежал меж юртами Оспан, вскидывая над боками руки и хлопая себя ладонями по бедрам. Весть о страшной казни Кодара донеслась до аула Кунанбая, в каждой юрте только и говорили об этом, дерзкий неслух и шалун Оспан тоже услышал о смерти Кодара, и что-то поразило воображение мальчишки. Он, заводила и главарь аульной детворы, собрал к вечеру своих сверстников на пустыре у родника и затеял эту зловещую игру - похороны Кодара. Вырыли посреди пустыря ямку, положили туда старую кость и засыпали землей. После навалили камней, мусору, соорудили могильный холмик и, поголосив возле него, стали расходиться во все стороны по аулу с жутким криком «Ойбай. бауырым Кодар! .» А теперь Оспан, наигравшись в эту игру, возвращался домой.
 
Сильно переволновавшаяся из-за болезни Абая, обеспокоенная Улжан слышать не могла эти крики и страшно рассердилась на Оспана за его глупую выходку. Когда он сунулся в юрту, мамаша приветливым голосом, ласково подозвала к себе сына, который допоздна пропадал на улице и теперь возвратился в материнский дом с чумазым лицом, с измазанными в грязи ногами .
 
- Сынок, подойди ко мне, - позвала его Улжан. - Иди скорее сюда.
 
Настороженно посмотрел Оспан на мать, и если бы она хоть словом обругала его, строптивый мальчишка тут же огрызнулся бы, развернулся и дунул из юрты. Но обманутый ее ласковым голосом, озорник прошлепал босыми ногами от порога, через всю юрту мимо очага и плюхнулся у постели Абая, налетев боком на колено матери И тут она его и схватила за правую руку.
 
-Ты зачем эту дурную за гею придумал? Кто тебя научил? Раззе я не говорила тебе, что это плохая приме га? В доме ребенок больной, а ты голосишь по покойнику, бесенок непутевый!
 
Отругав как следует маленького баламута, мать подмяла его, прижала к ковру и надавала ему шлепков по вертлявой заднице. Оспан не плакал, когда ему доставалось от сурового отца, но если наказывала мать, он становился не в меру плаксивым, выл, орал, заливался слезами. Если отец, лупцуя его, не обращал внимания на то, плачет он или нет, то мать при наказании могла разжалобиться, слыша его вопли и стенания. И хитрющий, лукавый Оспан пользовался этим, чтобы меньше доставалось ему. Вот и сейчас, изображая жуткое отчаяние, вырвался из рук матери и, запрыгнув на ее высокую костяную кровать, рухнул лицом в подушку и громко заревел. Но в этот раз, рассердившись особенно сильно, мать на его уловку не поддалась, не стала его жалеть и успокаивать. И Оспан вскоре понял, что ему прощения не будет. Хотя слезы у него давно уже кончились, он принимался время от времени вопить осипшим голосом, хотя притворный плач давно надоел ему самому. И когда он увидел, что уже никто не обращает на него никакого внимания, Оспан снова взялся за старое и начал выкрикивать:
 
-Мой родненький, мой дорогой! Ойбай, родненький!
 
Искоса потихоньку бросал взгляды на матушку, но никто на него по-прежнему никакого внимания не обращал. Тогда он, распоясавшись окончательно, пустился надело небезопасное и стал выкрикивать:
 
- Ойбай, родненький Абай! - провозглашая траурную весть про живого брата.
 
Атот не только не испугался, но даже развеселился. Сквозь свою головную боль с улыбкой вслушивался в крики Оспана, Абай в эту минуту понял, как сильно он любит своего братишку-озорника, готов ему все простить....
 
Но не то происходило с матерью. Оспан заметил опасность. Крупное тело Улжан вздрогнуло и начало клониться вперед, она собиралась встать. Предчувствуя, что его может ожидать какое-то новое, очень неприятное наказание, если он опять попадет в руки матери, шалун Оспан проворно спрыгнул с кровати и с возгласом:
 
- Ойбай, бауырым Абай! Ойбай, Абай! Аба-ай! Аба-ай! - он стремительно прошмыгнул мимо матери и через всю юрту, сверкая пятками, проскочил к двери и уже оттуда, стоя на пороге, оглянулся назад. Поднявшаяся на ноги тучная Улжан хотела догнать и схватить сына, но того и след простыл. Только и смогла она отвести душу, что крикнула вдогонку:
 
-Эй, кто-нибудь там! Схватите его скорей, приведите ко мне! Поймайте этого сумасброда! Я ему покажу, как не слушаться матери!
 
