Главная   »   Казахстан в 20-40 годы XIX века. Е. Бекмаханов   »   Глава 2. СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ КАЗАХОВ


Глава 2


СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ КАЗАХОВ
 
 
При анализе социальных отношений в Казахстане очень важно выяснить, какие изменения претерпели отдельные феодальные институты и какое место они занимали в общественной жизни казахов в интересующий нас период. Без такого рассмотрения вопроса нельзя вскрыть классовой и социальной сущности отдельных феодальных институтов. «Самое надежное в вопросе общественной науки,— говорит Ленин,— это не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы это явление проходило, и с точки зрения этого развития смотреть, чем данная вещь стала теперь».
 
Дореволюционные буржуазные историки знали только две социальные группы в Казахстане — «ак-суек» (белая кость) и «кара-суек» (черная кость). К белой кости они относили всех чингизидов, а к черной кости — все остальное население. Эти две группы во всех исследованиях фигурируют как прочно установившиеся социальные категории. Поэтому в трудах этих авторов можно встретить «белую кость» и «черную кость» и в XV в. и XVIII—XIX вв. Однако, какие изменения претерпели эти социальные группы и какое место занимали они в общественной жизни казахов в рассматриваемый период, оставалось невыясненным. Известно, что «белая кость» XV века во многих отношениях отличалась от «белой кости» XIX в., то же самое происходило и с «черной костью». В процессе разложения патриархально-родовых отношений и классовой дифференциации из среды «черной кости» выделялась родовитая знать, не уступавшая по своему положению чингизидам, и зависимые общественные группы — егынши, джатаки, байгуши.
 
Появление термина «белая кость» восходит к ранним периодам истории казахского народа. Очевидно, возникновение знати «белой кости» было связано с периодом господства татаро-монгольских завоевателей и формированием феодальных отношений в Казахстане. Сами представители «белой кости» называли себя потомками Чингис-хана. Как пишет султан Мендалий Пиралиев, специально занимавшийся изучением этногенезиса казахов: «Можем заключить, что к этим народам (казахам и узбекам) понятие естественных прав белой кости на господство над черной перешло от монголов ... владельцы считаются особым от народа племенем, вследствие мифических представлений об их совсем земном происхождении».
 
Как указывает академик В. В. Радлов. древне-тюркский термин «тора» означал-—«принц». В древне-уйгурской книге «Кудатку Билик» он тоже значит «князь» — «принц». Происхождению этого термина и его значению у древне-тюркских народов и монгол посвящена специальная работа Г. Шлегеля.
 
Исследователь истории Средней Азии Кары-Курбан Али-Каджи-Халид-Бек-Оглы появление термина «тюре» также относит к эпохе Чингис-хана. Он пишет:
 
 
В переводе означает: «...казахских ханов обычно называют тюрями. Слово «тюре» было в свое время названием законов и уложений Чингис-хана, ставшим впоследствии титулом его сыновей и потомков».
 
Автор объясняет происхождение слова «тюре» от персидского «дрэ», что означает наказание подчиненных кнутом. Далее автор поясняет, что со времени Чингис-хана казахские ханы слово «тюре» употребляли по отношению к своим сыновьям и родственникам. Приказание хана беспрекословно выполнялось; хан мог казнить своих подчиненных, но его сыновья и родственники не были наделены такими правами — они могли только наказать своих подчиненных.
 
Тюре — это ханские родственники, по своему положению стоявшие ниже ханов. Автор пишет:
 
 
В переводе это значить: слово «тюре» означает титул. В эпоху Чингис-хана такой титул был дан неполновластным чиновникам... По книге Тибиян Нафи на языках, индусов слово «тюре» означало человека неполновластного, не имеющего большого авторитета... В наше время тюрями называют тех, которые стоят ниже ханов(»2.
 
Все это подтверждает указание султана Мендалия Пира-лиева по поводу происхождения термина «тюре». Известно, что в завоеванных странах Средней Азии монгольские завоеватели обращались с местным населением, как с крепостными и применяли по отношению к ним телесное наказание.
 
Представители «белой кости» — тюринцы составляли отдельную феодальную касту и не входили в состав казахской родовой общины. До XVIII века включительно представители «белой кости» — ханы и султаны — занимали господствующее положение в общественно-политической жизни казахов. В силу законсервировавшихся патриархально-феодальных отношений в Казахстане и сложившейся на этой почве традиции ханом мог быть избран только представитель «белой кости». Звание султана могли носить лишь чингизиды. До XVIII века это звание закреплялось господствующим положением чингизидов в общественно-экономической жизни казахов. Но в первой половине XIX века былой однородности «белой кости» уже не наблюдалось. В основе упадка влияния этого привилегированного сословия лежал рост имущественного неравенства среди чингизидов. Их сословной однородности серьезный удар нанесла и политика царского правительства. На основе устава 1822 года и в результате политического преобразования Младшего жуза, за исключением султано'в-правителей и старших султанов (ага-султанов), перешедших на царскую службу и получивших от правительства потомственное звание дворянства, остальная часть чингизидов потеряла свои привилегии. Потомки «белой кости» слились с остальной массой.
 
В 40-х годах XIX в. по заданию Оренбургской Пограничной Комиссии было обследовано положение отдельных социальных групп казахов — султанов, биев и тарханов. Один из обследователей, чиновник особых поручений д'Андре, так определяет положение чингизидов среди казахов: «Все султаны в западной части Средней Орды считают происхождение свое от Чингис-хана, хотя многим родословие неизвестно. Знают происхождение свое от 3 до 6 колен для того, чтобы доказать происхождение свое от белой кости. Малым преимуществом пользуются в Орде подобные потомки Чингис-хана... При разбирательстве или решении какого-либо народного дела, голос султана принимается наравне с прочими голосами киргизцев. Свой голос и особенных прав на преимущества на сих не имеют» .
 
Далее, д'Андре указывает, что из былых преимуществ «белой кости» сохранился только обычай женитьбы на чингизидах. Кичась своим происхождением, «тюринцы» продолжали еще традицию выдачи своих дочерей замуж только за казаха, происходящего от «белой кости». Но и это не везде соблюдалось. В первой половине XIX в. тюринцы вступали в брак с «черной костью». Таких тюринцев называли «караман», т. е. чернью. Так, например, был прозван род тюринца Барака за вступление в родственные отношения с «черной костью».
 
Итак, сословие «тюре» уже не было однородным. Наряду с богатыми тюринцами были и бедные, разорившиеся тюринцы, утратившие свою кастовую обособленность. Многие из них породнились с представителями «черной кости».
 
Таким образом, в первой половине XIX в. звание «белой кости» имело больше историческое значение, чем сословное. Исключение составляли только султаны, занимавшие определенное служебное положение в царской административной системе. Хозяйство султана было тесным образом связано с кочевой общиной, так как обслуживалось членами общины. Наконец, в среде самих тюринцев существовали такие же патриархально-родовые отношения, как в кочево'й общине.
 
В рассматриваемый период нельзя противопоставлять султанов и родовую знать. Отношение султанов и родовой знати к землепользованию, а также формы эксплуатации кочевой общины выступали в одинаковой форме, соответственно изменившимся условиям.
 
Господствующей социальной группой, выраставшей, в противоположность султанам, непосредственно из недр кочевой общины, были родовые старшины — бии. В рассматриваемый период бии также занимали господствующее положение среди казахов. Они пользовались особыми правовыми и экономическими преимуществами. Родовые старшины издавна распоряжались значительной частью общинных кочевьев, но в первой половине XIX в., в связи с усилением кризиса пастбищно-кочевого хозяйства, они начали захватывать лучшие зимовые стойбища (кстау) в свою личную собственность. Отдельные аулы богатых родовых старшин — биев, как и аулы султанов, кочевали отдельно от родовых общин.
 
Наряду с этим, родовые бии, наравне с ханами и султанами, разбирали судебно-исковые дела и участвовали в дележе доходов.
 
Биями могли быть только представители «черной кости», чингизиды не могли быть избраны биями, хотя они участвовали в разборе судебных дел.
 
Происхождение слова «бий» до сих пор окончательно еще не выяснено. Курбангали Халид Оглы утверждает, что слово «бий» происходит от слова «бек» или «биюк», что в переводе означает властитель, глава народа.
 
«Бек — титул некоторых чиновников и должностных лиц; титул, присвоенный лицам, находящимся на службе у царевичей; титул, присвоенный некоторым иностранным представителям: Сефир-бек, Консулус-бек; титул, присвоенный главам автономных областей. В этом смысле титул «бек» равен титулу «рппсе». Являясь хранителями и толкователями норм обычного права, бии занимали видное место в казахском обществе.
 
Поскольку формы эксплуатации кочевой общины султанами и родовой знатью совпадали, нет нужды описывать их раздельно. Только надо учесть, что родовая знать (бии, батыры), как и султаны, была заинтересована в сохранении патриархально-родовых отношений, обеспечивших ей господство над казахской общиной. Многие формы феодальной повинности маскировались оболочкой патриархально-родовых обычаев.
 
Если в XVIII в. султаны присваивали прибавочную стоимость в формах продуктовой ренты, а родовая знать в форме отработочной ренты, то в первой половине XIX века султаны и родовая знать получали оба вида ренты — и продуктовую и отработочную.
 
Концентрация скота в собственность отдельных семей приводила и к концентрации владения общинной землей. Поземельные отношения сводились к формуле К. Маркса: «Не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и совместное владение землей».
 
Это высказывание Маркса о поземельных отношениях азиатских стран дает ключ к пониманию земельных отношений казахов, у которых, наряду с общинным владением землей, было частное владение землей, выражавшееся в узурпации общинных земель султанами и родовой знатью. Однако это еще не полностью вскрывает характер поземельных отношений в первой половине XIX в.
 
В этот период к продолжавшемуся процессу узурпации общинных земель султанами и родовой знатью добавилась колониальная политика царизма, сопровождавшаяся захватом лучших общинных земель. Это обстоятельство не могло не изменить существующий порядок землепользования. Были нарушены традиционно установившиеся кочевые маршруты основных казахских родов, что послужило одной из причин кризиса пастбищно-скотоводческого хозяйства, изменившего структуру хозяйства казахов.
 
Отмеченный нами в предыдущей главе переход казахов к оседлости и к сенокошению и возросшее в связи с этим народнохозяйственное значение зимних стойбищ привели к тому, что в частное владение захватывались прежде всего земли, предназначенные для кстау.
 
