ЗАКЛЮЧЕНИЕ — bibliotekar.kz - Казахская электронная библиотека



ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

 

20—40-е годы XIX в. в Казахстане ознаменовались событиями, оказавшими крупнейшее влияние на дальнейшие судьбы казахского народа и на судьбу Средней Азии в целом.
 
Для того, чтобы хотя бы коротко суммировать политические и социально-экономические итоги рассматриваемого тридцатилетия, необходимо прежде всего учесть тот широкий международный фон, на котором развивались эти события, и то место, какое занимали экспансия царизма в Казахстане в общих планах завоевания Средней Азии царской Россией.
 
Одним из главных успехов, достигнутых царизмом на путях завоевания Средней Азии, было полное завершение подготовки к окончательному подчинению Казахстана и превращению его в колонию русского царизма.
 
Историческое значение этого факта станет ясным, если вспомнить огромное стратегическое значение Казахстана, расположенного между Россией, среднеазиатскими ханствами и Китаем. Через Казахстан пролегали древние торговые пути, ведшие в эти страны и далее в Афганистан, Индию и глубины Центральной Азии. Через Казахстан пролегали в том же направлении и военнооперационные линии. Только обеспечив здесь свои позиции и подтянув сюда свои войска, можно было приступить к осуществлению походов на среднеазиатские ханства и к дальнейшему наступлению на Центральную Азию. Это отмечал еще Энгельс, который писал:
 
«Стоит им (русским войскам — Е. Б.) только пройти Киргизскую степь, и они очутятся в сравнительно хорошо обработанной и плодородной области Юго-Восточного Туркестана, завоевание которого нельзя будет у них оспаривать».
 
Таким образом, Энгельс отмечал не только неизбежность завоевания всей Средней Азии царской Россией, но и, что для нас особенно интересно, роль Казахстана, как буфера между империей и среднеазиатскими ханствами. Превращение этого буфера в плацдарм для решительного наступления на Коканд, Хиву и Бухару и приближение на юго-востоке вплотную к границам Китая и составляло важнейшую задачу среднеазиатской политики царизма, блестяще разрешенную им в течение 20—40-х годов XIX века.
 
Осуществление этой задачи происходило постепенно, и темпы ее определялись двумя моментами — внешнеполитическим, в котором основную роль играло англо-русское соперничество в Центральной Азии, и внутриполитическим, в котором решающее значение имело сопротивление колонизаторской политике царизма, оказанное казахскими народными массами. Ведь совершенно ясно, что если бы царизму не пришлось подавлять длившееся 10 лет восстание Кенесары, он подчинил бы себе Казахстан в значительно более короткие сроки и раньше бы вышел на исходные рубежи в направлении Средней Азии.
 
Как известно, активизация политики царизма в Средней Азии и Казахстане наступает лишь в 20-х годах XIX века. Началом ее явилось внедрение российской административной системы сначала в Среднем, а затем в Малом жузах, важнейшим элементом которого явилось введение так называемого «Устава о сибирских киргизах» 1822 года. На первых порах наступление царизма не встретило серьезного сопротивления казахских масс, поскольку подавляющая часть султанов и родоначальников перешла на службу к царизму. Это уже само по себе определило весьма спокойный и неторопливый ход событий, тем более, что среднеазиатские дела в целома до начала 30-х годов вообще играли второстепенную роль во внешней политике царизма. Достаточно сказать, что даже границы Казахской степи не были точно известны. По словам Левши-на, они представлялись «не иначе, как умственной линией, которой направление будет описано самым неопределенным образом».
 
Насколько неторопливо шло внедрение новой административной системы, видно хотя бы из того, что между организацией Кокчетавского и Каркаралинского округов, открытых в 1824 году, и Аягузского округа, открытого в 1831 году, прошло целых 7 лет.
 
Однако с начала 30-х годов положение меняется. Темпы экспансии царизма в Казахстане усиливаются, особенно со второй половины этого десятилетия. Причинами этого явилось обострение англо-русского соперничества, в связи с развертыванием событий в Иране и Афганистане и усиленными интригами в среднеазиатских ханствах, а также рост агрессии Хивы и Коканда в отношении казахов. Очень характерно, что хотя основная линия фронта англо-русского соперничества пролегла весьма далеко от Казахстана, многие чиновники-колонизаторы встревожились не на шутку. Так, полковник Бутовский из Западно-Сибирского военного округа в 1836 году представил даже особую докладную записку, где отмечал, что англичане, «смело и успешно» распространяя свое влияние в Средней Азии, «приближаются также к киргизам». Напоминая «потерю огромных сумм, которая стоила России приобретение киргизов» и критикуя, как недостаточную, систему управления казахскими степями, Бутовский требует «решительно и внезапно устроить нашу укрепленную Линию между Каспийским морем и Китаем, по реке Аму-Дарье... и стать там твердою ногой». Не ограничиваясь этим, он проектирует далее высадку десанта в Астрабадском заливе и одновременно движение русских отрядов от побережья Каспия, Оренбурга и Семипалатинска в районы Аму-Дарьи, в результате чего Хива окажется включенной в русские границы.
 
Серьезные опасения правительству внушала и агрессия Хивы. Действительно, в 1832 году Хива завоевывает Мерв и подчиняет своему влиянию не только часть прикаспийских туркмен, но и усть-уртских и сыр-дарьинских казахов, назначая там ханов и построив на Сыр-Дарье крепости Кинджабай и Чиркайлы. Мало того, Хива простирает свои претензии до р. Эмбы и ведет враждебную России работу среди казахов, кочующих к северу от Мугоджар и между Эмбой и Усть-Уртом.
 
Таким образом, именно эти причины — обострение англорусского соперничества и агрессия Хивы — оказали существенное влияние на активизацию политики царизма в Казахстане. Это подтверждается формулировкой цели Хивинской экспедиции 1839 года, зафиксированной в журнале Особого Комитета от 11 марта 1839 года: «Восстановить и утвердить значение России в Средней Азии, ослабленное долговременною ненаказанностью хивинцев и, в особенности, тем постоянством, с которым английское правительство во вред нашей промышленности и торговле стремится к распространению своего господства в тех краях».
 
В результате усиленного наступления на Казахстан в период 30-х годов царизм значительно укрепляет свои позиции в казахской степи. При этом он действует не только методами военными, вроде форсированного строительства кордонов и укрепленных линий и снаряжения карательных экспедиций, не только методами политическими, вроде введения дистанционной системы, дальнейшей организации округов и окружных приказов, подкупа султанов и т. п., но и методами экономическими. Усиливается, особенно с 1835 года, захват земель, в 1837 году вводится кибиточный сбор и т. д.
 
Все это ведет к усилению колониального гнета, который продолжает расти, не ослабевая и в 40-х годах, и вместе с гнетом казахской феодальной верхушки образует двойной пресс эксплуатации и угнетения, обрекающий народные массы на невиданные еще страдания.
 
Неудача Хивинской экспедиции 1839 года и заключение в 1840 году англо-русского соглашения, предусматривавшего разграничение сфер влияния в Средней Азии, казалось бы, должны были ослабить активность царизма в Казахстане, поскольку они были непосредственными причинами ее подъема в 30-х годах. На деле, однако, этого не случилось, ибо дело зашло уже слишком далеко. Правда, второй Хивинский поход пришлось временно отложить, что, впрочем, вовсе не было жертвой со стороны царизма, так как напуганные хивинцы пошли на существенные уступки. Что же касается Англии, то она, добившись уступок России в Иране и Афганистане, не настаивала на прекращении экспансии царизма в Казахстане, ибо такое требование было бы сочтено за вмешательство во внутренние дела империи. Да и слишком далек был Казахстан в ту пору от сфер непосредственно английских интересов, тем более, что самый центр англо-русских отношений переместился на Ближний Восток.
 
Все это привело к тому, что и в 40-е годы царизм продолжал, правда, бесшумно, вести усиленную политику всемерного закрепления своих позиций в Казахстане и создания надежного плацдарма для будущего наступления в Средней Азии.
 
Это выразилось в замирении Гасан-Кулинских туркмен в 1842 году, освоении Ново-Мангышлакского залива в 1844 году и постройке там Ново-Петровского укрепления, возведении укреплений на реках Тургае и Иргизе в 1845 году, Раимского укрепления в низовьях р. Сыр-Дарьи в 1847 году, фортов Ка-ра-Бутак и Кос-Арал в 1848 году, организации флотилии на Аральском море в 1848—1849 годах, сближении с алатаускими киргизами и ряде других мероприятий.
 