С вызовом, нарочито неторопливо Оспан стал расхаживать взад-вперед перед дверью, однако вскоре сорвался с места и пулей понесся к крайним юртам аула, ибо краем глаза заметил, что его старший брат, а точнее, дядя Такежан, крадется по улице, чтобы арестовать его и привести к Улжан...
 
6
 
Абай заболел серьезно и слег надолго. Одни говорили, что это у него пищевое отравление, «ушынган», другие - что это приступ нервной горячки, «сокпа», третьи уверяли, что у мальчика тиф, однако никто в ауле не знал точно, чем он болен, и никакого лечения для Абая не было. Лишь в первый день, как он слег, бабушка призвала какую-то пожилую женщину, которая перед закатом вывела больного из юрты, поставила лицом к западу и стала пошлепывать по нему еще теплыми легкими только что зарезанного барана. Сбрызнула водой изо рта и стала дуть ему в лицо, после чего принялась заговаривать:
 
- Сгинь, нечистая сила, сгинь! Оставь дитя малое, - бормотала она, выставляя лицо мальчика под багровый свет закатного солнца.
 
Этим заговором и обошлось все лечение. Когда Абай, поднятый с постели, выходил из дома, он еле устоял на ногах, все кружилось у него перед глазами, дрожь озноба сотрясала все тело. В глазах повисла мутная пелена, сквозь которую вся окрестность, освещенная багровым огненным сгустком закатного солнца, предстала в сиянии какого-то необычайного, болезненно яркого цвета. Таких красок мира Абай еще не видел. Такое может быть в сказке или в дивном сне. Или в потустороннем мире иной вселенной, чем наша.
 
Спустя два дня аул двинулся на перекочевку от Колькайнара в сторону Чингиза. Уже за несколько дней до этого старейшины аулов и владетели больших стад перестали спрашивать у проезжих, появлявшихся из-за перевала, сошла ли вся мерзлота с джайлау и пробилась ли трава на горных лугах. Это означало, что уже решено кочевать. Склоны Чингиза обрастали травою позже, а ктому времени низины предгорья и подножия гор уже покрывались буйной зеленью. По весне на Чингизе высокогорные луга освобождались от толстого слоя снега нескоро, но именно там располагались лучшие летние пастбища на просторных джайлау, с обилием чистейшей воды горных рек. И эти пастбища по ту сторону перевала целиком принадлежали роду Тобыкты.
 
Обычно, придерживаясь времени, когда снимался на перекочевку главный аул Кунанбая, остальной кочевой народ соседних аулов тоже всей ордой приходил в движение, дружно отправляясь на джайлау. Тянулись караваны многолюдных кочевий - через богатые разнотравьем низины, - от зимовий Жидебай, Мусакул, Шуйгинсу и далее разными тропами через перевалы Чингиза. Отправлялись к самым ближайшим луговым урочищам за перевалом: Акбайтал, Колде-нен, Жигитек, Шаткалан. Некоторые урочища назывались именами родов, которым они принадлежали: «Жигитек», «Бокенши»...
 
К урочищу Бокенши путь проходил по широкому распадку между зимниками Жексена и Кодара.
 
Был бы Абай здоров, то дни кочевки на летние джайлау стали бы, как и всегда, самыми веселыми и радостными днями для него. Шумное и хлопотное, многотрудное кочевье взрослых было охвачено большими, нешуточными заботами, а для беспечной детворы весенний исход из долин на горные джайлау оказывался сплошным праздником. Владетели больших стад и мелкая беднота тревожились, не растерять бы по дороге скот, а дети на этой древней кочевой дороге резвились и веселились, и ничего лучшего не могли бы себе пожелать. Весь путь от Колькайнара до самого Байкошкара, стоянки Ку-нанбаевского аула, куда надо было добираться кочевникам за десять переходов, маленький Абай в прошлые памятные годы воспринимал какдолгую веселую прогулку-длинный ряд праздничныхдней,
 