В процессе оседания на зимовых стойбищах лучшие зимовки с богатыми кормовыми лугами достались феодальной верхушке. Недаром известная поговорка гласит: «У кого крепкий кнут, у того и земля». В материалах по обследованию землепользования казахов приводится выдержка из рассказа одного казаха, который говорил: «Богатые устраивают по 2—3 зимних стоянки (помещения) и отнимают у нас, бедняков, сенокосы и стоянки».
 
Родовая знать и султаны уже не ограничивались правом распоряжаться лучшими зимовыми стойбищами и сенокосными угодьями рода. Они стали захватывать их в частное владение. По поводу этого имеются многочисленные указания в архивных источниках. Подполковник Метелицин и Изразцов, изучавшие обычаи и быт казахов Семиреченского края, писали: «Зимовка составляет собственность лица и переходит по наследству так же, как и всякое другое имущество: зимовку отца наследует младший сын и т. д. Пользование зимовкой без позволения собственника возбраняется под опасением уплаты убытков за потраву»
 
Захват лучших зимовок султанами, родовой знатью вызвал обострение борьбы за землю внутри казахского общества. Предпринимались попытки насильно отобрать зимовые стойбища у биев и султанов. В поисках защиты казахские феодалы обращались к царской администрации, требуя закрепить за ними в собственность принадлежавшие им зимовки. Характерно письмо феодала Д. Байсенгирова, жаловавшегося на казаха Бозиева, так как тот «намеревается насильственно занять принадлежащие ему, Байсенгирову, зимовые места, который 17 лет находился кочевкою в Уваковской волости, а ныне, прикочевав, хочет насильно занять чужие зимовки».
 
С аналогичным письмом обратился к областному начальнику сибирских киргизов бий Джулумбет Дабасов, который писал: «Назад тому 30 лет имею зимовую кочевку в семиверстном расстоянии от редута Бобровского, ныне же места те отнимают от меня насильно Киреевской волости киргизы Мендебай и Текей Бекчины, а потому, прибегая к Вашему высокородию с сей моей нижайшей просьбою, убедительнейше прошу о разбирательстве сей моей просьбы».
 
Подобных фактов очень много. Надо сказать, что ко всем этим просьбам власти относились очень благожелательно, о чем подробно будет сказано в другой связи.
 
Итак, изменившийся порядок землепользования и переход казахов к сенокошению и постоянной зимовке поаульно дали возможность родовой знати и султанам захватывать лучшие зимовые стойбища и владеть ими на правах частной собственности.
 
Таким образом, происходит процесс окончательного оформления феодальной собственности на землю. Однако из этого мы не должны делать поспешный вывод, что якобы только к началу XIX века и относится становление феодальных отношений у казахов. Как раз своеобразие так называемого кочевого феодализма заключается в том, что здесь феодальные отношения уже раньше складывались на почве фактического сосредоточения общинной земли в распоряжении отдельных феодалов, в связи с концентрацией в их руках скота, как главного средства производства. Образование феодальной земельной собственности внесло крупные изменения в социально-экономические отношения казахов.
 
Феодальная верхушка казахов не только владела зимовыми стойбищами, но фактически распоряжалась летовками (жайляу). Чиновник Оренбургской Пограничной Комиссии Л. Баллюзек, специально занимавшийся изучением кочевых районов казахов, сообщает интересные данные о правах султанов, биев и аксакалов распоряжаться летними пастбищами казахских общин. Он указывает, что хотя на летовках устанавливаются определенные границы между различными аулами, обозначавшиеся тремя знаками: воткнутой в землю пикой, начерчиванием на песке или глине родовой тамги и завязыванием узлов из высокой травы — все же фактическими распорядителями пастбищных районов являлись султаны, бии и аксакалы. Далее Л. Баллюзек указывает, что когда два вожака спорят о своих правах на летовку, то решение принимается в пользу старшего: «Если из спорящих один — султан, а другой-простой киргиз, то спорное место уступается первому, т. е. султану; если один из спорящих лиц—бий, а другой — известный в целом роде аксакал, старшина, то уступка делается в пользу последнего; если спор между бием и простым киргизом, то спорное место остается за первым».
 
На право биев и султанов распоряжаться летними кочевьями указывал также Михаил Граменицкий, служивший в Пограничном управлении сибирских киргизов. Он писал: «Самые удобные кочевки, самые коренные пастбища занимаются юртами и стадами богачей; на долю бедняков остаются только места забракованные».
 
О фактическом владении султанами летовками и зимовыми стойбищами свидетельствует земельный спор, возникший между казахами Алтын-Эмельской волости и султаном Аблай-хановым. Известный султан Старшего жуза Тезек Аблайханов владел летовкой и зимовыми стойбищами. После его смерти они па наследству перешли к его семье. Не имея земель, казахи Алтын-Эмельской волости стали претендовать на летовку и зимовые стойбища Тезека Аблайханова. Когда в связи с этим жена Тезека обратилась к Семиреченскому губернатору, от него последовало указание: «Об ограждении наследников полковника Тезека Аблайханова от притеснения киргизов и об оставлении в их исключительном и нераздельном пользовании как зимних, так и летних кочевок, которыми пользовался полковник Аблайханов».
 
Очень характерна также переписка между известным бием Туртуульской волости Чона Идигиным и генерал-губернатором Западной Сибири Сельяниновым в 1830 году.
 
В своем обращении к генерал-губернатору бий Идигин просит: «издревле занимаемые нами урочища, а именно: зимними кочевками Баян-Аул и Иреймень, а летними кочевками — Итемгень и Мамай — оставить навсегда в нашем владении».
 
Это ходатайство было уважено. Как говорится в ответе генерал-губернатора: «летние и зимнее кочевья, в письме поименованные, навсегда ему (бию Идигину — автор) принадлежать будут вместе с озерами к тем урочищам принадлежащими».
 
Можно привести и другие примеры захватав казахской знатью родовой земли. В «Материалах обследования по киргизскому землепользованию» указывается, что в 40-х годах XIX века султаном Конур-Кульджой насильственно были захвачены летовочные районы казахов рода Мамай. Эти казахи, лишенные своих родовых пастбищ, вынуждены были уйти в Бугулинские горы Акмолинского округа.
 
Другой султан Муса Черманов захватил летние пастбища рода Малкозы и впоследствии на захваченную территорию переселил 100 кибиток своих сородичей из рода Карджас.
 
Сын Букей-хана, Султангары, захватив летние пастбища рода Садыр, переселился туда со своими рабами и тюленгу-тами.
 
При этом следует отметить, что хотя султаны и родовая знать фактически распоряжались летними кочевьями казахских общин, формально частная собственность на них еще не существовала. Султаны, родовая знать — бии сообща владели летовкой вместе с кочевой общиной. О порядке пользования летними кочевьями письмоводитель Восточной части Орды Половоротов писал: «Почти никто не владеет землей или кормом летом, кроме сохраняемых зимних кочевок, тем более прилинейных, заготовляющих сено».
 
В сохранении общинной собственности на летовочные районы заинтересованы были сами султаны и родовая знать, так как под видом общинного владения летовкой им легче было эксплуатировать кочевую общину.
 
Господствующая роль феодальной верхушки — султанов, биев и др. представителей родовой знати — определялась не только возможностью распряжаться летними кочевьями и зи-мовыми стойбищами казахских общин: их права на землю реализовались еще в делом ряде феодальных повинностей. Родовая собственность на землю и в первую очередь общинный характер владения летними кочевьями (жайляу) накладывали известный отпечаток на формы феодальных повинностей, которые прикрывались патриархально-родовой оболочкой. На деле это были настоящие феодальные повинности в виде продуктовой и отработочной докапиталистической ренты.
 
С земледельческих районов регулярно собирали налог — ушур, со скотоводческих — закят.
 
Ушур происходит от арабского слова «гашара», что по-русски означает десять; гашарун — десятый или десятая часть. Слово гашар казахи произносят извращенно ушур или гусур. Этот налог взимался с казахов, занимавшихся хлебопашеством. По установившимся издавна традициям, сборщики ушура получали 1/10 часть урожая. Сначала ушур собирали с сыр-дарьинских казахов, издавна занимавшихся земледелием. С распространением хлебопашества на другие районы ушур стал собираться повсеместно. В первой половине XIX в. ушур стал одним из основных источников обогащения феодальной верхушки. По сообщению толмача Оренбургской Пограничной Комиссии Ф. Субханкулова, с сыр-дарьинских казахов ушур собирали с числа батманов снятого урожая. Если хлеб сеяли без поливки, то брали 1/10 часть батмана, а с поливных пашен 1/20 часть.
 
Занят возник у казахов вместе с принятием ислама. Вначале сбор закята преследовал цель оказания помощи обедневшим сородичам. Впоследствии занят превратился в феодальную повинность. До XIX века право собирать занят принадлежало только ханам.
 
По поводу этого исследователь Букеевской орды А. Ев-рейнов писал: «В казачьих ордах вообще он (занят) составляет принадлежность ханского достоинства в изъясненных видах и в виде доставания народом хану с семейством средств к поддержанию его достоинства. По своему основанию и народному обычаю, это сбор с количества скота, из которого сороковая часть должна отделяться хану». В связи с ликвидацией ханской власти, право сбора закята перешло к султанам и отчасти биям. Надо сказать, что и в этот период сбор закята производился под видом оказания помощи обедневшим и осиротевшим казахам. Но это была лишь внешняя оболочка, в действительности же этот старинный институт родового строя был приспособлен к потребностям развивающихся феодальных отношений. Закят собирался со всех владельцев скота один раз в год весной, когда казахи начинали трогаться со своих зимовок.
 
По данным чиновника Оренбургской Пограничной Комиссии д'Андре, порядок сбора закята был следующим: 
 
 
Верблюдов, находившихся во время перекочевки под вьюком, не облагали занятом.
 
С рогатого скота взыскивали следующий закят:
 
 
Другой вид натуральной повинности — сыбага — по существу был разновидностью согыма. В отличие от последнего сыбага взимался ханами, султанами и биями весною в виде вареного мяса. На сыбагу давали целого барана, иногда пол барана, смотря по значению и влиянию феодала.
 
Об этих натуральных повинностях председатель Пограничной Комиссии Ладыженский писал: «Закят, сугум, сыбага и тому подобного рода дань — по обычаю присвоено ханским потомкам».
 
Кроме того, существовали всевозможные виды подарков султанам, биям и аксакалам. Так, например, за сообщение приятных новостей казахи должны были давать суюнши подарки ценными вещами.
 