В эти же годы проводится весьма широкое обследование природных богатств Казахстана,— обследуется Аральское море и Балхаш, изыскиваются месторождения каменного угля, проводятся картографические съемки.
 
Поражение восстания Кенесары в 1847 году еще больше облегчило дело подчинения Казахстана, освободив силы, занятые преследованием повстанцев.
 
В результате, к началу 50-х годов весь Казахстан фактически полностью был захвачен царизмом, и последний смог вступить в новый этап своей среднеазиатской политики — решительного наступления на Коканд, Бухару и Хиву, увенчавшегося полным успехом.
 
Таковы вкратце итоги политики царизма в области его закрепления в Казахстане.
 
Результаты присоединения Казахстана к России и проводимая царским правительством политика внесли серьезные изменения в экономику и быт казахов и повлекли за собой крупнейшие социально-экономические последствия.
 
Важнейшим из этих последствий было значительное ускорение процесса феодализации казахского общества на основе распада патриархально-родовой общины. Процесс этот начался еще задолго до завоевания Казахстана, но теперь он во много раз был ускорен.
 
При этом следует учесть особенности казахского феодализма, связанные в первую очередь с кочевым скотоводческим бытом казахов. Казахские феодалы, являясь крупными скотовладельцами, фактически распоряжались общинными землями. Именно на этой базе было создано экономическое и политическое господство казахских феодалов — ханов, султанов и родоначальников над трудящимися массами.
 
Нужно сказать, что эта особенность отмечена и у других кочевых народов. Так, например, Л. П. Потапов пишет:
 
«Главные средства производства у кочевников (пастбища и скот) находились, в основном, в руках феодалов. Специфика же ранних феодальных отношений здесь проявлялась в том, что пастбища эти формально считались общинными для группы родов или племени. Фактически, например, у алтайцев зайсаны и баи огораживали лучшие пастбища для себя, запрещая своим соплеменникам и сородичам пасти на них скот. Зайсаны и баи даже сдавали часть этих общинных пастбищ в аренду русским крестьянам или казахам (Чуйская степь), присваивая себе арендную плату. У казахов развитие феодальных отношений также связывалось с узурпацией общинных кочевий. У киргизов кочевьями, пастбищами, формально общинными, распоряжались манапы. Они определяли границы кочевий для отдельных групп киргизов, брали с них, как и с казахов, в свою пользу за пастьбу скота натуральные и денежные поборы: «отмай» и «соишь», наделяли пастбищами в качестве приданного своих дочерей, выходящих замуж. У тувинцев распределение кочевий производил «нойон» — феодал, стоявший во главе хошуна. Следовательно, формально общинная, а по существу феодальная собственность на пастбища у кочевников выступала в форме распоряжения кочевьями (определение места и порядка пользования пастбищ) со стороны феодалов».
 
Какие же изменения внесло присоединение Казахстана к России в казахское кочевое скотоводческое хозяйство?
 
Как мы уже видели, экспансия царизма в Казахстане сопровождалась массовым захватом земель, издавна служивших кочевьями для многих казахских родов. Так, в 1835 году при устройстве одной лишь «Новой Линии» укреплений, между Троицкой и Орской крепостями, было отчуждено 10.000 кв. верст земельной площади. Богатый пастбищами, сенокосными угодьями и водой, этот район был одним из лучших в Младшем жузе и потому потеря его была особо чувствительна для населявших его казахов.
 
В результате подобных захватов, особенно многочисленных именно в описываемое тридцатилетие, казахи были оттеснены в районы, порой совершенно не приспособленные для кочевого скотоводства. Традиционные, веками установившиеся маршруты весенне-осенних перекочевок крупнейших родов были нарушены, а это привело, во-первых, к ожесточенной междоусобной борьбе за лучшие районы кочевий (особенно в тех местах, где пришельцы сталкивались с уже давно находившимися там родами), во-вторых, к обострению внутриро-довой борьбы, так как лучшие летовки и зимовья захватывались родовой знатью, обращавшей их в свою частную собственность, в-третьих, к ускорению на этой почве классовой дифференциации внутри кочевой патриархально-родовой общины и постепенному распаду ее и, в-четвертых, к острому скотоводческо-пастбищному кризису, усилившему процесс обнищания большинства населения.
 
Следует особо подчеркнуть, что захват общинных земель султанами и байско-родовой верхушкой всемерно поощрялся царизмом. Доказательством этому служит то, что во всех конфликтах между байско-родовой знатью и родом в целом власти неизменно поддерживали первую, закрепляя отнятую у общины землю в частную собственность баев и родоначальников.
 
Так, в решении Особого комитета, созданного специально для разрешения земельного вопроса в Казахской степи, говорится, что необходимо:
 
«1. Зимовые стойбища киргизов считать частными владениями отдельных лиц, с правом наследования и с правом отчуждения, как полной собственности».
 
Крайне характерна при этом аргументация, приводимая в пользу такого решения.
 
«Признание за киргизами, по их понятиям и обычаям, прав частной собственности на зимовые стойбища даст им возможность продавать таковые русским; через это облегчится доступ к водворению в степи русского населения. Средство это послужит к сближению и слиянию их с русской народностью и привитию начал государственности».
 
Именно поэтому царские колонизаторы всячески поощряли превращение общинной собственности в частную. В результате, в отличие от предыдущего периода, феодальная верхушка становится не только фактическим распорядителем, но и юридическим собственником зимовок и отчасти летовок, что наносит сильнейший удар общине, как таковой.
 
Под влиянием этих факторов, в особенности же двух из них — закрепления частной собственности на землю и концентрации скота в руках феодальной верхушки,— значительно ускоряются темпы распада кочевой общины. Этому способствовало и отмеченное выше смешение различных родов и дробление их на отделения и подотделения. Теперь во время пере-кочевок в состав одного рода уже входит множество отделений других родов. Недаром, резюмируя создавшееся положение, чиновник Метелицин писал: «Род в смысле обширном распался за ненадобностью. Единицей явилась волость, в которой и встречаются члены различных родов и отделений» .
 
Несмотря на известное преувеличение и слишком большую категоричность этого утверждения, Метелицин в общем прав, ибо им правильно подмечена тенденция процесса. Но распад кочевой общины повлек за собой и другие следствия. Дело в том, что одновременно с ростом зажиточной феодальной верхушки и накоплением у нее крупных материальных ценностей растет и количество бедноты. Это — раньше всего члены общины, лишившиеся, в результате тех или иных причин, своего скота. Часть этой бедноты, как, например, консы (обедневшие сородичи), крме и бакташи, остаются в пределах общины, превращаясь в полукрепостных у баев или поступая к ним в качестве батраков. Другая же часть бедноты уходит за пределы общины, либо, как байгуши, нанимаясь к прилинейным казакам на рыбные, соляные и прочие промыслы, либо, как егынши, оседая на землю и переходя к хлебопашеству.
 
Остановимся сперва на байгушах, о которых имеются наиболее подробные данные. По сведениям Оренбургской Пограничной Комиссии, к 1850 году количество байгушей составляло:
 
В Малом жузе  — 21 ООО человек »
В Среднем  — 3 ООО »
В Старшем  — 2 743 »
 
Все они были безземельными и большинство из них имело однолошадное хозяйство с небольшим количеством баранов и рогатого скота, не дававшее им возможности прокормить семью. Это подтверждают данные, собранные в 40-х годах Оренбургской Пограничной Комиссией, составившей ведомость числа занятых на прилинейных форпостах байгушей и опись их имущества. Составленная нами по этим данным таблица охватывающая 3 форпоста, показывает следующее:
 
 
Эти данные красноречиво рисуют материальное положение байгушей, объясняя причины, побуждавшие их наниматься в работники к зажиточным прилинейным казакам. Насколько распространенный характер приняло это явление, показывает следующее замечание титулярного советника Идарова: «Кочующие по Линии киргизы нанимаются в работники и пастухи, так что в редком казачьем доме нет киргиза или киргизки в работниках. Иные хозяева, особенно на Нижне-Уральской Линии, торгуют скотом, держат до 100 и больше человек».
 