В этом году такое же многолюдное шумное кочевье, но ускоренное и укороченное по времени. Одноразовые ночевки на известных исконных стоянках: Талдыбулак, Барлыбай, Кызылкайнар. На некоторых стоянках вообще не задерживались: остановившись после ночного перехода утром, к вечеру трогались дальше. Кочевка на этот раз была особенно убыстренная, происходившая в большой спешке. Даже там, где останавливались на два-три дня, больших юрт не ставили. Наскоро разбивали маленькие легкие юрты «абылайша», сооружали войлочные балаганы «жаппа» или низкие, тесные шалаши «итарка», составленные из настенных юртовых решеток кереге. Каждый селился во временном лагере как ему заблагорассудится, и казалось, что большое кочевье взрослых решило поиграть в детские игры - «аул-аул», «курке-курке», «шалаш-шалаш». Находившиеся вдали друг от друга всю зиму, раннюю весну и осень, аулы встречались только на путях весеннего перехода на джайлау, и какое-то недолгое время находились они в самом тесном общении во время ночевок и в дни совместного отдыха на исконных стоянках. И тогда все тонуло во всеобщей сумятице, перепутывалась скотина, поставленные как попало шалаши одного аула смешивались с балаганами другого, шум и гам стоял несусветный, порой и люди теряли друг друга и не могли отыскать свои времянки.
 
Особенно беспокойными и тягостными дни кочевий были для чабанов и для ягнячьих пастухов - козыши, не меньшие тревоги и мучения выпадали на долю табунщиков. В чужие косяки могли уйти и расседланные лошади, и молодые невыезженные стригунки. Ягнята одного аула забегали в чужое стадо, овцы разных отар смешивались - попробуй их раздели И в этой неразберихе кое-кто хватал приблудных баранов и ягнят чужого аула, резал их под покровом ночи и торопливо, в темноте, пожирал «пришлое мясо», порой недоваренным, боясь не успеть до рассвета...
 
Этот поспешный исход аулов из зимников на джайлау вынуждал кочевников сбиваться большими скоплениями людей, стад еще и потому, что на них с небывалой лютостью и наглостью совершали свои разбойные нападения волки. Их было немало, они размножились на безлюдных склонах Чингиза и до появления кочевых стад вскармливали своих волчат в основном на мясе сурков, которых водилось здесь уйма. Теперь же, когда появились рядом с ними огромные стада овец и конские табуны, звери стали налетать на них, словно неудержимые вихри, совершали дерзкие ночные набеги и беспощадно резали скот. Вот и вынуждены были многие аулы для охраны своих стад объединить усилия. Охрана не слезала с лошадей, люди всю ночь жгли костры вокруг временного пристанища и с оружием в руках стерегли скот, не смыкая глаз. Все это превращало мирное перемещение к летним пастбищам во что-то похожее на передвижение огромного войска Днем весь кочевой люд на седлах, каждый джигит держит в руке или копье, или боевую палку-соил, или тяжелую секиру. Воистину все это было похоже на военные действия, на выступившее в поход войско
 
Нынешняя кочевка оказалась для Абая мучительной. Никакой радости, никакого веселья. Он уже не лежал в жару, в бреду, но не был и вполне здоров. Даже просто ходить, ехать верхом на лошади он не мог. Душа не радовалась ничему, двигаться не хотелось. Голова постоянно кружилась, в глазах темнело, когда он, пересилив себя, пытался встать на ноги Но аул не мог не кочевать из-за его болезни
 
Кунанбай, обычно навещавший Улжан через два-три дня, в остальные дни жил у своей младшей жены, красавицы токал Айгыз. Изредка навещал старшую жену, байбише Кунке, у которой был свой отдельный аул. Но во время кочевки Кунанбай всегда двигался вместе с ее аулом. В начале болезни он поинтересовался ходом болезни Абая, потом будто совсем забыл о нем.
 