Таковы виды регулярных натуральных повинностей, поставляемых казахской феодальной верхушке — ханам, султанам, биям и аксакалам. Все эти повинности относились к формам продуктовой докапиталистической ренты. Наряду с этим существовал целый ряд нерегулярных повинностей, как, например, постойная повинность.
 
Если султан или бий по своим делам проездом останавливался на некоторое время в каком-либо ауле, то казахи обязаны были его угощать — зарезать ему барана. Этот древний обычай, сохранившийся в силу неписанного закона, адата, до позднего времени, был разорительным для бедноты. Поляк Густав Зелинский, в 30-х годах XIX в. сосланный в Казахстан и живший среди казахов, образно рисует в своей поэме «Киргиз» эту постоянную повинность казахов:
 
Гость приехал — зазвучала
Весть, аулы облетая,
Чуткий ум киргиз волнуя,
Жизнь спокойную нарушив...
Все — и стар, и мал поспешно
Собираются у бая,
Все — услуги предлагают...
 
Привели из стад обильных К юрте кроткого барана Под ножом во имя гостя...
 
Существование продуктовой ренты способствовало сохранению патриархально-родовых пережитков у казахов:
 
О продуктовой ренте Маркс писал:
 
«Эта форма ренты в продуктах связана с определенным характером продукта и самого производства, благодаря необходимому при ней соединению сельского хозяйства и домашней промышленности, благодаря тому, что при ней крестьянская семья приобретает почти совершенно самодовлеющий характер, вследствие своей независимости от рынка, от изменения производства и от исторического движения стоящей вне ее части общества; коротко говоря, благодаря характеру натурального хозяйства вообще, эта форма как нельзя более пригодна для того, чтобы послужить базисом застойных состояний общества, как это мы наблюдаем, например, в Азии»
 
Из вышеизложенного видно, что виды продуктовой ренты (закят, ушур) выступали в завуалированной форме патриархальных приношений. Нетрудно заметить, как старинные пережитки родовых институтов были приспособлены к потребностям развивающихся феодальных отношений в Казахстане.
 
Наряду с продуктовой рентой существовала отработочная рента. Отработочная рента по сравнению с продуктовой выступала в более архаической форме, переплетаясь с патриархально-родовыми отношениями, устойчиво сохранявшимися в области правовых норм. Обычно отработочная рента выступала в виде «родовой помощи». Между прочим, в первой половине XIX в. этот старинный институт родового строя ловко использовался всей феодальной верхушкой — султанами, биями, аксакалами и новой социальной группой — байством. Отработочная феодальная повинность под видом «родственной помощи» и «патронатства над осиротевшими» и т. д. была приспособлена феодальной верхушкой для беспощадной эксплуатации своих сородичей.
 
Отработочная рента, взимавшаяся с широких масс казахов, имела много общего с крестьянской отработкой, применявшейся в русском помещичьем хозяйстве. Только отработка у казахов в большинстве своем выступала под видом родственной помощи. В своей работе «Развитие капитализма в России» Ленин, перечисляя различные виды отработочной ренты, широко использовавшиеся в помещичьем хозяйстве, писал: «Виды отработков, как уже было замечено выше, чрезвычайно разнообразны. Иногда крестьяне за деньги нанимаются обрабатывать своим инвентарем владельческие земли — так называемые «издельный наем», «подесятинные заработки», «обработка кругов» и т. п. Иногда крестьяне берут в долг хлеб или деньги, обязуясь отработать либо весь долг, либо проценты по долгу. При этой форме особенно явственно выступает черта, свойственная отработочной системе вообще, именно кабальный, ростовщический характер подобного найма на работу. Иногда крестьяне работают за «потравы» (т. е. обязываются отрабатывать установленный законом штраф за потраву), работают просто «из чести» — т. е. даром, за одно угощение, чтобы не лишиться других «заработков» от землевладельца. Наконец, очень распространены отработки за землю, либо в форме испольщины, либо в прямой форме работы за сданную крестьянам землю, угодья и прочее. Иногда крестьянин обязывается при этом работать, «что прикажет владелец», обязывается вообще «послухать», «слухать» его, «пособлять» ему. Отработки и обнимают собой весь цикл работ деревенского обихода»
 
Приведенные Лениным различные виды крестьянской отработки в том или ином виде имели место в земледельческих районах Казахстана. Но отработка принимала здесь завуалированный характер. Султаны и феодальная знать давали обедневшим казахам, под видом родственной помощи, орудия и семена, за это они должны были пахать господскую землю, получая небольшую часть урожая за свой труд.
 
В несколько иной форме отработка выступила в скотоводческих районах. Здесь она была связана со скотоводческим хозяйством. Основным объектом эксплуатации в форме отработок являлись так называемые консы. Консы — это бедняки, фактически являвшиеся полукрепостными. Они шли со своими семьями к султанам и родовой знати и за ничтожную плату обслуживали их хозяйства. Консы вечно кочевали с аулами феодалов, пасли их лошадей и выполняли всевозможные виды мелкой работы; жены консы доили коров, кобыл и овец, стирали белье и помотали по домашнему хозяйству феодала. За это консы — бедняк — во время перекочевки пользовался средствами передвижения, получал во временное пользование одну или две дойных коровы, иногда коз или овец.
 
Институт консы в дореволюционной историографии совершенно не разработан. Термин «консы» почти не встречается и в официальных царских документах. Тем не менее, многочисленные путешественники и царские чиновники, побывавшие в казахской степи, указывали на существование этой социальной группы, хотя термин «консы» они не употребляли.
 
По поводу этой социальной группы Ф. Назаров, побывавший среди казахов, писал: «Близ реки Каракуч, впадающей из Нуры в Ишим, мы встретили киргизов, не имеющих никакого скота... Большая часть из них для снискания дневного пропитания находится у кочующих поблизости киргизов в услужении».
 
Более подробное указание о наличии «консы» имеется в работах Михаила Граменицкого, который писал: «Около султана собираются и кормятся бездомные, неимущие киргизы. В мирное время они служат у него в качестве работников, пасут его стада... Если бы они не находились около султана или какого-нибудь богача, то пришлось бы умирать с голоду. В кабалу их заставляет итти то, что нет у них своего имущества, своих стад».
 
Казахские феодалы обычно не нанимали пастухов, а пользовались даровым трудом своих бедняков — консы. В числе консы могли быть обедневшие родственники данного феодала, иногда так называемые «дальние родственники». Казахи, происходившие от одного рода, например, от рода Аргын или Ки-рей, между собой считались дальними родственниками, тогда казахи говорят «ата теп бiр» (прадед наш один). Иногда у родовой знати в качестве консы работали даже бывшие чингизиды. Напр., у Мусы Черманова в качестве консы был целый аул «тюринцев». Из взаимоотношений феодала и консы — бедняка выросла своеобразная отработочная система — так называемая сауын (от слова «сауыуга» — доить). Консы получал у своего феодала дойную корову во временное пользование и за это обязывался бесплатно выполнять различные виды хозяйственной работы. Складывавшиеся при этом отношения выступали под видом «родственной помощи» феодала своему обедневшему сородичу, а если это был не близкий родственник, то под видом оказания помощи консы, который, вечно кочуя с ним, якобы, стал «своим» человеком. При этом феодал имел право в случае невыполнения его приказания в любое время отобрать свой скот. Таким образом, старинный институт родовой помощи в условиях феодального общества превратился в свою противоположность, т. е. стал орудием эксплуатации трудящихся казахов. Институт «сауын» являлся типичной формой отработки для скотоводческих кочевых районов Казахстана.
 
В первой половине XIX в. получила широкое распространение практика отдачи молодняка в кредит своим обедневшим сородичам под видом оказания «помощи» (аманат мал). За это бедняк-консы или обедневшие родственники феодала обязывались по истечении определенного срока вместо годовалого бычка или барана вернуть феодалу двухгодовалого и т. д. По поводу этого чиновник Оренбургской Пограничной Комиссии Лукин писал: «Киргизы отдают в долг скот и получают тем же. Если киргиз отдает в долг годовалого барана или бычка, то на другой год получает уже двухгодовалого, на третий — трехгодовалого».
 
При отдаче скота в кредит бедняку — консы или сородичам феодал при свидетелях договаривался с ним о сроке возвращения скота с приростом. В случае невозвращения скота бедняком, кредитор прибегал к судебному разбирательству бия, который присуждал взыскать скот с поручителя. Иногда бедняк за полученный в долг скот должен был отработать у кредитора-феодала. Это был самый кабальный вид отработки.
 
Из этой системы феодальных отношений возникло «урта-чество», т. е. коллективная помощь сородичей своему феодалу («уртак» значит сообща) Феодалы использовали уртачест-во во время сенокоса, постройки зимовки и, наконец, для рытья глубоких колодцев. За оказанную помощь родичей феодал обязан был досыта их накормить. Уртачество широко применялось как в кочевых, так и в земледельческих районах Казахстана.
 
Особую группу консы_ составляли бедняки, занимавшиеся земледелием. Тогда они назывались егынши (буквально «хлебопашец»). Но егынши являлись более сложной социальной группой. В нее входили не только консы, т. е. казахи, потерявшие способность вести свое собственное хозяйство, но и те, которые в силу недостатка скота не были способны самостоятельно кочевать, но могли вести самостоятельно земледельческое хозяйство. Занятие земледелием и объединяло различные группы трудящихся казахов в одну категорию — егынши. П. Небольсин, в 40-х годах XIX века побывавший среди казахов восточной части Оренбургского ведомства, так определяет общественное положение егынши. «Под выражением «игынчи» разумеют тех киргизов, которые сеют хлеб, от своего ли лица занимаясь хлебопашеством или состоя в работников у богачей-киргизов, занимающихся земледелием». О порядке найма феодалами егынши для обработки своих пашен некоторые данные сообщает оренбургский купец Д. У. Белов, долго живший среди сыр-дарьинских казахов: Он писал: «Хозяин только дает земли, семена и скотину бедняку, который землю обрабатывает на своей пище или от хозяина получает условленное количество ячменя или проса, но количество определяют работнику на месяц не более 20-ти батманов». По-видимому, между феодалом и егынши не существовало определенной договоренности о порядке оплаты, очевидно егынши работал, ограничиваясь словесным обещанием хозяина. Эту работу егынши на землях своего феодала с полным основанием можно сравнить с кабальной формой крестьянской отработки в помещичьем имении. Разница только в том, что отработка егынши на земле своего феодала прикрывалась взаимной «помощью» — якобы феодал помогает егынши семенами, скотом, а егынши в свою очередь «помогает» своим трудом.
 