Уже один этот пример, не говоря о прочих, приведенных в соответствующих главах, говорит о том, что результатом отмеченных выше явлений было отходничество, получившее к началу 50-х годов широкое распространение.
 
Другим результатом явилось оседание на землю бедноты и развитие хлебопашества. По мере узурпации общинных земель феодальной верхушкой и земельных захватов царизма к земледелию переходят не только отдельные бедняки, но и целые роды. В первую очередь, это — роды, вдобавок ко всему, пострадавшие либо от стихийных бедствий — джута, массового падежа скота от эпизоотии,— либо вконец разоренные барымтой, или поборами хивинцев и кокандцев, либо ставшие жертвой карательных экспедиций (так было, в частности, с некоторыми родами, примкнувшими к восстанию Кенесары).
 
Несмотря на всяческие препятствия со стороны властей, упорно стремившихся не допустить перехода казахов к земледелию, последнее неуклонно растет, в частности, например, в Малом жузе. Насколько большие размеры оно приняло к началу 50-х годов, видно хотя бы из того, что 400 семейств Кердаринского рода засевали 12 000 десятин. Таким образом, земледелие становится вторым, после животноводства, занятием казахов, внося новые черты в их хозяйственную жизнь. Одним из серьезных последствий этого было сближение казахского населения с русским, от которого казахи заимствовали не только многие методы хозяйства, но и культурные навыки. Это сближение имело и важную политическую сторону— разрушая искусственный барьер национальной вражды, разжигаемой царизмом, и способствуя в дальнейшем развитию общей борьбы против царизма казахских и русских трудящихся.
 
Немалые изменения повлекли за собой рост торговли с казахской степью и внедрение товарно-денежных отношений.
 
Русский торговый капитал шел в казахские степи раньше всего потому, что там еще возможно было «первоначальное накопление» (Ленин). Торговля со степью давала русским купцам баснословные выгоды. Они не только сбывали здесь всякую заваль, но и наживали при этом огромные барыши, получая, например, за фунт сахара целого барана. Обман, обмер, обвес — все это имело здесь широкое распространение. Слова К. Маркса о том, что «Пока торговый капитал играет роль посредника при обмене продуктов неразвитых стран, торговая прибыль не только представляется результатом обсчета и обмана, но по большей части и действительно из них происходит», целиком оправдываются деятельностью торгового капитала в Казахстане.
 
Характеризуя торговлю со степью, А. К. Гейнс писал: «Из России киргизы получают товары вообще самого низкого сорта, т. е. все то, что уже в своих пределах перебывало на всех ярмарках и положительно не имеет никакого хода дома. Между тем весь этот хлам сбывается в степях киргизских очень выгодно при мене на скот, а потому надо удивляться русским промышленникам, что они не развивают до больших пределов свою среднеазиатскую торговлю».
 
Очень показательно, что Гейнс вовсе не осуждал, а только констатировал подобные методы торговли, выражая надежду на ее дальнейший рост.
 
Торговля велась главным образом в так называемых «меновых дворах», основанных при крепостях на пограничной Линии еще в XVIII веке. Но уже в описываемый период появляются и новые формы торговли, впоследствии весьма распространившиеся. Это, во-первых,— ярмарки, вроде возникшей в 40-х годах знаменитой Куяндинской ярмарки, в Каркаралинском округе, и, во-вторых, система разъездной агентуры, проникавшей в самые отдаленные уголки казахских степей.
 
Отмена пошлин на кожи и сало в 1831 году и на хлеб и железные изделия в 1835 году значительно расширила деятельность разъездных торговцев. Очень характерно, что огромное большинство этих торговцев были либо татары, либо еще чаще — бывшие байгуши-казахи, выбившиеся из батраков «в люди» и ставшие приказчиками у русских прилиней-ных купцов. Многие из этих казахов-приказчиков сами потом стали купцами.
 
Торговля со степью особенно стала расти в 40-е годы, после того, как властями были приняты меры к тщательной охране торговых путей и караванов, что, между прочим, отмечает и Ф. Энгельс. Именно в это время в русской периодической печати появляется ряд статей, пропагандирующих необходимость завладеть среднеазиатскими рынками, и строятся планы овладения ими с помощью мощной торговой компании, по типу Ост-Индской. Роль Средней Азии и Казахстана, в частности, как рынков сырья и сбыта, к этому времени уже полностью осознается ведущими торгово-промышленными кругами.
 
Торговые обороты со степью растут, причем не только в меновой, но и денежной форме. Казахи привозили звонкую монету из Хивы и Бухары и на пограничной Линии покупали нужные им товары за наличные деньги. Как отмечал в 1846 году попечитель Белозеров: «Торговля между киргизами введена в недавние времена на наличные деньги и потом все купленное ими они сбывают за наличные деньги».
 
Русское правительство, в свою очередь, должно было отменить существовавшее запрещение сбывать в Казахстан русскую монету. По этому поводу граф Нессельроде писал П. К. Эссену: «Не найдете ли Вы, Ваше Превосходительство, по усмотрению местных обстоятельств, возможным дать подведомственным Вам киргизам разрешение употреблять российскую монету, как золотую, так и серебряную и медную».
 
Это разрешение еще больше способствовало внедрению товарно-денежных отношений, оказавших большое влияние на постепенный переход от натурального к товарному хозяйству.
 
Развитие торговли влияло на хозяйственную структуру казахского общества в нескольких направлениях. Раньше всего торговый капитал влиял на скотоводство тем, что, по выражению К. Маркса, он «все более придает ему характер производства ради меновой стоимости, все более превращает продукты в товары».
 
В применении к Казахстану той эпохи это значило — превращение в товары таких продуктов, как кишки, кожи, овчины, опойки, шерсть, которые раньше были продуктами натурального потребления. Более того, еще в начале XIX века бараны в Оренбурге скупались исключительно ради сала, которое в перетопленном виде сбывалось в Европу для производства мыла и свечей. Таково было первое проявление влияния торговли на скотоводство.
 
Другим следствием было постепенное изменение структуры стада. Как отмечал еще А. Левшин, в начале XIX века в Младшей орде 99 процентов стада составляли овцы и козы. Поскольку основной спрос в то время был на баранье сало (для свечей и мыла), такая структура стада удовлетворяла торговый капитал. Однако уже с конца 30-х и начала 40-х годов стал возрастать спрос на рогатый скот, коней и верблюдов, и это повлекло за собой соответствующие изменения в структуре стада, о чем мы говорили в начале книги.
 
Наконец, третьим следствием было быстрое обогащение феодальной верхушки, поскольку именно у нее была сконцентрирована большая часть скота и, следовательно, именно она и выступала основным поставщиком его на рынок. Это обстоятельство повлекло за собой превращение части родовой знати и султанов в байство, в купцов и ростовщиков, поскольку ростовщические функции на данном этапе развития были неотделимы от функций торгового посредничества. Представители феодальной верхушки — султаны и родоначальники все более становятся торговыми посредниками, еще сильнее укрепив этим свои командные позиции в казахском обществе.
 
Необходимо отметить также еще одну специфическую особенность торговли со степью, а именно ее ростовщический характер, превращавший торговую операцию в кабальную сделку. Предоставляя товары в долг казахам, купцы затем взимали с них проценты, порой составлявшие ту же сумму, что и цена товара. Это признавали даже такие отнюдь не критически настроенные исследователи, как Тетеревников, который отмечал: «Смотря по обстоятельствам, купцы отдают товары в долг и уже собирают долг впоследствии, причем, конечно, не обходится без разных притеснений». Очень важно подчеркнуть, что так действовали не только русские торговцы, но и их казахские коллеги —баи и феодалы, выступавшие в роли скупщиков, перекупщиков и ростовщиков. Характерно, что накапливавшиеся по мере роста торговых оборотов капиталы вкладывались в торгово-ростовщические операции. Это объясняется тем, что при господствующих докапиталистических отношениях вложение капитала в торгово-ростовщические операции дает значительно большую прибыль, чем вложения в промышленные предприятия.
 
Господство ростовщичества губительным образом сказалось на развитии производительных сил казахского общества. На неизбежность этого не раз указывал Маркс. Он писал: «При азиатских формах ростовщичество может существовать очень долго, не вызывая ничего иного, кроме экономического упадка и политической коррупции. Лишь там и тогда, где и когда имеются в наличности остальные условия капиталистического способа производства, ростовщик является одним из орудий, созидающих новый способ производства, разоряя, с одной стороны, феодалов и мелких производителей, Централизируя, с другой стороны, условия труда и превращая их в капитал».
 