Абай не мог усидеть на коне, Улжан не разрешила ему и ехать поверх тюков на верблюде - мол, если завалится груз или верблюд упадет, ребенок может разбиться насмерть. У старой бабушки Зере совместно с Улжан имелась двухколесная арба. Кочевой народ тобыкты вообще не знал, что такое арба, пока однажды Старшая мать не заимела эту крашенную в синий цвет тележку с огромными колесами. Ее привез Кунанбай из города Каркаралы, возвратившись с выборов, на котором его избрали ага-султаном Это был первый в Тобыкты колесный возок
 
- При кочевке будешь ехать на ней, - коротко сказал он матери. По своей тучности Улжан было трудно передвигаться верхом на лошади, и она предпочитала ехать вместе со свекровью на повозке. Но по болезни Абая мать без лишних слов усадила его рядом с бабушкой Зере на арбу, а сама пересела на своего коня, спокойную гнедую кобылу, и ехала то сзади, то рядом с арбой.
 
Одна из самых продолжительных остановок Кунанбаевского аула была в местечке Ботакан. От Колькайнара добраться до Ботакана получилось двадцать дней. И за все это время Абай так и не смог преодолеть окончательно свое болезненное состояние По-прежнему кружилась голова, но теперь на стоянках он мог хотя бы самостоятельно выйти или зайти в юрту.
 
У него до сих пор еще больна душа, и она должна выздороветь, ведь детство еще не совсем ушло от него и могло вернуться с улыбкой чистой радости - но что-то странное происходило с ним. Он не хотел возвращения детства, не хотел больше его забав и веселья. Он словно внезапно лишился детства. Могло показаться, что чувство великой подавленности родилось в нем в связи с перенесенной болезнью, но можно было и сказать, что все это явилось следствием недавно пережитого - мучительного, страшного, непосильного для детской души. А может быть, просто кончилось его детство? И началась взрослая жизнь? Однако взрослым он еще не стал, а из детства ушел - замер где-то посередине.
 
Абаю в этом году исполнилось тринадцать лет. По виду и по росту соответствовал своим годам. В сравнении с прошлым годом - заметно вытянулся. Стали казаться длинными руки его и ноги. Раньше нос был у него курносым, теперь вытянулся и выглядел длинным. В лице уже нет черт и выражения ребенка, - это лицо подростка, предвестника юноши. И несмотря на все это, он еще так далек от взрослости, от подлинного юношеского обличия. Худой, вытянутый, с торчащими мосластыми руками и ногами, он казался каким-то бледным растением, выросшим без лучей солнца.
 
Раньше был смугловат, румянец разлит по смуглоте. Сейчас-то ли сказалось долгое пребывание в городе, то ли болезнь повлияла -Абай выглядит бледным. Сквозь негустые темно-каштановые волосы просвечивает белая кожа головы. И это также выглядит как признак его болезненности - росток, не знавший солнца...
 
Его внешнему виду соответствовало и поведение, и проявляющийся новый характер Абая. Он редко выходил на улицу во время многодневных стоянок, и хотя мог уже ездить верхом, предпочитал конным прогулкам домашнее времяпрепровождение. Вместо прежних друзей-сверстников он нашел себе нового друга, с кем предпочитал не расставаться, и этим другом стала его старенькая бабушка Зере. Нашел новое занятие для себя, взамен прежних мальчишеских игр, и в этой новой увлеченности наперсником для него стала не только бабушка, но и мама Улжан. Обе матери Абая оказались искусными рассказчицами, но началось все с бабушки.
 
Абай не думал не гадал, что не знающая никакой грамоты, почти глухая дряхлая Старшая мать носит в своей памяти запечатанные там навсегда чудесные истории, песни, баллады и поэмы народной старины. А выявилось это неожиданно, однажды вечером. Это было в начале болезни, Абай не мог уснуть, и он стал разговаривать с бабушкой, попросил ее рассказать о чем-нибудь, чтобы отвлечься от своего недуга. И тогда старая Зере, как-то по-особенному задумалась, помолчала немного, и вдруг распевно, торжественно начала:

Е-е!.. Как в тумане исчезли былые дни.
Многие жили на свете, где нынче они?
 
Абай с первого же мгновения был поражен, очарован былинным зачином, он запомнил этот случай и потом, каждый раз, прося у бабушки новых песен и легенд, тихонечко тыкал пальцем ей в колено и многозначительно произносил' «Е-е!.. Как в тумане исчезли былые дни...»
 