Близко к егынши по своему положению стояли джатаки (буквально — «лежащие»). За неимением скота они не могли кочевать, поэтому постоянно находились на зимовках. Характеризуя положение жатаков, И. Завалишин писал: «Джатак (бедняк) нанимается в пастухи к богатым, в батраки к казакам линейным, даже группируется целыми улусами у линейных городов, станций, селений, но все это лишь за поданный кусок хлеба».
 
Кочевать могли только сравнительно богатые люди — султаны, феодалы — бии, родовая знать, владельцы значительных стад. Об одном таком богаче передаются слова бедного жатака: «Мамеке имеет столько скота, что может кочевать». Эти слова достаточно ясно характеризуют экономическое положение жатаков.
 
Самую пауперизованную часть казахов составляли байгу-ши. Байгуши (по-казахски — байгус значит бедняк) —это обедневшая часть казахов, в поисках заработной платы уходившая к прилинейным станичным казакам. В первой половине XIX в. они составляли значительную группу. По данным Артемьева, только лишь по одному Младшему жузу они составляли около 20 тыс. душ обоего пола. Байгуши, за ничтожную плату нанимаясь к прилинейным зажиточным казакам, пасли их скот, пахали землю и справляли различные виды домашней работы. Часть байгушей работала на рыболовных промыслах. Кроме того, некоторые байгуши оставались при баях феодалах и работали в качестве домашних ремесленников.
 
О положении таких байгушей один из очевидцев писал, «В другой кибитке вы увидите, как поодаль от огня, ближе к двери, сидит, поджав ноги, на голой земле, пожилой байгуш (бедняк) и за кусок мяса тянет большой швейной суровой ниткой безобразные сапоги, прокалывая наперед кожу шилом. Изорванная джабага и засаленная тюбетейка говорят о его бедности, занимаемое в кибитке место свидетельствует о его ничтожестве. Между тем, в глубине кибитки, около нагроможденных сундуков, на бухарских одеялах покоится сам хозяин, в шелковом бешмете, в одной руке у него табачный рог, а другой он важно поглаживает бороду». О положении байгушей, нанимавшихся к станичным казакам, будет сказано в другой связи.
 
Один из казахских поэтов (Шортанбай) в следующих строфах характеризовал тяжелое положение казахских бедняков:
 
Тяжело у нас бедняку:
При зимовке он круглый год.
Роет летом бедняк арыки,
Вплоть до осени сено гребет,
День и ночь работает он
И не знает чем проживет,
Вечно голоден, гол, разут,
Нет покоя от тяжелых забот.
 
Существование феодальной повинности в форме продуктовой и отработочной ренты отражает процесс исторического складывания феодальных отношений в Казахстане. Денежная рента, которая появляется на грани разложения феодальных отношений, в Казахстане почти отсутствовала. Только царское правительство собирало с казахов кибиточный сбор деньгами, и то сборщики кибиточных денег вместо причитающихся 1р. 50 к. часто брали у казахов барана, а затем, перепродавая его на базаре, наживали значительные барыши. Этот факт свидетельствует о том, что у казахов денег в обращении было еще мало. То же самое следует сказать о сборе ясака с казахов Сибирского генерал-губернаторства.
 
Как известно, в феодальном обществе присвоение прибавочного продукта происходит на основе внеэкономического принуждения. Между тем, формы внеэкономического принуждения в казахском обществе выступали в своеобразной форме. С одной стороны, обязательность несения феодальной повинности (ушур, закят и разные подарки), определялась нормами адата, носившего императивный характер. С другой стороны, различные виды отработки, выступавшие под видом оказания «родственной помощи» и т. д., в условиях феодального общества были превращены в орудия эксплуатации широких масс казахов. По родовым традициям казахи также обязаны были их выполнять. Таким образом, патриархальные обычаи выступали как средства внеэкономического принуждения.
 
Когда отношения эксплуатации были связаны с наделением непосредственного производителя недостающими средствами производства — рабочим скотом, семенами или отдачей феодалами скота в долг обедневшим казахам — методы внеэкономического принуждения переплетались с экономическим давлением феодала на непосредственного производителя.
 
Таким образом, в отличие от земледельческих стран, в Казахстане методы внеэкономического принуждения приняли несколько иную форму. При этом было бы неправильно отрицать роль власти, опирающейся на военную силу. В регулярной поставке различных повинностей власть хана или султана имела большое значение.
 
Наряду с описанными формами феодальных повинностей, существовали и другие виды источников дохода, в которых участвовала вся феодальная верхушка — султаны, бии и родовая знать,— это разбор судебно-исковых дел.
 
Мы возьмем для иллюстрации только кун и айып, возникновение которых относится к периоду патриархально-родового строя. Не трудно видеть, как бии, султаны, ханы, участвуя в судебных разбирательствах, превращали эти старинные институты родового строя в источник своего обогащения.
 
Кун взыскивали за убитого человека взамен кровной мести В период развития феодальных отношений кун был приспособлен к феодальному строю и стал одним из средств эксплуатации казахов. Размеры куна, взыскиваемого с рядовых казахов и султанов, были разные. Например, полный кун за убийство простого казаха состоял из лучшего одногорбого верблюда, покрытого ковром, из джаулука (женский головной убор) и нескольких халатов, шубы, пояса, шаровар, сапог, оружия и лошади убийцы, или же из 1000 баранов, 40 кобыл и кула (невольника). Иногда кун заменялся 10 верблюдами. За убийство ходжи кун состоял из 3000 баранов, за убийство султанов— 7000 баранов, а кун ханский равнялся куну семи простых казахов. Это основано было на том, что хан является повелителем семи отделений или семи родов. Приведенные данные о куне достаточно ярко говорят о классовом характере неписанного закона, ограждавшего в первую очередь интересы господствующей феодальной верхушки.
 
В получении куна была заинтересована феодальная верхушка— султаны и бии. Поэтому нередко самими султанами и биями провоцировались междоусобные войны и родовые столкновения. Во время таких столкновений главным образом погибали рядовые казахи. По поводу этого один из русских публицистов — Г. Шахматов — писал: «Пронырливые киргизы умышленно заводят дела, условясь с судьями — султанами и биями,— чтобы получить без труда выгоду от сего обоюдного умысла их, отчего одни богатеют, а другие приходят в бедность и нищету» У
 
По казахскому обычаю кун считается — олжа (находка), поэтому получатель куна должен поделиться с ханом, бием, которые разбирали дело, с муллой, который будет молиться о душе убитого и, наконец, с есаулом, посланным за получением куна. Например, из 1000 баранов взыскиваемого куна, семейство убитого казаха получало от 40 до 100 баранов, в зависимости от имущественного положения убитого. Значительную часть куна получали бии, которые, по данным чиновника Лазаревского, получали 1/2 а иногда 1/3 часть иска, а затем ханы и султаны.
 
«Разбиратель дела,— пишет чиновник Биглов,— получает с виновного молодого верблюда и еще с него же взыскивается старый лучший верблюд под названием ханская часть, которая, если нет ханского поколения, то остается у претендента».
 
Взыскание куна с виновников особенно было разорительным для беднейшей части казахов. По казахским обычаям кун платили не только одни убийцы, а в уплате куна участвовали его близкие и дальние родственники. При значительном размере куна участвовали все отделения и даже целый род. Сам убийца платил до 50 баранов, одного верблюда и одну лошадь, ближайшие родственники должны были давать по 25 баранов, а дальние родственники по 2 барана и т. д. При периодически повторящихся междоусобицах и родовых столкновениях, бедняк несколько раз в году участвовал в уплате куна. О разорительном влиянии куна на хозяйство бедняков, чиновник Оренбургской Пограничной Комиссии Лазаревский, побывавший среди казахов западной части Оренбургского ведомства, писал: «Случается, бедняк променивает последнего теленка на 4—5 баранов и одного из них со слезами и плачем отдает в уплату куна, в противном случае, есаулы сами распорядятся его имуществом. Случается, при бедности отделения, с которого взыскивают кун, в уплату куна берут девок, ближайших родственниц убийцы. В ином роде, в один год, взыскивают 2, 3, 4-куна, значит на кибитку придется 2, 3, 4 барана и это должен заплатить часто бедняк, которому есть нечего, нечем детей кормить. Таких бедняков в степи и на Линии очень много, а год от году становится больше».
 
Доход феодальной верхушки — султанов, биев — этим не ограничивался. Они участвовали в получении штрафа за кражу. По казахскому обычаю, вор, изобличенный в краже скота, сначала должен вернуть краденый скот, а затем на него должен быть наложен айып — штраф, состоящий из 3-х тогузов. Во главе всякого тогуза должен стоять верблюд, или лошадь, или бык. Если во главе тогуза верблюд, то он называется «тое бастаган тогуз», т.. е. верблюдом начинающий то-гуз, а если начинается с лошади, то называется «ат бастаган тогуз», т. е. лошадью начинающий тогуз, а третий — «огуз бастаган тогуз», т. е. быком начинающий тогуз.
 
За кражу верблюда — первый тогуз — 9 верблюдов
второй тогуз — 9 лошадей третий тогуз — 9 коров
За кражу лошадей первый тогуз — 9 лошадей
второй тогуз — 9 коров третий тогуз — 9 баранов и т. д.
 
Согласно установившимся обычаям, первый тогуз начинается с краденого вида скота. Из этого штрафа в пользу хана или султана, участвовавшего в разборе, полагается ханлык, состоящий из одной лошади или верблюда по пятому году, по-казахски называемый «бесты-ат» — пятилетняя лошадь, «бесты-атан»— пятилетний верблюд. За ханлыком следует «билык», полагающийся бию за разбор судебного дела. «Билык» равнялся половине «ханлыка». Наконец, идет «жасул акы» — плата за труд есаулу, который посылался для приведения в исполнение решения бия. Кроме того, платили «даушыга жибкесер» (буквально — «перерезать веревку у виновника»). Это был символический акт, свидетельствовавший об окончании дела. После решения дела один из участников судебного разбирательства перерезывал ножом надетую на ноги вора веревку. Это было последним актом. Плата «жасаул-акы» и «даушыга жибкесер» равнялась стоимости билика. По установившимся обычаям казахов, из взыскиваемого айыпа, выражавшегося в 3 тогузах, ни истец, ни его родные ничего не получали. Весь полученный скот целиком распределялся между участниками судебного разбора. Львиную долю, конечно, получали султан, бий и есаулы, игравшие роль судебных исполнителей.
 