Этих условий в то время в Казахстане не было. Ростовщичество было сильнейшим средством выкачивания сырья из хозяйства скотовода, но по отношению к торговому капиталу оно играло лишь подчиненную роль, и интересы последнего имели преобладающее значение. Поэтому здесь полностью оправдалась формулировка Маркса, который писал: «Ростовщичество не изменяет способа производства, но присасывается к нему, как паразит, и истощает его до полного упадка.
 
Оно высасывает его соки, обескровливает его и заставляет воспроизводство совершаться при все более жалких условиях».
 
В эту эпоху (20-х — 40-х годов) проникновение русского торгового капитала в Казахстан не нарушило застоя в развитии казахского общества, несмотря на концентрацию скота, этой основной частной собственности на средства производства у кочевников-скотоводов, с одной стороны, и на массовую пауперизацию трудящихся — с другой. Это объясняется тем, что «В противоположность английской русская торговля, напротив, оставляет незатронутой экономическую основу азиатского производства»
 
Как мы видели из предыдущих глав, где был дан подробный анализ русской торговли в Казахской степи, проникновение шедших из России товаров не разрушило основы старого способа производства. Если в Индии ввоз дешевых хлопчатобумажных тканей убил индийскую прялку и нанес сильнейший удар домашнему производству, то в Казахстане этого не случилось, ибо местная домашняя промышленность производила войлоки и другие виды продукции, с которыми русские товары не конкурировали. С другой стороны, торговля не разрушила и основы казахской экономики — животноводства, а только приспособила его к своим нуждам. Что же касается ремесленного производства, то оно только начало развиваться и специализироваться, причем, опять-таки, в таких областях, которым не угрожала русская конкуренция. В силу всех этих причин, экономическая основа казахского общества осталась той же, что и была — крайне отсталой. Переход от натурального хозяйства к товарному, конечно, имел место, но он протекал медленно. Это, конечно, не значит, что за 30 интересующих нас лет все осталось без изменений. Напротив, вопреки воле царизма, колонизаторская политика во многом ускорила основные социально-экономические процессы, происходившие в стране, как, например, распад казахской патриархально-родовой общины, процесс феодализации казахского общества и его классовую дифференциацию. Она способствовала обострению классовой борьбы внутри казахского общества и национально-освободительной борьбы казахского народа против хивинских и кокандских агрессоров и царских колонизаторов, действовавших в союзе с казахскими феодалами.
 
Насколько велики были последствия присоединения Казахстана к России в 20—40-х годах лучше всего видно на примере сдвигов в области социально-экономических отношений.
 
Мы уже говорили, что в результате ускорившегося процесса классовой дифференциации феодальная верхушка казахского общества не только количественно выросла, но и значительно укрепила свои позиции за счет разорившейся пауперизированной бедноты. Но этим дело не ограничивается. Чрезвычайно важно отметить структурные сдвиги внутри самой феодальной верхушки, изменение ее состава и борьбу за власть между различными категориями феодалов.
 
Веками занимавшая монопольное положение «белая кость», бывшие потомки чингизидов, теряет свое былое значение и прежние привилегии. Потомки чингизидов — тюре начинают вступать в брак с потомками «черной кости», образуя новую категорию, так называемую «караман» (чернь) и постепенно сливаются с не столь родовитыми, сколь зажиточными слоями. Почти вовсе исчезают со сцены тарханы — жалованные дворяне, возведенные в это звание царизмом.
 
Одновременно во много раз вырастает значение и удельный вес родовой знати — феодалов-родоначальников, биев и аксакалов и новой социальной категории — «баев», сосредотачивающих в своих руках крупные богатства. Это выходцы из «черной кости», но поскольку именно они все больше становятся реальными носителями политической и экономической власти, их значение и роль внутри господствующей феодальной верхушки неуклонно возрастают, в то время как значение султанов падает. В дальнейшем этот процесс эволюционирует в сторону сращивания сословной степной аристократии с родовой знатью и байством, что ведет к консолидации господствующей верхушки казахского общества.
 
Необходимо отметить, что все эти процессы совершались под воздействием колонизаторской политики царизма. Это особенно ясно видно на примере султанов — представителей «белой кости». Те из них, которые пошли на службу к царизму и сохранили, таким образом, свои султанские прерогативы (правда, в урезанном виде), удержали и свои позиции внутри феодальной верхушки. Те же, кто перестал сотрудничать с царизмом и лишился своих прав, потеряли и свое положение в господствующих кругах казахского общества.
 
То же можно отметить и в отношении феодалов — выходцев из «черной кости». Следует учесть, что в своей политике завоевания Казахстана царизм, сперва желая ослабить, а затем окончательно ликвидировать ханскую систему управления, опирался на феодалов-родоначальников, поддерживая их в борьбе с султанами. Разжигая феодальную междоусобицу, царизм своей политикой обострял противоречия между сословий и родовой знатью, между феодалами-султанами и феодалами-родоначальниками и, в конце концов, способствовал победе последних над первыми.
 
Таким образом, изменения в структуре и составе феодальной верхушки казахского общества происходили под воздействием колонизаторской политики царизма.
 
Завоевывая Казахстан, царизм подчинил себе казахских феодалов и, ограничив их права в области управления степью, одновременно узаконил существовавшие феодальные методы эксплуатации трудящихся. Именно на этой базе и происходило сращивание феодальной верхушки с колониальным аппаратом царизма, следствием чего было усиление двойного пресса угнетения трудящихся казахов.
 
В отмеченное тридцатилетие происходят и другие изменения в социальной структуре казахского общества. Падает, и к началу 50-х годов почти совершенно сходит на нет, значение рабства. Новые рабы перестают приобретаться как путем войн, так и путем покупок на невольничьих рынках Хивы, Коканда и Бухары, а потомки рабов, получив личную свободу, превращаются в тюленгутов. И здесь — в деле уничтожения рабства в Казахской степи — также надо отметить влияние политики царизма, еще в 1822 году издавшего закон о запрещении рабовладения у казахов.
 
Значительно изменяются и социальные функции тюленгутов. Из прежних дружинников и телохранителей крупных феодалов они постепенно превращаются в полукрепостных, в феодально зависимую челядь, выполняющую роль слуг и работников по хозяйству. Грань между тюленгутами и обычными феодально зависимыми категориями казахского общества постепенно начинает стираться.
 
Под влиянием ускорившегося распада патриархально-родовой общины и других сдвигов в общественно-экономической жизни, происходит измельчание и обнищание отдельных родов и их смешение между собой. Как указывает, например, Бларемберг: «Между чумекеевцами, табынцами, (родом) Киреит есть целые аулы до того бедные, что не только не имеют скота, но даже без рубища, без крова и насущной пищи... Они сеют хлеб, ловят рыбу, полунагие или вовсе нагие, живут в камышовых шалашах и не имеют никаких средств к облегчению своей участи».
 
Помимо земельных захватов царизма и узурпации общинных земель феодалами, массовому обнищанию целых родов способствовали и длительная междоусобица, на почве борьбы за лучшие кочевья и пастбища, и стихийные бедствия, как джут, и грабежи кокандцев и карательных экспедиций царских властей против восставших казахов.
 
В частности, особо суровым преследованиям подверглись участники восстания Кенесары. Расправа над ними была такова, что и спустя 20 лет они не могли оправиться от нищеты и разорения. Как писал в 1865 году А. К. Гейнс: «Бунт Кенесары, потрясший весь нынешний Атбасарский округ, обезлюдил часть степи. Опустелые зимовки остались за теми, кто после бунта их занял»
 
Грабили не только карательные экспедиции, но и казахские султаны, сотрудничавшие с властями в деле подавления восстания. Одним из таких султанов был Конур-Кулжа Кудаймендин, о котором тот же Гейнс писал, что он «был великий грабитель». По словам Гейнса, «когда в сороковых годах волости, ушедшие с Кенесары, стали возвращаться, попечительное начальство отправило Конура устроить их на пустых землях. Конур начал с того, что ограбил их дочиста».
 