И бабушка охотно принималась рассказывать, декламировать, напевать. Она рассказала много легенд и сказок. Так были рассказаны «Едил - Жайык» - сказ о Волге и Урале, «Заповедник Жупар». Абай заставлял бабушку рассказывать с утра до вечера, и даже в пути на джайлау, трясясь в арбе, старая Зере припоминала и передавала внуку то, что она услышала и набрала в памяти за всю свою жизнь - и никому еще до сих пор не рассказывала.
 
Позднее, уже окончательно выздоровев, Абай обнаружил в памяти бабушки еще один неиссякаемый источник рассказов. Это были воспоминания о том, что она сама видела, пережила, запомнила. Так, несколько дней подряд старая Зере рассказывала о междоусобной вражде казахских племен, о распрях и стычках отдельных воителей... Рассказала и о том, как лет тридцать тому назад род Найман вероломно напал на их аул, и тогда она потеряла приемного сына по имени Бостанбек, а из найманов был пленен акын по имени Кожамберды, который в железных кандалах протомился у тобыкты года полтора. За это время они услышали от пленника много кюев и поэм его собственного сочинения, и старая Зере запомнила немало стихотворений акына... Также она рассказывала о грозном опустошительном набеге, получившем впоследствии название «Нашествие Карашора».
 
В один из этих дней весеннего исхода на джайлау старая Зере поведала о печальной судьбе девушек Мамыр, Енлик, для которых любовь стала трагедией. Ничто из сокровищниц народной памяти, передаваемого Абаю бабушкой Зере, не было для него скучным, с неизменным жадным вниманием он выслушивал и запоминал все, что она рассказывала.
 
Порой, когда уставшая бабушка отнекивалась или у нее не было желания рассказывать, Абай обращался к родной матери Улжан, которая тоже слышала, запомнила и хранила в своей памяти немало старинных историй из жизни казахов Причем помнила и передавала их в стихотворной форме, такими, какими сочинили их народные творцы, известные и неизвестные акыны и жырау. Абай удивлялся силе и глубине памяти мамы Улжан, которая нигде не училась, не занималась но запомнила и сохранила в памяти все до последнего слова. И она передала сыну много известных легенд, сказаний далекой старины, поэм и стихотворных сочинений акынов и слов назиданий, остроумных шуток-прибауток, ставших крылатыми выражениями у казахов.
 
Для того, чтобы обеим матерям не прискучило без конца рассказывать ему и напевать, Абай для поддержания вдохновения сам читал им «Сказание о Юсупе и Зулейке», - одну из привезенных им из города книг При этом сопровождал чтение мелодическими напевами. Некоторые непонятные матерям старотюркские слова и отдельные выражения тут же по ходу чтения переводил на казахский. И, подогрев их интерес к творчеству, просил матерей рассказать что-нибудь еще из историй родной старины.
 
Если бабушка Зере принималась рассказывать о набегах, грабежах, иноземных нашествиях, то делала она это столь выразительно и мощно, что для Абая кровавые события, горе и плач народный словно представали воочию. С малых лет он любил слушать сказки и были старины, хранившиеся в памяти кочевого народа, а этим летом хранилище его собственной памяти значительно пополнилось.
 
В один из тех дней, когда он, уже выздоравливая, мог много времени уделять выслушиванию рассказов своих матерей, под вечер в доме оказались два незнакомца, заночевали. Один из них был пожилой, другой молод Того, кто помоложе, Абай знал, увидев его, обрадовался. Это был исполнитель мелодических поэм, жырау, степной певец по имени Байкокше. В прошлом году он гостил у них на джайлау, жил три дня, и от него Абай впервые услышал поэму «Козы-Корпеш и Баян-Слу». Его пожилого спутника Абаю раньше не приходилось встречать, но оказалось, что этого человека хорошо знает Улжан.
 
После приветствий, расспросов, пожеланий здоровья мама Улжан, глядя с улыбкою на Абая, сказала:
 
- Ты все надоедал нам с бабушкой, расскажи тебе да расскажи, а теперь, сынок, настали для тебя именины сердца, пришел праздник по твою душу. Вот человек, который носит при себе неисчислимо много сказок и рассказов. Носителя сказок, сыночек, зовут Барлас, вот этот аксакал-акын Барлас! Поприветствуй его
 
Светлолицый человек, благовидный, с седой бородкой клинышком, с сильным голосом, Барлас сразу понравился Абаю Он не был похож на остальных взрослых, которые предпочитали больше молчать, тая в себе все то, что они знали. Барлас же оказался человеком с открытым сердцем, непосредственный, живой, разговорчивый. Вел себя свободно, как свой человек, часто бывающий в этом доме.
 