Суровые меры наказания за воровство сознательно поощрялись самими султанами. Тот же самый чиновник Лазаревский, когда интересовался происхождением этого обычая, получил от казахов такой ответ: «Воров в степи много, пробовали в отношении к ним различные наказания, наказывали их — не унимаются, налагали на них небольшие взыскания — не унимаются, вот султаны и определили разорять вора вконец, чтобы другой не отваживался на кражу». 
 
Казахские султаны и бии участвовали также в дележе дохода при разбирательстве исковых дел по барымте (буквально «захват»), Барымта, являющаяся также старинным родовым институтом, в условиях развивающихся феодальных отношений превратилась в разновидность феодальных междоусобиц.
 
В официальной переписке между казахами и русским правительством слово «барымта» впервые стало употребляться в 1740 году, когда ханом Младшего жуза Абулхаиром было дано согласие царскому правительству на задержание казахов, приезжавших в Оренбург, в «отомщение за грабежи и разбой».
 
Как указывает историк Оренбургского края Рычков, под барымтой в то время подразумевались «грабежи и разбой».
 
В действительности первый случай воровства, похищение женщины, угон скота, произведенные в чужих аулах, не считались барымтой. Барымтой они становились тогда, когда потерпевшие вместе со своими родственниками предпринимали ответный набег на обидчиков, а эти отвечали новым наездом и т. д. В середине XIX в., в связи с усилением барымты оренбургские власти специально занимались изучением характера этого института. Следствием такого изучения явилась специальная записка «о барымте», составленная пограничными чиновниками, в которой следующим образом характеризуется барымта: «Барымтою обозначается не первоначальный грабеж или разбой, а ряд грабежей или разбоев, последовавших за первоначальною обидою. В этом смысле принимается слово барымта областным правителем и употребляется им в своем делопроизводстве».
 
Барымта, широко использовавшаяся султанами и родовой знатью в целях личного обогащения, тяжело отражалась на хозяйстве бедняков. А самое главное, барымта раскалывала силы, усиливала межродовые войны, что тормозило создание централизованного государства. Писатель В. И. Даль (Луганский), служивший в Оренбургской Пограничной Комиссии и в 1839 году участвовавший в Хивинской экспедиции, так описывает всю пагубность барымты для казахов: «Барымта и междоусобицы, поддерживаемые еще сверх этого султанами, которые в мутной воде рыбу удят, расплодились и размножились до бесконечности. Барымта обратилась в какой-то гибельный, разорительный промысел... все роды и племена перепутались во взаимных счетах и начетах и пользуются каждым: случаем для взаимного разорения и нападения».
 
По обычаям казахов, барымтовщики не уподоблялись ворам. Если вор презирался общественностью, то барымтовщики пользовались известным уважением, участвовать в барымте было «честью» для казахов. Эта веками освященная традиция ловко использовалась султанами и биями для своего личного обогащения. Среди казахов про барымтовщиков говорят: «Он не воровал, а отбарымтовал», подразумевая, якобы, «законное» право на барымту. Из отбарымтованного скота сам барымтовщик брал очень незначительную часть, например, из 200 отбарымтованных лошадей он оставлял себе только 20—30, остальную часть распределял между султанами, биями и родственниками.
 
К феодальной знати относилась также мусульманская: знать, в лице ходжей, мулл. Ходжи, как султаны, стояли вне родовой общины и считали себя потомками первых последователей Мухаммеда.
 
Для характеристики того, как сами ходжи оценивали свое общественное положение, исключительный интерес представляет письмо ходжи Мухаммед Гали Успанова, адресованное председателю Оренбургской Пограничной Комиссии. Он был привлечен к суду как приверженец Кенесары. Вот что он писал: «Родом я ходжи, происхожу о'т потомков пророка, поэтому считаю себя из благородных, н как в здешнем тюремном замке содержатся вместе со мною люди простого звания, захваченные в воровстве, в разбоях, люди, лишенные совести, то мне обидно находиться вместе с ними, почему покорнейше прошу сделать распоряжение о переводе меня в особое отделение, где содержатся люди благородного звания, как то: султаны и бии».
 
Ходжи, как представители духовного звания, освобождались от податей и подлежали только суду султанов. Но тем не менее, по сравнению со среднеазиатскими ханствами, в Казахстане общественное положение мусульманской знати — ходжей было ничтожно. Из среды мусульманской знати выделялись лишь отдельные представители, выступавшие в роли старшин, например, в начале XIX в. ходжи Тамык Чакатаев и Шукур-Али Султанмехамметов и некоторые другие. Это объясняется, с одной стороны, тем, что ислам проник в Казахстан гораздо позже, чем в другие среднеазиатские страны, с другой стороны, кочевой образ жизни казахов не давал возможности исламу укрепиться в степи (у казахов почти не было мечетей, медресе и т. д., отсюда малочисленность мусульманских проповедников). И, наконец, сильны у казахов были пережитки языческой религии (шаманизм), отсюда широкое распространение так называемых «баксы» — истолкователей судеб.
 
О слабом влиянии ислама на казахов говорят многочисленные свидетели: по рассказам К. Губарева, у казахов «муллы и ахуны не имеют в их глазах той святости и непогрешимости, какие приписыватся этим лицам татарами».
 
Вот другое характерное свидетельство. По рассказу Дау-лыбаева в 1830 году троицкий татарин Баязит по торговым делам ездил на Тургай к казахам Аргынского рода и остался там зимовать. Однажды, когда он читал Коран, казахи просили его прекратить чтение. Он, не обращая внимания, продолжал читать, тогда казахи, со всех концов аула собравшись к нему в юрту, «забирают все книги и Коран и прямо кидают их в огонь, потом добираются уже и до самого татарина, но он видел, что дело серьезное, начал плакать и просить избавить его от смерти, говоря, что он потом не будет читать даже и молитву»
 
Все это свидетельствует о том, что ислам не успел пустить глубокие корни среди казахов, у которых были сильны пережитки шаманизма. Понятно, что в силу этого ходжи и мусульманское духовенство не пользовались у казахов тем авторитетом, какой они имели среди узбеков и других народов Средней Азии.
 
К феодальной верхушке принадлежали также тарханы. Звание тархана в XIX в. давалось русскими властями, а во Внутренней (Букеевской) орде —ханом, видным представителям феодальной знати за их особые заслуги перед государством.
 
Впервые звание тархана было пожаловано указом императрицы Елизаветы от 11 июля 1743 года батыру Джаныбеку. В 1821 году военным губернатором графом Эссеном в тарханское достоинство были возведены бий Яманчин Сегирбаев и Янгурчин Саламысов «за их усердную службу при походе с миссиею в Хиву».
 
Звание тархана могло быть наследственным или личным. В первом случае сыновья тарханов назывались также «тарханами». Например, сын упомянутого тархана Джаныбека — батыр Даут — в указе Военной Коллегии за 1759 год назван также тарханом. В рассматриваемый период тарханы особым преимуществом не пользовались, они только были освобождены от платежа налогов. О правах тарханов временный Совет по управлению Внутренней ордой писал: «Они (тарханы — Е. Б.) наравне с султанами и ходжами избавлены лишь от платежа повинностей лично, и то ежели имеют грамоты ханские, другими преимуществами не пользуются».
 
В первой половине XIX в. тарханы как социальная группа не играли существенной роли в общественно-экономической жизни казахов. Уже к середине XIX века институт тарханов стоял на грани исчезновения. С этим, очевидно, было связано ходатайство перед правительством отдельных потомков тарханов о закреплении за ними потомственного звания тархана.
 
По данным Оренбургской Пограничной Комиссии число тарханов к 60-м годам XIX в. не превышало 20 человек, в разное время утвержденных Министерством внутренних дел.
 
В 1869 году на заседании Сената специально был обсужден вопрос о тарханах. В решении Сената было констатировано, что звание тархана является исчезнувшим, одновременно было постановлено оставшихся потомков тарханов освободить от подушной подати и разрешить им во всех делах именоваться тарханами.
 
Следующей социальной категорией, игравшей видную роль в общественно-политической жизни казахов, являются батыры. Формирование института батырства как социальной категории тесно связано с возникновением военно-феодальной знати. А само происхождение термина «батыр» уходит в глубокую древность казахов.
 
Слово батыр происходит от тюркского слова «багадур» и «бакхатур». Еще на заре истории казахского народа, когда казахские степи подверглись нападению внешних врагов, из среды народа формировались специальные дружины со своими военачальниками для борьбы с внешней угрозой. Особо отличившихся в сражениях предводителей этих дружин казахи называли «батырами». Слово батыр в казахском и других тюркских языках означает «борец», «сильный», «герой», «бесстрашный», «храбрый».
 
Последующие войны казахов с калмыками как раз подтверждают это. В 1730 году во время крупнейшего сражения казахов Младшего жуза с джунгарскими завоевателями отличались своей храбростью и отвагой Букенбай, Исет и хан Абулхаир, и народ назвал их батырами. То же самое подтверждают события последующих лет. Например, Тулебая, одного из ближайших соратников Кенесары, прозвали Джеке-батыром (особо отличившийся батыр). Следовательно, батырами называли тех казахов, которые отличались своей храбростью во время крупных столкновений с внешними врагами. Через века казахский народ пронес образы батыров, сохранив их в своих устных героических былинах.
 
В более позднее время батырами стали называться всякие люди, отличавшиеся в межродовой борьбе, в барымте и т. д. Например, С. Трубин писал, что казахи своим удальством в барымте заслуживают «почетного названия батыра».
 
Казахские феодалы-баи также нередко присваивали звание батыра своим людям, отличившимся в межродовых столкновениях, в кулачных драчках. Почетное звание батыра могли получить и люди бедные, вышедшие из народных низов.
 
Так, например, в движении Кенесары Касымова, наряду с крупными представителями военной знати, принимали деятельное участие и обедневшие батыры, такие как Бухарбай-батыр из рода Аргын (Средний жуз), Агыбай-батыр из рода Шу-быртпалы (Средний жуз) и другие.
 
Однако все это не вскрывает социально-классовую принадлежность батыров и не определяет их классового лица. Было бы ошибкой, если, исходя из традиционного понимания термина «батыр», мы стали бы характеризовать батыров как надклассовую социальную категорию.
 