Массовое обнищание отдельных родов способствовало росту классового антагонизма в казахском обществе, и без того обострявшегося в связи с ускорившимся процессом классовой дифференциации внутри родов. Наряду с пауперизированной беднотой мы видим таких крупных богачей, как бай Баян-Аульского округа Азнабай — владелец 25 тысяч голов скота, как бий Акмолинского округа Сапак, имевший 18 тысяч голов скота, султан Конур Кудаймендин, имевший 12 тысяч голов скота и захвативший 400 кв. верст земли, и т. д.
 
Особенно разителен пример Назаровского отделения рода Шекты, насчитывавшего 1 200 кибиток с 5 тысячами душ обоего пола. Из 7 тысяч лошадей, имевшихся в этом отделении, свыше 3 тысяч — т. е. почти половина — принадлежали бию Бисембе Баджикову. Понятно, что при таком резком имущественном неравенстве, в условиях жесточайшей феодальной эксплуатации и двойного пресса угнетения, классовая борьба не могла не развиваться. Но развивалась она, в силу общей отсталости социального строя казахов, медленно, неся на себе груз патриархально-родовых пережитков, особенно идеологических. «Но моральное влияние, унаследованные взгляды и способ мышления старой родовой эпохи еще долго жили в традициях и только постепенно отмирали»,— отмечал Ф. Энгельс.
 
Именно это и было основной причиной, задерживавшей рост классового самосознания казахской бедноты. Немалым тормозом явилось также реакционное влияние ислама. Татарские муллы, не раз доказавшие свою преданность царизму, использовались им в качестве проводников его влияния среди казахских масс. На это обратил внимание еще Чокан Вали-ханов, гневно писавший: «Мы не знаем, что было бы лучше для Киргизской степи: прежнее невежество, чуждое религиозной нетерпимости, или современное татарское просвещение, выражающееся в продолжении 300 лет самым антипрогрес-сивным образом».
 
Все эти сдерживающие моменты наложили свой отпечаток на рост классового самосознания казахской бедноты и проявления классовой борьбы в казахском обществе. В специфических условиях Казахстана 20—40-х годов XIX в, революционная борьба трудящихся была направлена одновременно против царизма и его верных союзников — казахских феодалов. Это совершенно понятно, ибо именно они-то и персонифицировали собой двойной пресс угнетения, давивший массы. Нельзя было выступать против казахских феодалов и баев, не вступая тогда же в конфликт с стоявшим за их спиной царизмом, как нельзя было выступать против царизма, не вступая в бой с поддерживавшей его феодальной верхушкой казахского общества.
 
Эта простая истина отчетливо доказывается на примере всех массовых национально-освободительных движений 20— 40-х годов, начиная от движения Жоламана Тленчиева и кончая могучим восстанием Кенесары.
 
Особенно важно тщательное исследование причин поражения восстания Кенесары, ибо при этом, как в фокусе, выявляется весь комплекс социально-экономических и политических моментов, определивших характер движения и неизбежность его поражения.
 
Действительно, разгром повстанческих войск при Май-тюбе и убийство самого Кенесары киргизскими манапами летом 1847 года явились, по существу, заключительным звеном в цепи причин, приведших к поражению восстания. Основные причины исторической неизбежности поражения восстания кроются раньше всего во внутриполитической обстановке, в которой оно происходило, в запоздалости попытки создания централизованного независимого Казахского государства.
 
Прогрессивные стремления Кенесары, весь его курс на объединение казахского народа наталкивались на непреодолимые препятствия. Феодальная раздробленность Казахстана и межродовая борьба, усиленно разжигаемая феодальной верхушкой и властями, сильнейшим образом тормозили все начинания Кенесары.
 
Большинство султанов и влиятельных богатых биев не поддерживали Кенесары. Дело не только в том, что они состояли на службе у царизма. Значительно важнее, что они, боясь лишиться своих привилегий, вообще не были заинтересованы в образовании и укреплении централизованного Казахского государства. Именно поэтому часть султанов, наиболее тесно связанных с царизмом, как например, султаны Арслан и Ахмет Джантюрины, Турлыбек и Турсун Чингизовы, Баймухаммед Айчуваков, Конур-Кулжа Кудаймендин и другие, сразу же выступили против Кенесары. Активно участвуя в подавлении восстания и ведя разлагающую пропаганду в народе, они причинили много вреда движению.
 
Другая часть крупных феодалов-султанов и биев на отдельных этапах восстания вынужденно примыкала к Кенесары, изменяя ему, однако, при первой же возможности. Так поступили, например, султаны Бочтай Турсунбаев и Муса Черманов, который в своем покаянном письме властям писал: «Он (Кенесары — Е. Б.) меня приглашал, но я отказал ему. Вам известно, я всегда вел борьбу против злодейств Кенесары».
 
Только очень немногие представители феодальной верхушки остались верны движению до конца. По большей части это были либо родственники Кенесары, либо его друзья, тесно связанные с ним в течение ряда лет.
 
Лишь в малой степени удалось Кенесары добиться поддержки движения со стороны некоторых влиятельных казахских родов. В большинстве своем остались в стороне от борьбы такие влиятельные и сильные роды, как род Шекты, часть рода Аргын так же, как и род Адай. Причиной этого, с одной стороны, явилась удаленность некоторых родов от основных очагов борьбы (например, рода Адай), а с другой, что важнее,— давняя межродовая вражда из-за кочевий и барымты, ликвидировать которую в короткий срок Кенесары, понятно, не мог. Так, род Джагалбайлы издавна враждовал с родами Жаппас и Кипчак, Чумекей и Торт-Кара — с Джагалбайлы и т. д.
 
Немалую роль сыграло и то обстоятельство, что вынужденные под натиском царских войск отступать на новые места, повстанцы неизбежно вступали в конфликты с жившими там родами, поскольку волей-неволей им приходилось пользоваться их пастбищами и лугами.
 
Наконец, серьезное значение имело разжигание вражды между родами царскими агентами, в частности, главой Западно-Сибирского мусульманства ахуном Абдрахмановым, мобилизовавшим на это дело духовенство. Сказались, понятно, и отдельные ошибки Кенесары, допущенные им в отношении некоторых родов, о чем речь ниже.
 
Так или иначе, все это вместе взятое привело к тому, что Кенесары не мог достичь остро необходимого единства казахского народа в борьбе с его внешними и внутренними врагами. Типичная для феодально-патриархальной среды рознь, раздробленность и локальная ограниченность не могли, рано или поздно, роковым образом не повлиять на исход движения. Это отлично понимал и Кенесары, и его ближайшие соратники. Нысамбай, например, пел в одной из своих песен:
 
Нас на юге кокандцы жмут.
Нет покоя с севера нам —
Надевают на нас хомут.
Плохо жить казахским сынам.
Но вину — с врагом пополам
Делим мы из-за наших смут.
 
Крайняя социально-экономическая отсталость Казахстана, следствием чего и был неизбежный перевес родовых и групповых интересов над общенародными, имела еще другие, не менее важные последствия. В специфических для Казахстана условиях, раньше всего — при его огромной, малонаселенной территории, они не могли не оказать своего губительного действия на исход движения.
 
Мы говорим о неравномерности и, во многом, стихийности движения Кенесары. На протяжении всех 10 лет, в течение которых длилось восстание Кенесары, им были охвачены все важнейшие районы страны и почти все основные родовые группы. Но происходило это неодновременно и неравномерно, и потому в любой данный момент власти могли бить восставших по частям, нанося им концентрированные удары. Это было, понятно, крупным выигрышем для царизма и большим минусом для восстания.
 
Помимо всего прочего, здесь большую роль сыграли два обстоятельства: во-первых, повстанцы были кочевниками-скотоводами, материальное производство которых полностью зависело от кормовых возможностей для скота. Во-вторых, основной тактикой властей при подавлении движения Кенесары было его постепенное оттеснение из обжитых, богатых пастбищами районов в отдаленные, бедные кормами местности. Все дальше и дальше вынужден был отступать Кенесары с преданными ему казахскими родами — из Кокчетава в район Тургая и Иргиза, оттуда — в Прибалхашье, а затем чуть ли не к самой китайской границе, пока трагическая смерть не настигла его в горах, близ Токмака. И не просто отступать, не мирно откочевывать со своими аулами и стадами, а отходить с тяжелыми боями, непрестанно подвергаясь нападениям, неся при этом огромные материальные убытки, разорявшие его и в особенности его сторонников. Достаточно сказать, что только за 5 лет — с 1836 по 1840 год, в результате нападений военных отрядов, Кенесары и его братья потеряли одними убитыми 1 635 человек, угнанными в плен — 220 человек (в том числе были их жены и дочери), не говоря уже об огромных количествах скота и разграбленного имущества. В результате ряд следовавших за Кенесары родов, будучи совершенно разорены, вынуждены были временно отходить от движения, сохраняя лишь слабые связи с восставшими. Так, в 1839 году вынуждены были временно отойти от Кенесары джагалбайлинцы, разоренные набегом на Сары-Су (в 1843 году, оправившись, они снова примкнули к восстанию). То же было и с частью рода Кипчак и т. п.
 