- Э, сынок, как говорят, «речь сказителя льется, как вода, внимание слушателя вбирает, как мел», умеющий говорить, умеющий и слушать - вот истинный человек своего народа Была бы у тебя охота да терпение, родной, - Байкокше не устанет рассказывать! - Сказав это, Барлас с улыбкой оглянулся на своего молодого спутника.
 
С переездом на джайлау стали появляться в доме гости из дальних аулов, вот как и сегодня. Барлас из рода Сыбан, по заведенному обычаю, приехал поприветствовать откочевавший на летнее житье аул. Его собственный аул стоял на джайлау неподалеку, он откочевал из долины раньше; по пути к аулу Кунанбая акын повстречался с Байкокше, из рода Мамай, и оба вместе повернули своих коней в сторону гостеприимного дома Улжан. Молодой поэт был учеником и почитателем уважаемого в степи акына Барласа. Ежегодно так и происходило: они встречались и потом неразлучно проводили несколько месяцев, разъезжая с места на место.
 
Поскольку в этом доме их встретили очень приветливо, оба поэта почувствовали себя непринужденно, им было приятно, что здесь знают и способны оценить их искусство И в эту ночь, пока варилось свежее мясо, Барлас исполнил «Кобыланды батыр». Это была самая мощная, самая красивая и впечатляющая поэма, подобную которой Абаю не приходилось ни слышать с голоса жырау, ни читать в книгах. Когда Барлас закончил и, готовясь к трапезе, помыл руки, Абай спросил у него:
 
-Кто сочинил эту поэму? Как зовут его?-Абаю непременно хотелось узнать имя акына, который создал такую замечательную поэму
 
- Сочинение это происходит из глубины веков, сынок. Как отзывается наш досточтимый Жанеке, я исполняю эту поэму так, как раньше исполнял ее акын Марабай из Младшего жуза.
 
Жанеке-это был известный в степи поэт Жанак.
 
Особенно понравились Абаю прощание Кобыланды, скачка Тай-бурыла и поединок Казана и Кобыланды. Ночью, улегшись в постель, он долго не мог уснуть, оставаясь под впечатлением услышанного.
 
Наутро Улжан не отпустила гостей.
 
- Не торопитесь уезжать. Оставайтесь, побудьте у нас еще несколько дней, - упрашивала она Барласа и Байкокше.
 
Это была, собственно, просьба Абая. Абай раньше предполагал, что все знания, все жизненные поучения передаются только через книги, а духовные знания - через медресе. Ему представлялось, что непревзойденными мастерами поэзии были и остаются Низами, Чавой, Физули, а мастерами тонкой любовной лирики, поэтами нежной печали - Шейх-Саади, Ходжа-Гафиз, а поэтом высокой героической поэмы - Фирдоуси, И с этими поэтами никто не может сравниться.
 
Как оказалось, он даже не знал, что у казахов есть множество не менее прекрасных поэм! Таких, как «Баян - Корпеш», «Акбала- Боз-дак». И есть свои великие поэты: Асан-Кайгы, Бухар-жырау, Мара-бай, Садак
 
И потому ли, что был до глубины сердца доходчив и понятен родной язык, и жизнь героев так знакома и близка, и звучание домбры, то поднимающее мелодию в недосягаемую высь, то растекающееся по просторам степей под рокот струн, то спокойно затихающее, то вновь возносящееся в страстном порыве - не от живого ли голоса домбры Абаю представляется, что невозможно услышать человеку что-нибудь более прекрасное, чем то, что услышал он в пении и музыке Барласа и Байкокше?
 
И днем и ночью Абай не отходил от своих гостей. Два акына наполнили дом Улжан высокой музыкой, и на время их пребывания Большой дом превратился в зачарованное место, где побывало все население аула, жаждущее встречи с родной музыкой и с высоким поэтическим словом.
 