Прежде всего мы должны помнить, что в феодальном обществе, как бы социальные отношения не были окутаны патриархально-родовыми пережитками, ни одна социальная категория не может существовать вне классовой среды. То же самое следует сказать и о батырах. Конечно, институт батырства в своем развитии претерпел определенные изменения. Было бы неверно проводить аналогию между былинными батырами XI—XII вв. и батырами XVIII—XIX веков. Следует полагать, что батыры первоначально были военачальниками племен, родов. В связи с зарождением феодальных отношений функции военачальников стали меняться.
 
Независимо от своего происхождения, и в том случае даже, если они выходили из народных низов, они постепенно стали узурпировать права родовой знати и играть равную с ними роль в общественной жизни. Такую постепенную эволюцию общественного положения батыров можно проследить на ряде исторических примеров.
 
В первой половине XIX века Чегень-батыр — бий Аргын-ского рода и Исет Котибаров — старшина Тляу-Кабакского рода были полновластными хозяевами в подчиненных им родах. Они собирали налоги, чинили суд над своими сородичами и вступали от имени своего рода в переговоры с другими казахскими родами. Это был процесс классового становления феодалов из военной знати, характерный для раннего феодального общества.
 
Одним из крупных батыров первой половины XIX века, активно участвовавшим в восстании Кенесары, был Джоломан Тленчиев. По данным председателя Оренбургской Пограничной Комиссии генерал-майора Генса: «Джоломан имеет 800 лошадей, 2000 баранов, 50 верблюдов, и каждый брат, сын, племянник, внук имеет отдельно свою скотину, что в совокупности составляет значительное богатство. Главою сего многочисленного семейства есть Джоломан».
 
Джоломан безраздельно господствовал в роде Табын.
 
Эти примеры достаточно ярко рисуют классовое положение батыров. Процесс становления феодалов из военной знати и срастания их с родовой знатью неразрывно связан с теми изменениями в социальных отношениях казахов, которые вытекали из общего процесса феодализации казахского общества и расслоения кочевой общины. Наряду с этим, на возвышение социальной роли батыров оказали серьезное влияние войны казахов с джунгарскими, а затем со среднеазиатскими завоевателями. В процессе этих войн батыры узурпировали права родовой знати и становились ведущей фигурой в общественной жизни. Об этом казахский просветитель Чокан Ва-лиханов писал: «Батыр — лицо самое важное и знаменитое у киргизов после родоначальника султана... Это самый влиятельный человек, советы которого в народе всегда с весом».
 
В этой замечательной оценке классовой природы батыр-ства, данной Чоканом Валихановым, видно, что батыры в феодальной иерархии занимали чуть ли не второе место.
 
В этой связи интересно отметить, что для середины XIX в. очень характерным становится тот факт, что казахские баи и султаны стали одновременно носить титул батыра. Например, султан Тезек, он же Тезек-батыр, то же самое было среди батыров Кенесары. Этот факт свидетельствует об усилении социального положения батыров среди феодальной верхушки казахского общества.
 
К середине XIX в. в экономической жизни казахов видную роль стала играть новая социальная группа — «байство», тесно связанная с развитием товаро-денежных отношений. При этом следует помнить, что под термином «бай» казахи раньше подразумевали всякого богатого феодала. Отсюда слово «бай» в переводе означает «богатый». В рассматриваемый период слово «бай» приобретает другой социальный смысл. Баи стали особой общественной группой, связанной с развитием торговли и денежных ростовщических операций. Среди казахов появляется целый ряд феодалов-баев, ведущих крупнее торговые и ростовщические операции. Например, султан, правитель восточной части Младшего жуза Джантюрин, по словам П. Небольсина, состоял «пайщиком значительной торговой компании, составленной из киргизов, и имел у себя до 25 приказчиков».
 
Другой казах Кулимбаев также состоял членом торговой компании, имел до 10 приказчиков. Эти баи не только торговали, но охотно давали за проценты в кредит деньги другим. Председатель Оренбургской Пограничной Комиссии Ладыженский, составивший характеристику султана Ахмета Джантю-рина по случаю его представления к награде, писал директору Азиатского Департамента Синявину: «По его примеру (Ахмета Джантюрина —Е. Б.) в восточной части Орды нет ни одного почти киргиза, который не был бы купцом, или извозчиком, или солевозцем. Ахмет, сам занимаясь торговлей, с готовностью предлагает свои деньги, конечно, не без значительных для себя выгод, каждому киргизу, желающему заняться каким-нибудь из вышеприведенных промыслов».
 
Баи-феодалы выходили как из среды султанов, так и родовой знати, но в большинстве своем из среды знати «черной кости». Об этом говорят сохранившиеся с тех времен народные пословицы, например: «Батыр болып бай болеа патшадан неси кем?», что в переводе означает: «Если батыр вместе с тем богат, то чем он ниже хана?». Феодалы-баи начали практиковать наем работников для своего хозяйства. Если у родовой знати в качестве пастухов работали его «консы» и родовичи, под видом оказания «родственной помощи», то бай нанимал работника за определенную плату на договорных началах (словесных). По данным оренбургского чиновника д'Андре, такой работник «бахташи» получал в год до 12 баранов или одну лошадь. Кроме этого, хозяин обязывался кормить и одевать его за свой счет, а в зимнее время предоставлять жилище. Зато работник не мог уйти без разрешения своего хозяина к другому. Д'Андре писал: «Работник, подрядившись на целый год с хозяином, не может перейти к другому без согласия на это первого».
 
Переход баев-феодалов к найму работников был предвестником капиталистического найма, но еще опутанного тяжелыми нитями кабальной отработки и патриархально-родовыми пережитками. По рассказам оренбургского купца Белова, казахи нанимались к баям-феодалам сезонно. Если работника нанимали зимой, тогда срок найма устанавливался до всхода травы, т. е. до весны, в этом случае казахи называют срок найма «Коктеу»; если работник нанимался летом, то срок определялся до осенней стрижки баранов или до замерзания воды — «Кузеу» или «Муз Хату». О размерах платы работникам Белов указывает на следующие нормы: если нанимался на месяц, тогда получал годовалого барана, а если нанимался на год, то получал лошадь (бесты ат).
 
Наряду с этим феодалы-баи занимались караванной торговлей. Иногда сами феодалы-баи служили в качестве кара-ван-баши и торговали в казахской степи, но в большинстве случаев они своих верблюдов предоставляли рядовым казахам и за это получали с них известную плату. По данным Небольсина, караванной торговлей занимались казахи отделения Чу-рен, Кабак, Торткара, изредка Тлеу и Шекты из рода Алим и часть казахов отделения Тама из Семиродцев. Феодал-бай за отдачу своих верблюдов под караванную торговлю плату получал деньгами, иногда товарами.
 
Итак, социальная группа — байство,— возникшая в недрах феодального строя, была новым явлением в экономической жизни казахов. Как мы говорили, баи-феодалы были тесно связаны с товаро-денежными операциями, в первую очередь, с ростовщическими операциями. Правда, в первые годы XIX в. они еще не оказывали существенного влияния на общественный строй казахов и это понятно: устои старого способа производства оставались, в основном, неизменными. Однако, несмотря на это, развитие института байства говорило о возникновении товарного производства в Казахстане. Это особенно отчетливо видно на фоне пореформенной экономики Казахстана.
 
Уже к середине XIX в. институт байства занял прочное положение в экономической жизни казахов. Об этом говорят сохранившиеся в народе пословицы. Правда, в этих пословицах роль бая часто принижается, он по своему значению стоит ниже родовитой знати. Об этом говорит, например, такая пословица: «Хотя отец невесты и богат, но не бери дочь не родовитого». Но стали появляться другие пословицы, характеризующие растущее социальное значение баев-феодалов:
 
«Все звезды, вместе взятые, не составляют блеска месяца,— все бедняки не сравняются с одним богатым».
 
«Богатый похвалится — найдется, бедный похвалится — разорится».
 
«Хотя бы чепуху говорил, выслушивай его: он сын богатого».
 
«У богача жена умрет — постель обновится, а у бедного умрет — голова вскружится».
 
«Если ты богат, будь самодоволен, если ты беден — будь услужлив».
 
«С деревом нельзя бороться, с богатым нельзя ссориться».
 
«Лучше быть рабом богатого, чем сыном бедного».
 
«Дело богача — приказывать, дело бедняка — трудиться».
 
«Масло хорошо, хотя бы не приходилось есть его; богатый человек хорош, хотя бы он тебе не дал ничего». Казахи говорят «Пайданы бай алар» (богатые берут и богатую добычу).
 
Феодальная эксплуатация, прикрывавшаяся патриархально-родовыми пережитками в соединении с кабальной формой гнета баев-роствщиков, привела к пауперизации значительной части трудящихся масс казахов.
 
Существование байгушей, егынши, джатаков и бактачей свидетельствует о резкой социальной дифференциации внутри казахского общества, еще больше усилившееся в связи с активной колониальной экспансией царизма в Казахстане.
 
К категории зависимых людей относились также рабы — кулы. В рассматриваемый период рабы в общественно-экономической жизни казахов не играли существенной роли. К этому времени рабы как социальная группа стояли на грани своего исчезновения. Рабы приобретались, главным образом, на войне. В XVIII веке казахские ханы вели длительные войны с калмыками, ойротами, башкирами и захваченных на войне военнопленных обращали в рабов. В середине XVIII века, в связи с восстанием Батырши, сами царские власти разрешили казахским ханам, султанам обратить в рабов семьи башкир, бежавших в Казахскую степь. В Высочайшей грамоте 5 сентября 1755 года на имя хана Нурали, султанов, старшин объявлялось, что им жалуются жены, дети, скот и все имущество беглых башкир. «Это был,— говорит Крафт,— первый законодательный акт признания в широких размерах рабства в Киргизской степи и им кочевники не замедлили воспользоваться в полной мере».
 
Среди захватываемых в плен людей были не только башкиры, калмыки, персияне, но и русские. Кроме захвата на войне, кулы приобретались казахами путем купли на рынках.
 
На вопрос: как приобретались рабы, бии Акмолинского приказа, во главе с Тезеком Джанжигитовым, в 1830 году дали такой ответ: «Кулы у киргизов приобретались покупкою и пленением от калмыков, закаменных и черных киргизов с правом наследственного владения, продажи, отдачи в уплату калыма за невест и в подарок другому, и невольники сии не имеют права по своей воле отходить от своего владельца. Приобретение же кулов из киргизов не допускается из уважения к своей нации».
 