Только учитывая это крайне важное обстоятельство, можно полностью оценить, насколько притягательными были для масс лозунги Кенесары, ибо, теряя по пути стада и старых приверженцев, он, придя на новое место, тотчас же легко приобретал новых сторонников. Большая часть из них добровольно и даже с энтузиазмом становилась под знамена Кенесары. Другие примыкали, боясь расправы со стороны восставших, опасаясь мести грозного Кенесары. Однако, так или иначе всюду, где появлялся Кенесары, он получал пополнение, и восстание разгоралось с новой силой. Все же в покинутых им местах борьба затухала, ибо оставшиеся там сторонники и участники восстания в лучшем случае ограничивались посылкой Кенесары материальной помощи и уплатой закята. Вооруженная борьба в старых районах восстания, с уходом Кенесары, прекращалась. В результате фронт борьбы передвигался из одной области в другую. Одновременного существования нескольких фронтов борьбы не было, и потому властям не приходилось рассредоточивать силы для подавления восстания по всему Казахстану.
 
В разное время вступали в борьбу и известные батыры — руководители других очагов восстания. К началу движения Кенесары восстание Исатая Тайманова фактически уже закончилось. Жоламан Тленчиев, присоединившийся к Кенесары, довольно скоро сошел со сцены; Джанхожа Нурмухаммедов вступил в союз с Кенесары лишь в последние годы восстания, да и то временно. Другой выдающийся батыр — Исет Котибаров, несмотря на все попытки Кенесары привлечь его на свою сторону, к нему не примкнул, и в 1844 году даже обещал султану-правителю Баймухаммеду Айчувакову выступить против него.
 
«Кенесары,— писал Исет в письме к Айчувакову,— желал быть в числе подданных, отправил в Оренбург бия Яманчина и приглашал нас к себе; но мы ехать к нему не осмелились, не имея на то разрешения. Ныне боятся того, кто сильнее, и слуги ваши кабакцы, кочуя по краю мирных киргизов в виду неприятеля (т. е. Кенесары — Е. Б.), для безопасности семейств своих на словах с ним дружны. Если же Вы предстанете пред неприятелем грозным, то и мы тогда явимся перед ним острее лезвия сабли».
 
Лишь много позже, в 1855 году, когда движение Кенесары было подавлено, Исет Котибаров сам возглавил восстание, а в 1856 году поднял восстание и Джанхожа Нурмухаммедов.
 
Почему же оба они так упорно отклоняли предложения Кенесары о совместной борьбе? Раньше всего потому, что Кенесары был их политическим конкурентом. Его требование об уплате закята и признания его ханом ущемляло права и Исета и Джанхожи. Как пишет В. Ф. Шахматов в своей монографии об Исете Котибарове:
 
«Были ли заинтересованы оба батыра в усилении власти и влияния Кенесары в приаральских районах, как хана? Очевидно, нет. Они всегда стремились быть как можно более независимыми от султанов, от феодальной аристократии. Могли ли такие независимые полновластные батыры желать восстановления власти ханов, а отсюда своего подчиненного им положения, в данном случае по отношению к Кенесары? Конечно, нет».
 
Таким образом, узко местнические, классово-эгоистические интересы помешали Исету и Джанхоже поддержать Кенесары.
 
Наконец, образованию широкого единого национально-освободительного фронта борьбы мешали и ошибки, допущенные самим Кенесары. В частности, очень печальные последствия имели нападения Кенесары на аулы мирных родов во время его борьбы с султанами и биями, поддерживавшими царизм. Так, трижды — в 1843, 1844 и 1845 годах — Кенесары подвергал жестокому разгрому аулы рода Жаппас за отказ примкнуть к восстанию. Иногда Кенесары нападал на аулы, подвластные султанам-правителям и биям, не учитывая, что население их сочувствует восстанию и не примыкает к нему лишь в силу того, что этого не допускает феодально-родовая верхушка, жестоко его эксплуатировавшая. Вместо того, чтобы обрушиться на эту феодально-патриархальную верхушку, разгромить ее, а народ привлечь на свою сторону, Кенесары без разбора громил и тех и других, вызывая их гнев и месть и увеличивая число врагов восстания.
 
Кенесары был их политическим конкурентом. Его требование об уплате закята и признания его ханом ущемляло права и
 
Власти очень хорошо учли эти ошибки Кенесары, всячески раздували их, строя на этом свою агитацию против повстанцев. Это хорошо отражено Л. Мейером, который писал: «Если бы сам Кенесары не был так легкомыслен и бестактен и не увлекался бы грабительскими инстинктами, он мог бы сплотить вокруг себя все три орды и быть вполне грозным ханом степей и весьма опасным для тогдашних государств Средней Азии: Коканда, Бухары, Хивы».
 
Дело, понятно, не в «легкомыслии» и не в «грабительских инстинктах», как пишет в своей работе Л. Мейер. Ошибки его исходили из вполне соответствующего духу времени убеждения в эффективности запугивания, как показателя могущества. В условиях господствовавших в степи обычаев и нравов, жестокость, как таковая, расценивалась иначе, чем теперь, и представлялась весьма обычной. Это не снижает, понятно, значения политической ошибки, совершенной Кенесары, в большой степени, однако, объясняя ее. Результаты этой ошибочной тактики Кенесары были тем печальнее, что власти очень умело использовали ее в своих целях. Демагогически маскируясь в тогу защитников пострадавших от набегов Кенесары, они пытались выступать в роли заступников от «бесчинств, творимых хищником Кенесары». Посылаемым в степь отрядам давались строжайшие предписания избегать повторения ошибок Кенесары. Так, в инструкции полковнику Лебедеву в 1843 году мы читаем: «Вообще делать строгое различие между киргизами, которые суть закоренелые ослушники, составляющие буйные шайки Кенесары, и теми киргизскими родами, которые, как выше сказано, увлечены на его сторону более из страха мести, чем обольщены его коварными наущениями».
 
На практике эти предписания, понятно, нарушались. Однако в ряде случаев они проводились в жизнь, к вящему ущербу для Кенесары.
 
Крайне неблагоприятно сложилась в то время и международная обстановка. Казахстан, раздробленный и разделенный на 4 мало связанные между собой части (Большой, Средний и Малый жуз и т. н. «Внутреннюю», или Букеевскую орду), уже в значительной мере подпавший под власть царской России, был окружен со всех сторон государствами, не желавшими допустить объединения казахов в единое государство. И царская Россия, и Китай, и среднеазиатские ханства— Хива, Бухара и Коканд—стремились использовать в своих целях казахские степи, боролись между собой за власть над казахами, а фактически были заинтересованы в сохранении Казахстана в том положении, в каком он находился — в роли своеобразного буфера. Кенесары мог лавировать и, временно блокируясь с одними из них, противостоять натиску других. Это он и делал, следуя примеру Аблая, выигрывая время, на известный период обеспечивая себе независимое существование. Однако ни окончательно сбросить с казахского народа цепи колониального рабства, ни создать крепкого самостоятельного централизованного государства он бы и не мог, так как этого не допустили бы ни Россия, ни среднеазиатские ханства, ни Китай. Их военные силы настолько превышали силы Кенесары, что вооруженная борьба с ними была заранее обречена на неудачу. Так оно, в конце концов, и случилось, когда в результате временной военной коалиции царизма с киргизскими манапами, Кенесары был оттеснен в горы, разгромлен и пленен.
 
Трагическая смерть Кенесары ознаменовала собой и конец возглавлявшегося им с таким блеском восстания.
 