Время привязывания кобыл на дойку предваряло час, когда все садились пить кумыс. Слегка захмелев от кумыса, народ жадно внимал своим акынам, их красивым голосам, струнному пению домбры. Пополудни акыны исполняли пространные поэмы-жыр, промежутки между ними заполнялись изречениями и поучениями мудрецов, пересказом тяжебных состязаний биев, стихотворными остротами краснобаев. Когда народ расходился и дома оставались одни близкие, Барлас пел свои собственные песни или исполнял сочинения наиболее близких и любимых его современников-акынов. У него в памяти был большой сборник песен акынов Шоже, Сыбанбая, Балта, Алпыса... В этом нескончаемом потоке поэтических песнопений сам певец, помнящий все это наизусть, особенно выделял те произведения, в которых говорилось о страданиях и чаяниях народа. Барлас не относился к тем поэтам, которые свой дар сочинительства используют для лести перед сильными мира сего и перед богачами.
 
С наступлением вечера Абай со своими обеими матерями заслушивался любимыми песнями Барласа. Они были чудесны, завораживающе мелодичны. В эти зачарованные минуты Абай вдруг переставал узнавать Барласа Перед слушателями находился другой, преображенный, Барлас Это уже не тот остроумный, искрометный балагур, исполненный веселья поэт. В вечерний час он представал умудренным жизнью назидательным поэтом, печальным старцем, глубоким мыслителем. И все понимали, что именно в эти минуты Бар-лас-акын раскрывается во всей своей подлинности и глубине.
 
Прислушайся к песне моей.
Немного поразмышляй.
Много ли нежности в ней?

Куланом в степь унеслась
Нежность в безвестный край.
Так отчего печален Барлас?..
 
- Что за печаль у Барласа? - спрашивал Абай у матери.
 
- Он велик, он никогда не унизится до восхваления недостойного в этой жизни, - туманно отвечала Улжан. - Ты внимательно слушай его, тогда все поймешь сам.
 
И Абай слушал, и сделал для себя существенное открытие. Песни акына бесстрашно обличали и даже бичевали неправедность богатых и всяких баев, беков, облеченных властью. Поэт не признавал власть! А ведь он пел в их доме.. В доме самого властного из властных.

Перед ага-султаном слезы утри.
Судить его никогда ты не смей!
Если скажет «умри» - то умри.

Скажет «иди», а ты не пойдешь,-
Поберегись, что перечить посмел.
В кандалах свою правду найдешь.
 
Абай радовался в душе, что нет дома отца. Ну, хоть бы еще немного задержался в гостях, думал он, хотя бы вовсе не появлялся, пока акыны здесь. Кунанбай и на самом деле не появился дома, пока Барлас и Байкокше пребывали в нем. Ага-султан в сопровождении старшин отправился по аулам решать какие-то дела. Поэтому Улжан и смогла задержать у себя Барласа и Байкокше Она не могла свободно приглашать к себе акынов и рассказчиков, Кунанбай их не особенно жаловал, да и сами акыны не любили бывать в этом ауле, приезжали туда по приглашению Улжан только в отсутствие хозяина.
 
Конечно, Абай понимал, против кого направлены стихи Барласа про баев, биев и всякой знати. Этих мальчик всегда мог увидеть рядом. Абай многое понимал, размышляя, но свое понимание и свои мысли он никому не открывал.

Правит родом лихой старшина.
Родня его благостей не лишена,
Вместе с родней объедает народ Волк-
старшина, широко раскрывая свой рот.
 
«Эти слова про старшину Майбасара», подумал Абай.
 
В буранном ветру, в непогоду и джут
И люди, и скот погибели ждут.
А волки оскалившиеся налетят -
Скорее порезать ягнят, верблюжат.

Никто не может им помешать
Зубами терзать, живьем пожирать.
И глядя на лютых, как волки, старшин,
Добавит акын себе новых седин.
 
Так напевно читал вслух Барлас и, закончив, тяжело вздыхал. И юному Абаю была понятной печаль великого старика. «Согласие и единство народа расшатано», - сказал он однажды, Абаю и это было понятно, и показалось ему, что ничего более горького и печального ни от кого больше он не слышал.
 
И смутным внутренним видением предстали перед ним толпы несчастных. скорбных людей, разбросанных по разным углам его родины, по разным временам, людей, никогда не знавших радости и состарившихся, как его бабушка Зере. Кто они? - спрашивал Абай и пытался внимательнее разглядеть людей своего воображения, но напрасно-они были неразличимы.
 