О покупке рабов говорится в пословице: «Не рожденные — не сыновья, не купленные — не рабы»; «Если не купишь — не будет раба».
 
Рабы не пользовались никакими правами. Их могли наказывать или убивать, за это владельцы не несли ответственности. Рабов ставили как приз на конских состязаниях (байга), при заключении брака казах приобретал себе раба или рабыню в калым за жену. Кроме того, в качестве «куна» за убитого человека ответчик давал вместе со скотом раба или рабыню. О бесправном положении рабов свидетельствуют материалы обычного права казахов.
 
1. «Раб — вещь; господин его имеет над ним право жизни и смерти».
 
2. «Имущество раба принадлежит его господину».
 
3. «Раб не имеет права жениться, а рабыня — выйти замуж без позволения своего господина».
 
4. «Раб не имеет права жаловаться, если с ним жестоко поступает его господин».
 
5. «Господин имеет право раба своего продать, заложить, отдать в рабство».
 
Общественное положение рабов отражено также в пословицах: «Толпа рабов не может быть начальством, а куча песчинок— камнем», «Хотя раб и на аргамака сядет, но все-таки за ним останется кличка раба; хотя бы сын надел и простой халат, но за ним остается название сына».
 
Труд рабов (кулов) в основном использовался в домашнем хозяйстве. Рабыни работали у крупных феодалов в качестве прислужниц. В меньшей мере рабы использовались для пастьбы хозяйского скота и т. д.
 
Несмотря на наличие рабов, Казахстан не прошел стадию рабовладельческой формации. В то же время, поскольку основным источником приобретения рабов был военный захват, этот источник не мог создать институту рабства прочную социальную базу. Рабство носило у казахов домашний характер. Это было обусловлено существованием экстенсивного пастбищно-скотоводческого хозяйства и сохранением патриархально-родового быта. Под видом «родственной помощи» султаны, бии обеспечивали себя даровым трудом своих сородичей— консы, байгушей, жатаков и т. д. Поэтому труд рабов в хозяйстве феодалов не мог играть ведущую роль.
 
На судьбу рабства в Казахстане оказало существенное влияние присоединение к России. Поворотным пунктом в отношении русского правительства к рабству в казахской степи было издание Устава о Сибирских киргизах 22 июля 1822 года. § 276 Устава гласил: «Невольники, до 22 июля 1822 года находящиеся у киргизов, остаются при их владетелях с правом продажи, передачи и наследственного владения, но с того времени строго запрещено вновь приобретать в неволю природных киргизов». Этот акт, положивший начало ликвидации рабства в Казахстане, несомненно явился прогрессивным шагом.
 
Вполне понятно, что и после издания Устава о Сибирских киргизах, казахские феодалы разными путями продолжали захватывать на пограничной Линии пленных и сбывать их на рынках Хивы и Бухары. Но это были единичные случаи. После издания Устава 1822 года значение рабства начинает быстро падать.
 
Уже к середине XIX в. у казахов осталось мало рабов. Об этом говорит следующая таблица, составленная нами на основании материалов Ф. Зобнина (данные относятся только к Среднему жузу):
 
 
Борясь с остатками рабства в казахской степи, генерал-губернатор Западной Сибири в 1859 году взял подписку от султанов и почетных казахов с обязательством предоставить свободу всем рабам, находившимся у них.
 
С. Болотов, посетивший в 60-х годах сыр-дарьинских казахов, писал: «Рабовладельчества у киргизов нет и от прежних времен не сохранилось о том преданий».
 
По данным Н. Крафта, специально занимавшегося исследованием института рабства в Казахстане, окончательное прекращение рабства относится к 1875 году.
 
В дальнейшем потомки рабов, породнившись с казахами, частью приобрели себе свободу и стали равноправными членами общества, частью превратились в тюленгутов.
 
К началу XIX века тюленгуты относились к числу феодально зависимых людей. Слово тюленгут не казахское, оно заимствовано от алтайских калмыков — «теленгет». Развитие института тюленгутства было связано с процессом феодализации казахского общества. В первой половине XIX века институт тюленгутства не только получил широкое распространение, но и его содержание по сравнению с XVIII в. заметно изменилось. В XVIII в. тюленгуты являлись по преимуществу военными слугами хана и султанов. Нередко они выполняли и ответственные дипломатические поручения. Развитие тюлен-гутизма было в то время тесно связано с политической организацией казахского ханства. Изменения в социальном положении тюленгутов в XIX в. были связаны с упадком казахской государственности. Ее возрождение в отдельные моменты XIX в, сопровождалось и восстановлением прежней роли тюленгутов.
 
Изучение положения тюленгутов в казахском обществе XIX в. мы начнем с вопроса: из каких социальных групп вырастал институт тюленгутства. Имеющиеся данные позволяют говорить о двух путях возникновения тюленгутства. Во-первых, тюленгуты образовались из бывших потомков рабов. К сожалению, трудно проследить процесс превращения раба в тюленгута. Согласно обычному праву казахов «рабы могут выкупаться на волю, по желанию своих господ, заплатив, по их требованию, определенное ими количество денег, скота или другого какого-либо имущества». Кроме того, дети, рожденные от брака свободного казаха с рабыней, делались свободными.
 
Таким образом, согласно обычному праву казахов, часть рабов могла получить свободу. Эти рабы, становясь полноценными членами общества, могли стать тюленгутами.
 
Сам факт образования тюленгутов из бывших потомков рабов не вызывает никакого сомнения. Поручик генерального штаба Герн, в 1845 году посетивший ставку Кенесары, писал: «Скопище султана Кенесары Касымова состоит из собственных его тюленгутов до 1000 кибиток, которые достались ему от Аблай-хана, и большая часть калмыцкого происхождения». Аналогичное указание имеется в других источниках. Хан Внутренней Букеевской Орды Джангер, например, писал: «Тюленгуты суть потомки людей, исстари обращенных в рабство и исключительно предназначенных в услужение белой кости».
 
И, наконец, во время произведенной властями переписи скота у казахов Буранаймановской волости, у султанов Джусун и Колап Клычевых оказалось-8 юрт тюленгутов, состоящих из калмыков и каракалпаков.
 
То же самое обнаружено во время переписи, произведенной в Аталык-Матаевской волости. В этой волости только лишь у одного султана было 14 юрт тюленгутов-туркменцев.
 
Приведенные данные достаточно ясно говорят о том, что тюленгутами становились потомки рабов.
 
Во-вторых, в тюленгутов превращались свободные казахи. В рассматриваемый период участились случаи поступления свободного казаха в качестве тюленгута к султанам и родовым феодалам. В связи с этим возникает вопрос, почему свободные казахи шли к султанам и крупным феодалам в качестве тюленгутов.
 
Это было связано с тем, что с распадом кочевой общины и усилением процесса феодализации общины не могли по-прежнему охранять имущество и скот своих членов от барымты и междоусобицы, в результате чего часть казахов совершенно разорялась и вынуждена была итти к султанам из-за тяжелых материальных условий.
 
В 1833 году по указанию начальника Омской области било произведено обследование окружным стряпчим Скориным положения тюленгутов. На вопрос, что заставляло казахов итти тюленгутами к султанам, известный бий Среднего жуза Чабатай Сагалов дал ответ: «Во-первых, по неимению скотоводства бедные киргизы прибегают к достаточным и остаются у них из-за одного пропитания даже навсегда со своим потомством... Во-вторых, имеющие скотоводство киргизы, желая обезопасить стада и быть под покровительством, остаются при покровителе... В-третьих, во избежание какого-либо взыскания правильного или неправильного, киргизы укрываются под покровительство султана или другого влиятельного киргиза».
 
Аналогичный ответ был получен от казахских биев во время записей обычного права казахов Оренбургского края. В представленных материалах о казахских обычаях сказано, что тюленгуты «искали в прежнее время защиту у каждого ордынского властелина. От беспрерывных в то время междоусобий бывало, что целые семьи являлись к султанам, прося покровительства и средств к существованию... Нередко цель сделаться тюленгутом хана или султана была — скрыться от законного какого-либо преследования».
 
Какие отношения складывались между тюленгутами и султанами? Было бы неправильно, применительно к первой половине XIX века, утверждать, что тюленгуты были крепостными. По поводу этого интересное указание дает материал опроса бия Базаева, который показал: «Тюленгуты имеют право отходить по своему произволу к другому владельцу или иметь отдельную, ни от кого не зависимую кочевку. Если же на отход от владельца встретятся со стороны его препятствия (расчеты имущественного характера), тогда тюленгуты отходят от него со всем приобретенным скотом, по суду, произведенному биями по киргизским обычаям».
 
В то же время тюленгуты были собственниками скота и другого имущества. Гораздо сложнее проследить отношение тюленгутов к земле. Известно лишь, что тюленгуты были людьми, окончательно порвавшими связь с общиной. Поступая под покровительство султанов, тюленгуты могли кочевать только на землях своих владельцев. Тюленгут Кисыков в своем показании заявил: «Зимовка находится в песках Яш-Кош, на земле султана Даулеткарея Шигаева». Таким образом, из отношения к материальным условиям производства складывалось феодально зависимое положение тюленгутов.
 
Труд тюленгутов мало использовался в хозяйстве феодалов. Тюленгуты служили главным образом в качестве дружинников, личных телохранителей своего хозяина. Кроме того, тюленгут обязан был участвовать во всех походах своего хозяина, предпринимаемых с целью барымты и угона скота. В материалах опроса биев Тыналы-Карпыковской волости об обязанностях тюленгутов, сказано: «Тюленгуты обязаны охранять султана и его собственность, сопутствовать ему в поездках, служить для посылок и проч. В древние времена тюленгуты были исполнителями казней».
 
Однако обязанности тюленгутов этим не ограничивались. Тюленгуты посылались для сбора закята, а также с ответственными поручениями от имени владельцев в другие роды. Во Внутренней орде из среды тюленгутов назначались управители родов — старшины. Так ханом Внутренней Орды Джангиром был назначен старшиной тюленгут Чуна Идельбаев.
 
Можно безошибочно утверждать, что большинство тюленгутов состояли из разорившихся казахов. Для подтверждения этого приведем некоторые факты. Следующая таблица, составленная нами на основании материалов переписи, произведенной в Джуватай-Буранаймановской волости, наглядно показывает имущественное состояние тюленгутов по сравнению с султанами, в зависимости от которых они находились.
 