Совокупность всех вышеперечисленных моментов и обусловила неизбежность поражения восстания.
 
Перейдем к одному из серьезнейших для исследователей вопросов, а именно — к вопросу о тактике царских властей как местных, так и центральных, в отношении восстания Кенесары.
 
Правильное понимание этой тактики тем более важно, что оно позволяет вскрыть причины длительности восстания Кенесары, продолжавшегося целых 10 лет.
 
Первое, что следует отметить, это то, что на протяжении всего восстания Кенесары тактика властей менялась. Объяснение кроется в том, что на первых порах власти недооценили ни силы восстания, ни значения в развитии борьбы самого Кенесары. Сначала они сочли его за обычного претендента на ханскую власть, движимого исключительно личными, корыстными интересами. Это, понятно, сужало в представлении властей опасность, какую он мог собой представлять в качестве политического противника.
 
Только после провала всех попыток переговоров, подкупа и переманивания Кенесары, после неудач, постигших небольшие вначале карательные экспедиции, в частности возглавлявшиеся султанами-правителями, которым было поручено ликвидировать восстание Кенесары, власти переходят к новым методам борьбы.
 
Необходимость их стала особенно очевидной после провала крупного объединенного похода на Кенесары, начатого одновременно из Оренбурга и Сибири под командой генерала Жемчужникова в 1844 году, и неудачи, постигшей полковника Дуниковского.
 
Стало ясно, что для подавления восстания нужны были более эффективные меры, притом при наименьшей затрате сил, поскольку царские гарнизоны в Казахстане были сравнительно невелики, и задачи, стоявшие перед ними, огромны, учитывая широкие планы экспансии царизма в Средней Азии. Такие меры были найдены в не новой уже тактике, направленной на постепенное выживаие Кенесары из родных степей, на оттеснение его к самым границам, с тем, чтобы обратно вернуться он уже не мог.
 
Это вытеснение восставших из степей путем лишения их кочевий и пастбищ для скота осуществлялось с помощью постройки укреплений и создания линии кордонов в районах, охваченных восстанием. Как известно, постройка таких укреплений началась еще раньше, с целью постепенного расширения и закрепления владычества царизма в Казахстане, и шла она вне зависимости от восстания Кенесары. Однако создание в степи укреплений в борьбе с восстанием сыграло огромную роль. Особенно важным в этом смысле явилась постройка Оренбургского укрепления на Тургае и Уральского на р. Иргиз в 1845 году.
 
Как пишет военный историк генерал-майор Терентьев, «действия против этого знаменитого разбойника еще раз доказали, что ни дипломатия, ни кротость, ни жестокость не помогают в делах, что отряды бессильны в погоне по степям за увертливым и выносливым кочевником и что только постоянные укрепления среди и кругом кочевий могут что-нибудь сделать».
 
То же подчеркнул и историк Г. Е. Грум-Гржимайло, отметивший, что подавление восстания Кенесары «стоило России не малых усилий».
 
«Восстание Кенесары,— писал он далее,— показало, что, лишь находясь среди казахских кочевий и имея в своем распоряжении достаточно сильные отряды, возможно рассчитывать на скорое замирение степи и быть везде готовым ко всяким случайностям; поэтому правительство решило приступить к постройке ряда укреплений со стороны Оренбургской Линии, увеличить число укрепленных пунктов со стороны Сибирской и начать заселение Семиреченского края. Это и было за сим приведено в исполнение».
 
Прямым результатом вытеснения повстанцев из степи и лишения их лучших кочевий было разорение следовавших за Кенесары родов, голод и нищета в лагере восставших. Можно сказать, что в конечном счете восстание Кенесары было подавлено не столько военной силой, сколько введенной с ее помощью своеобразной экономической блокадой, задушено костлявой рукой голода. В этом свете поражение отряда Кенесары киргизами было случайным явлением. Восстание было бы подавлено и без того.
 
Понятно, что политика медленного вытеснения Кенесары из основных районов Казахстана требовала длительного времени. И это в дополнение к другим вышеотмеченным моментам объясняет такую нерешительную на первый взгляд тактику властей и продолжительность восстания.
 
Однако были и другие причины этого, которые нельзя не отметить. К ним относится рутина и консерватизм в системе царского управления, благодаря чему местные власти лишены были возможности своевременно принимать необходимые меры против повстанцев. Любой шаг, любую мелочь надо было согласовывать с различными министерствами в Петербурге (с Военным министерством, Министерством иностранных дел, Азиатским Департаментом, Главным Штабом и т. д). При тогдашних путях сообщения, пока бумага шла из Оренбурга или из Омска в Петербург, пока на нее получали ответ, уходили недели и месяцы. Ситуация успевала измениться, требовались новые распоряжения и, таким образом, оперативная борьба с восстанием подменялась бесконечной канцелярской перепиской.
 
К этому добавлялась ожесточенная вражда между Оренбургским военным губернатором графом В. А. Перовским и командиром особого Сибирского корпуса князем Горчаковым. На восстание Кенесары они смотрели с разных точек зрения, и это также в значительной степени тормозило действия царских властей и военных отрядов. В результате понадобилось специальное вмешательство Николая I через военного министра графа Чернышева, потребовавшего согласованных действий против Кенесары. Только после этого —в 1842 году — было предпринято комбинированное наступление против Кенесары. Шесть лет были упущены.
 
Кроме того, если Оренбург и Омск были весьма встревожены распространением восстания, то в Петербурге сохраняли полное спокойствие. С точки зрения общеимперских дел и, в частности, общего сложного переплета событий в Средней и Центральной Азии, вызванных обострением англо-русского соперничества в Афганистане, Иране и Среднеазиатских ханствах, восстание Кенесары казалось мелочью. Потому-то и рассмотрение мер, связанных с его подавлением, то и дело откладывалось, что, в конечном счете, не смогло не сказаться на ходе движения.
 
Кенесары, будучи хорошо информирован, учитывал эти благоприятные для него обстоятельства и умело пользовался ими в своих целях.
 
Раньше, чем покончить с вопросом о тактике властей в борьбе с Кенесары, следует коротко остановиться еще на одном плане расправы с вождем восстания. Речь идет о проекте путем предательства захватить Кенесары живым и, таким образом, обезглавить восстание.
 
В секретном донесении командующего Оренбургским корпусом генерала от инфантерии Обручева на имя военного министра сообщалось: «С офицером генерального - штаба, с которым отправлена была из Оренбурга в аулы султана Кенесары Касымова его жена, находился приказчик здешнего купца Пустолова. Производя в степи торговлю, он имел случай видеться с находившимся в аулах Кенесары беглым из Сибирского линейного № 7 батальона унтер-офицером Владимиром Гавриловым, который объявил тому приказчику, что желает возвратиться из степи и выдать правительству султана Кенесары, прося при этом сохранить это в величайшей тайне, иначе он не останется в живых, как скоро сведает о том Кенесары. Это же самое Гаврилов обещает в присланном с означенным приказчиком на мое имя письме, объясняя, что удобно будет сделать это во время зимней ставки мятежника, а именно в январе».
 
Унтер-офицер Гаврилов, родом из мещан гор. Ялуторовска, Тобольской губернии, бежал в степь со своим товарищем Егором Ивановым в марте 1838 года. Обручев сообщал, что, по наведенным справкам, никаких преступлений за Гавриловым никогда не значилось, и спрашивал военного министра: «Я приемлю честь испрашивать Вашего, милостивейший государь, разрешения: можно ли принять его вызов на выдачу султана Кенесары, когда отрядам нашим повелено будет действовать противу этого мятежника, и можно ли также обещать Гаврилову, за успешное исполнение его намерения, прощение в сделанном им проступке и денежную награду».
 
Так, решительно ничем не брезгуя, власти стремились расправиться с Кенесары.
 
'Восстание Кенесары потерпело поражение. Однако в истории национально-освободительной борьбы казахского народа оно занимает исключительно почетное место.
 
Это восстание было самым крупным восстанием казахов в XIX в., поднявшим на борьбу с царизмом большинство населения всех трех жузов. Оно охватило почти весь Казахстан и было одним из наиболее длительных восстаний казахов.
 
Восстание Кенесары, носившее ярко выраженный антиколониальный массовый характер, сыграло прогрессивную роль в истории казахского народа.
 