Однако если подобная сочувственная к миру печаль просматривалась и в его матери Улжан, и в дряхлой глухой бабушке-то никакого следа скорби и сочувствия по неизвестным беднякам и несчастным мира сего не замечалось в отце его Кунанбае, грозном ага-султане, твердом и непреклонном, как скала. Из суровых уст отца также исходили какие-то слова, выражающие что-то важное, наболевшее в нем, но Абай даже не пытался угадать, что отец имел в виду, - сын был далек от жизненных устремлений отца и совершенно не воспринимал его чувств и мыслей.
 
Присутствие в доме двух акынов было для Абая настолько радостно, желанно и значительно, что он постарался сделать все, чтобы как можно дольше задержать их у себя, и, действуя ласковыми уговорами, а также используя влияние обеих матерей на акынов, он добился того, что они пробыли в ауле целый месяц. За это время мальчик сердечно подружился с ними, почувствовал в них родных людей, ни на минуту не хотел с ними расставаться и даже стал укладываться спать рядом со старым акыном Барласом. Днем не отходил от него ни на шаг, старался сам прислужить ему, всячески ухаживал за ним. Аксакал и сам сильно привязался к Абаю, порою молча, по-доброму смотрел на необычного, умного и развитого подростка. Как-то оставшись с ним наедине, Барлас вдруг неожиданно обратился к нему со следующими стихами:

Скоро вырастешь, мой дорогой,
Кем же ты станешь, мальчик родной?
В горние выси - полет устремив,
Вершин достигнешь, если будешь правдив.
 
И прочитав это напутствие, Барлас взял с колен своих домбру и протянул мальчику.
 
- Возьми, Абай родной, это мое благословение тебе. Домброй и стихами, идущими от самого сердца, благословляю тебя на славный жизненный путь.
 
От неожиданности и смущения Абай не нашелся, что и сказать. Он сидел, потупившись, глубоко взволнованный...
 
На другой день произошло то, о чем стало известно накануне вечером: «Поутру Барлас и Байкокше отправятся дальше в путь». Когда кони акынов уже были оседланы, Абай незаметно вызвал мать из юрты и наедине с нею заговорил:
 
- Апа, родненькая моя, давай отблагодарим их достойными подарками!
 
Улжан ничего не ответила.
 
Гости попили кумысу на дорожку, подошло время вставать и прощаться. Но Улжан, взглянув на Барласа, подняла руку и дала ему понять, что хочет сказать что-то еще. Гости задержались.
 
- Сынок мой, как вернулся с учебы, так сразу и заболел, слег надолго и никак не мог поправиться. Но вот приехали вы, и ваши речи, каждое ваше слово подействовали на него как чудесное лекарство. Ваш приезд оказался счастливым для этого дома, вы благословенные гости.
 
Так говорила Улжан.
 
Абай и на самом деле чувствовал себя настолько хорошо, что уже позабыл о своей болезни, и ощущал в душе приток каких-то необыкновенных сил. Он посмотрел на мать и подумал, что хоть она раньше и слова не сказала по поводу его чудесного выздоровления, но проницательным, чутким материнским сердцем своим угадала чудо.
 
После недолгого молчания Улжан продолжила:
 
- Приезжайте к нам еще. Вы и нас со старой матерью очень заняли и развлекли. Большое спасибо вам и счастливого пути! По вашему приезду в мой дом я приготовила, по обычаям нашим, скромный подарок для обоих. Он ждет вас во дворе. Возьмите, не откажите. И не взыщите, если что было не так. Удачи вам!
 
Выйдя во двор, чтобы проводить дорогих гостей, Абай увидел, как два табунщика, Беркимбай и Жаркын, держали под уздцы двух коней. Светло-серого, хорошо упитанного, подвели к Барласу, а гнедого жеребца-трехлетку передали Байкокше.
 
Акыны сели на своих лошадей и тронулись в путь, то и дело певуче, с едва слышимой грустью в голосе, восклицая : «Кош! Кош*!», в руке у каждого был поводок, на котором следовал дареный конь.
 
Абай в порыве глубокой благодарности бросился к матери и, как маленький ребенок, радостно засмеялся, крепко обнял ее и стал целовать в щеки, нос, глаза.