 
Для полноты картины приведем еще некоторые данные. По переписи скота Есенгул-Садыировской волости, у султана Ичак Джебаева было 452 лошади, 21 единица рогатого скота, 419 баранов, тогда как у его 7 семейств тюленгутов было 11 лошадей, 21 голова рогатого скота, 35 баранов1.
 
Из приведенных Зобниным многочисленных приказаний старшины явствует, что тюленгуты, становясь под покровительство султанов, отказывались от тамги своего рода и принимали султанскую тамгу. Это символизировало их личную зависимость от султанов. Султаны, в свою очередь, должны были охранять интересы своего тюленгута. Бий Аягузского приказа Чобинтай Сагелов на опросе показал: «В случае, если у от-ветчика-тюленгута недостает на расплату с кем-либо скота, то султаны и прочие тюленгуты уплачивают из собственного имущества»2. Это обстоятельство также ставило тюленгута в положение феодально зависимого.
 
В материалах записи обычного права казахов, произведенной в 1840 году, о правах тюленгутов сказано, что тюленгуты, «образовав отдельные аулы пришельцев из разных родов и отделений, кочуют постоянно вместе с султанами, не отличаются, впрочем, ничем от простого киргизца, кроме одного — права клеймить скот свой султанским тавром... Судятся биями и другими наравне с прочими ордынцами»
 
Если в XVIII в. тюленгутов могли иметь только потомки белой кости — султаны, то в рассматриваемый период султаны постепенно начали терять свое исключительное право на владение тюленгутами. Теперь тюленгутов могли иметь и представители родовой злати —■ бии и старшины. У известного бия Ходжи Караул Бабаджанова было 200 кибиток тюленгутов. После его смерти, его тюленгуты подали прошение в Оренбургскую Пограничную Комиссию об освобождении их от налогов. Вот что писал об этом Небольсин: «В числе 200 киби-/ ток пристали к Ходже Караулу Бабаджанову и пользуясь) званием тюленгутов наравне с таковыми хана Нурали и султана Карабая, были совершенно отделены от киргизов других родов... Вследствие этого они просят избавить их от взноса закята и сугума»2. Все это, с одной стороны, свидетельствует . о сближении тюринцев и знати «черной кости», с другой стороны, говорит о слиянии тюленгутов с общей массой казахов. В связи с переходом султанов на царскую службу отпала необходимость в дружинах. Теперь султаны стремились закрепить за собой тюленгутов как своих крепостных слуг. Но это не легко удавалось султанам. По существу этим надо объяснить отход тюленгутов от султанов и образование в составе казахского общества особых тюленгутских родов.
 
Небольсин в своем исследовании казахских родов Младшего жуза выделяет особый Тюленгутский род. «Род Тюленгутов,— пишет он,— прежде составлявших когорту, двор и прислугу ханов и султанов, образовался в последствии времени»3. В дальнейшем, вплоть до 60-х годов XIX в. шла борьба за превращение тюленгутов в крепостных султанов и биев.
 
Итак, в рассматриваемый период казахское общество распадалось на два противоположных класса — с одной стороны, на феодальную знать —султанов, биев, феодалов-баев,военную знать — батыров; с другой стороны — на казахские трудящиеся массы, в том числе наиболее обездоленных из них: байгушей, егынши, жатаков и бактачей.
 
Итак, нами разобран процесс разложения кочевой общины и сложившиеся на этой основе поземельные отношения казахов, а также показаны различные виды феодальных повинностей, взимавшихся султанами и родовой знатью с кочевых казахских общин, и прослежено влияние патриархально-родового быта на формы эксплуатации казахов. При этом указано, что сохранявшееся общинное землевладение придавало производственным отношениям казахов патриархально-феодальный характер.
 
Кроме того, кочевой аул как мелкая единица продолжал состоять из кровно родственных людей. Это обстоятельство также придавало феодальным отношениям казахов патриархально-родовой характер. Если экономическое развитие казахского общества шло по линии разложения казахской общины и развития феодальных отношений, то патриархально-родовой быт все еще крепко держался в области идеологии, быта и в организации общественной жизни казахов.
 
0 существовании патриархально-родовых пережитков свидетельствуют сохранившиеся поговорки и пословицы:1
 
«Лучше быть пастухом в своем роде, нежели ханом в чужом народе».
 
«Только глупец может забыть, где он родился».
 
«Не ходи на охоту с человеком из чужого рода: под боком он помешает тебе выстрелить».
 
«Кто не знает имен своих семи предков, тот отступник».
 
«Лучше, чтобы победил на скачках жеребенок твоего аула, чем конь чужого аула».
 
«Собака не забудет места, где она наелась; муж — где он родился».
 
«Кто сходится, не становится еще родным, кто родной, тот не может стать чужим».
 
Существование патриархально-родового быта внутри рода выражалось в сохранении авторитета родового старшины — аксакала. Раньше аксакалами звали людей преклонных лет, к ним часто обращались за советами, как к людям, имеющим богатый жизненный опыт. В первой половине XIX в. первоначальный смысл «аксакал» теряется. Теперь независимо от возраста аксакалами звали всякого человека, наделенного властью. Например, аксакалами именовались султаны-правители и ага-султаны.
 
В области правовых отношений пережитки патриархальнородового быта выражались в приниженной роли женщины. Согласно нормам обычного права казахов женщины не имели права наследовать имущество своего мужа. Обычай гласил:
 
«Женщина владеет только собой и за себя одну отвечает».
 
 Кроме того, женщина не могла участвовать в общественной жизни казахов. Женщина не привлекалась даже в качестве свидетеля во время судебных разбирательств. Если женщины обращались с жалобой к бию, то претензию их считали незаконной и не подлежащей разбору. Женщина не пользовалась равными с мужчиной правами. Об этом говорит размер куна, взыскиваемого при убийстве женщины.
 
В области семейных отношений сохранение патриархально-родового быта у казахов выразилось в господстве главы семьи над детьми. «Власть родителей на детей не ограничена, она простирается даже на жизнь детей». За оскорбление или неповиновение отцу, сын сначала подвергался телесному наказанию, а при повторении подобного поступка, он изгонялся из дому без предоставления приюта. В случае, если отец один не мог наказать своего сына, он «...созывал родственников и все сообща наказывают непокорного». При этом характерным является то, что сын не мог жаловаться на отца. «Жалобы детей на родителей весьма мало уважительны и если оказались весьма важными, то в большей части оканчиваются увещеваниями судей». Господство отца над детьми распространялось на имущественные отношения. Если сын выделялся в отдельную семью, отец мог не наделять его скотом. Сын не мог претендовать на имущество и скот отца.
 
Пережитки патриархально-родовых отношений сохранились и в области религии. Как мы уже отмечали, наряду с исламом, у казахов еще сильны были пережитки шаманизма, поклонение природным стихиям. В первой половине XIX в. без преувеличения можно сказать, что среди казахов большей популярностью пользовались «баксы», нежели официальные проповедники ислама — муллы.
 
Патриархально-родовой быт у казахов сохранялся в родовых поминках. Поминание делалось три раза в году, а именно: по прошествии от смерти семи дней, сорока дней и одного года. На поминание съезжались все ближайшие родственники умершего человека. Если умерший был знатным человеком, тогда на его поминки приезжали представители целого рода.
 
И, наконец, о сохранении патриархально-родового быта у казахов свидетельствует существование родового урана.
 
«Уран» — условный пароль, девиз, собирающий родовичей во время войны, барымты, байги (скачки) и т.д. Ураном рода служило обычно имя его общего родоначальника, например, Албан. У султанов, ходжей, как и каждого рода казахов, существовали свои ураны. Казахи говорят: «Архар Уранды «торе», «Алла Уранды Коджа» и «Алаш Уранды казах».
 
Надо отметить, что уран оказался самым живучим из пережитков патриархально-родового быта казахов. По поводу этого чиновник Оренбургской Пограничной Комиссии Л. Баллюзек писал: «Ни один из существующих обычаев не свят для киргизов, как уран, с неимоверной быстротою собирающий всех родовичей и даже против друзей, приятелей и сватьев их в другом роде. Как заслышал киргиз призыв родного ему урана, он забывает всякие личности». В условиях развивающихся феодальных отношений родовой уран, став орудием междоусобных феодальных войн, играл реакционную роль в общественной жизни казахов.
 
Патриархально-родовой быт сохранился также в организации общественной жизни казахов. Принцип родового старшинства в первой половине XIX в. еще имел силу. Порядок родового старшинства соблюдался при делении добычи, при перекочевках и, наконец, при вхождении в юрту и занятии места. Самое почетное место «тёр» предоставлялось представителям самого старшего рода. Например, род Джалаир считался в Большом жузе самым старшим. При дележе добычи, во время больших угощений и т. д. сначала спрашивали, есть ли старшие из родов Джалаир? Казахи говорят: «Нокта агасы жалайыр бар ма?» Такой же порядок существовал в Младшем жузе, где самым старшим считался Алимулинский род. По своему богатству и влиянию этот род отличался от остальных родов. По поводу Алимулинского рода полковник генерального штаба Бларемберг писал: «В киргизских народных сеймах алимулинцы первые подают голос, первые делают определение, и принятие его старшим родом дает полную власть к общему согласию и исполнению. Предложенное же младшим жузом не обязывает к исполнению алимулинцев».
 
И в области общественных отношений и в области быта вся жизнь казаха была пропитана патриархально-родовыми пережитками. Все это мешало трудящимся казахам осознать свои классовые интересы. Патриархально-родовые отношения создавали у казахов ложное представление о классовой «солидарности» всех казахов. Поэтому не случайно в сохранении патриархально-родового быта была заинтересована родовая знать, являющаяся носителем родовых традиций.
 
Патриархально-родовой быт у казахов оказался живучим не только в области общественных отношений, идеологии и быта, но и в организации политической жизни. Он серьезным образом тормозил консолидацию казахов в единую государственность-существование барымты, родового урана постоянно усиливало межродовую вражду и неизменно воспитывало у родовой знати ненависть к централизованной власти. Поэтому не случайно в период восстания Кенесары Касымова отдельные казахские роды, во главе со своими родоначальниками, являлись носителями сепаратистских тенденций. Как правило, крупная родовая знать отказывалась поддерживать организацию единой государственной власти.
 
Патриархально-феодальный строй и сохранение пережитков родового быта в экономической, социальной и культурной жизни казахского общества определяло его общую отсталость и явилось сильнейшим тормозом на пути его дальнейшего развития. 

<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>