Оно явилось великолепной школой политического воспитания масс. Именно на базе этой борьбы развиваются последующие восстания 50—60-х годов XIX в. Как писал В. И. Ленин, «Действительное воспитание масс никогда не может быть отделено от самостоятельной политической и в особенности от революционной борьбы самой массы. Только борьба воспитывает эксплоатируемый класс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю».
 
Восстание Кенесары показало огромные силы сопротивления казахского народа, готового жизнью отстаивать свободу и независимость своей страны.
 
Прогрессивным оно было и по тем политическим требованиям, которые выставлял Кенесары. В первую очередь это относится к его стремлению создать единое централизованное государство, преодолев межродовую вражду и феодальную разобщенность. В своем приветствии Москве товарищ Сталин развивает мысль о прогрессивности централизованного государства по сравнению с феодальной раздробленностью.
 
«Ни одна страна в мире,— пишет товарищ Сталин,— не может рассчитывать на сохранение своей независимости, на серьезный хозяйственный и культурный рост, если она не сумела освободиться от феодальной раздробленности и от княжеских неурядиц».
 
Эти слова Сталина целиком можно отнести к Кенесары, стремления которого к созданию казахского единого государства не были осуществлены до конца не по его вине.
 
Наконец, прогрессивную роль восстание Кенесары сыграло потому, что оно несколько отсрочило колониальное закабаление казахских степей царизмом и явилось боевой подготовкой широких народных масс к дальнейшей национально-освободительной борьбе в союзе с великим русским народом.
 
Именно в ходе этого восстания, в процессе борьбы, во время которой повстанцам удалось нанести чувствительные удары царизму и среднеазиатским ханствам, казахский народ отчетливо осознал свои огромные возможности.
 
Народные массы, пытавшиеся с оружием в руках и дальше отстаивать свою свободу и независимость, еще не раз подымались на борьбу с царизмом и его союзниками — казахскими феодалами. Все последующее десятилетие, 50-е годы, отмечено восстаниями, но ни восстание Исета Котибарова в 1853—1857 годах, ни выступление Джанхожи Нурмухаммедова в 1856—1858 годах, равно как и ни одно из восстаний 60— 70-х годов, не могли ни по размаху своему, ни по своему значению сравниться с могучим и грозным движением народных масс, возглавленных Кенесары. Вот почему можно сказать, что с его разгромом пал последний барьер, сдерживавший экспансию царизма в Казахстане.
 
Какое же значение имело присоединение Казахстана к России для исторических судеб казахского народа, было ли оно фактом отрицательным или прогрессивным?
 
С исторической точки зрения, присоединение Казахстана к России было несомненно фактом прогрессивным и положительным.
 
Помимо своей воли, помимо своего желания, гнуснейшими, зачастую преступными методами, обрекавшими народные массы на величайшие страдания, русская буржуазия делала исторически полезное дело. Как писал Маркс, говоря о последствиях английского завоевания Индии: «Нельзя заставить английскую буржуазию желать освобождения или подлинного улучшения социального положения масс индийского народа, улучшения, обусловливаемого не только развитием производительных сил, но и их освоением народом. Но, что она может сделать — это создать материальные предпосылки для осуществления этих обеих задач. Разве буржуазия когда-либо делала больше? Разве она когда-либо осуществляла прогресс, не толкая, как отдельных людей, так и целые народы на путь крови и грязи, бедствий и унижений».
 
Эти слова Маркса целиком применимы и к Казахстану, где, разрушая старый застойный азиатский общественноэкономический строй, царская Россия закладывала материальные основы более прогрессивного общества. И когда изучаешь историю колонизаторской политики царизма в Казахстане, можно с полным правом повторить слова Маркса: «Страницы истории господства англичан в Индии вряд ли говорят о чем-либо, кроме разрушения; их созидательная работа вряд ли видна сквозь кучу развалин. Тем не менее эта созидательная работа началась».
 
В экономическом отношении прогрессивные последствия присоединения Казахстана к России заключались раньше всего в том, что это присоединение ускорило и усилило процесс феодализации, нанесло смертельный удар патриархально-родовому быту. Родовой быт давал «великолепную и самую широкую основу для эксплоатации и деспотизма». Как раз такую широкую основу для эксплуатации и деспотизма и представлял собой общинно-родовой быт казахов. Сохранение родовой собственности на землю у казахов свидетельствовало о крайней отсталости в развитии общественных отношений. Поэтому разрушение родовой собственности на землю и патриархально-родового быта в Казахстане было несомненно явлением прогрессивным.
 
Столь же прогрессивными были и переход части казахов к оседлости, к земледелию, развитие торговли и ремесла, рост товарности скотоводческого хозяйства и внедрение товарно-денежных отношений, как более высоких экономических форм по сравнению с существовавшими. Прогрессивным, наконец, был и самый факт включения Казахстана в общероссийский рынок, открывший перед ним перспективы дальнейшего развития.
 
В социальном отношении прогрессивные последствия присоединения Казахстана к России, в первую очередь, состояли в том, что благодаря этому значительно ускорился процесс классовой дифференциации казахского общества и обострилась классовая борьба. На историческую арену вышли новые классы и социальные группировки, и уровень общественного развития значительно возрос. Положительное значение имело и уничтожение института рабства.
 
В политическом отношении важнейшими прогрессивными последствиями присоединения были: пробуждение политического самосознания казахского народа и расширение идейного кругозора, прежде ограниченного локальными интересами, не выходившими за пределы родовой общины и опутанного пережитками патриархально-родовой идеологии. Рост национально-освободительного движения, поддержанного революционным движением великого русского народа, вооружил массы ценнейшим опытом политической борьбы, сыгравшим огромную роль в последующем развитии.
 
Наконец, в культурном отношении основным прогрессивным последствием было приобщение казахского народа к великой русской культуре, а через нее—к мировой культуре. Следует отметить, что, в частности, именно в 20—40-е годы значительно продвинулось изучение Казахстана, до того почти совершенно неизвестного научному миру. Появляются труды ряда русских ученых исследователей Казахстана. Так, в 1832 году выходит трехтомная работа А. Левшина — первая сводная научная работа, посвященная Казахстану, истории, географии и этнографии казахов, не утерявшая своего значения и поныне. Выходят труды по геологии, ботанике, зоологии и географии Казахстана Гельмерсена, Карелина, Эверсмана, Лемана и других, исторические работы Вельяминова-Зернова и других. Интерес к Казахстану проявляет такой гений русского народа, как А. С. Пушкин. Казахстанская тематика появляется в художественной русской литературе, как, например, в романе «Иван Выжигин» Ф. Булгарина, в рассказах В. И. Даля, Ал. К. Толстого и других. Большой интерес к казахскому народу проявлял и великий украинский поэт Тарас Шевченко. Представители передовой русской общественной мысли оказали большое влияние на развитие прогрессивной казахской культуры. Создаются первые очаги просвещения, из которых впоследствии вышли такие выдающиеся представители казахского народа, как Чокан Валиханов и Ибрай Алтынсарин. И, наконец, что особенно важно, в эту эпоху растет сближение осевших на землю казахов с прилинейным русским населением, закладываются основы дружбы между ними, впоследствии вылившейся в совместную борьбу против царского феодально-крепостнического строя.
 
Таким образом, несмотря на варварские методы колонизаторской политики царизма, присоединение Казахстана к России, спаявшее воедино судьбы казахского народа с судьбами великого русского народа и обеспечившее, помимо воли царизма и казахских феодалов, дружбу двух народов, имело несомненно прогрессивное значение. Это не раз отмечалось передовыми представителями как русской, так и казахской общественной мысли, в частности Чоканом Валихановым, Абаем Кунанбаевым и Ибраем Алтынсариным.
 
В то время, как царизм сближался с реакционной феодальной верхушкой казахского общества, совместными усилиями пытаясь затормозить его развитие, русский народ сближался с казахским, совместными усилиями подготовляя свержение ненавистного самодержавия.
 
Традиционная дружба между казахским и русским народами, возникшая еще в условиях жестокого гнета самодержавно-крепостнического строя, ярчайшим образом проявилась после победы Великой Октябрьской Социалистической Революции. Но только при советском строе могла сложиться подлинно нерушимая дружба всех братских народов нашей страны, проникнутая идеями высокого советского патриотизма, спаянная совместной борьбой за коммунизм под руководством партии Ленина— Сталина. 

<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>