Революция и биография Мухтара Ауэзова

Акын, аул, аэд, домбра, юрта —слова, воскрешающие воспоминания, подобные восточным цветам; слова, внушающие тихие и умеренные песни в бескрайней степи, воскрешающие древние легенды, пересказывающиеся из поколения в поколение и хранящиеся, подобно сокровищам, которые невозможно отнять.
 
Всем ведь известно, кому они принадлежат. Слова чабанов, искусных наездников, детей, узкие глаза которых с первых лет жизни привыкли различать все тайные особенности степи, кажущейся иноземцу окаменелой и монотонной. Слова, произнесенные устами старых мудрецов, полных бодрости еще на пороге, а то и за порогом своего столетия.

 

Слова, дошедшие до нас от подножья «небесных» Тянь-Шаньских гор; слова, вызывающие воспоминания о местах, по которым когда-то проносились быстрые кони Чингис-хана; слова, вызывающие в памяти Казахстан и город со сказочным названием Алма-Ата. Слова, которые воскрешают в памяти почтенного акына Джамбула Джабаева — нашего современника и вместе с тем как будто явившегося из легенды, продолжившего легенду, начатую Абаем. Слова, дошедшие до нас в эти годы, слова, которые нам уже не чужды, которые приближают нас к Казахстану с его огромными просторами, почти вдвое превосходящими всю Западную Европу...
 
Я не был знаком с акынами, не ходил по аулам и даже звуков домбры не слыхал. И все же кратковременная встреча с одним из наиболее известных сынов Казахстана — Мухтаром Ауэзовым — оставила во мне впечатление, будто я уже видел и слышал все это. Этим я обязан ему, создателю многих легенд, одна из которых об Абае — поэте-просветителе, основоположнике казахской письменной литературы, которая звучит ныне на 25 языках земного шара и вот уж несколько лет известна нашему читателю.
 
С Ауэзовым я разговаривал одним августовским утром накануне его поездки в Хиросиму (в составе советской делегации) в связи с годовщиной жертв первого атомного взрыва. Подготовка к поездке задержала его в тот час в номере гостиницы «Москва».
 
Мне повезло и не пришлось начать с длительного введения... Было достаточно произнести название нашей страны. Румыния была Ауэзову достаточно хорошо известна. Сосед из Казахстана, знающий наш язык, изложил в нескольких фразах отдельные страницы румынского издания «Абая». Кроме того, Ауэзов знал о приготовлениях в Алма-Ате в связи с предстоящей декадой румынской культуры. Да и многое другое он тоже опил.
 
Я попросил его рассказать о своей жизни, зная уже от московских Литераторов, что она «очень интересна» и «знаменательна», тем более, что «Абай» — первое произведение Ауэзова, напечатанное на румынском языке, было издано — по достойной сожаления ошибке — без всякого введения и без какого бы то ни было хотя бы коротенького биографического очерка. Возможность познакомиться сейчас, в 1957 г., с казахским писателем оказалась весьма кстати для меня.
 
В жизни Ауэзова 1957 год был трижды юбилейным : 60 лет со дня рождения, 40 лет литературной деятельности и 25 лет педагогической деятельности в Казахском университете.
 
Вот что мне рассказал писатель присущим ему спокойным, воскрешающим воспоминания тоном, на русском языке, в котором легко улавливались особенности произношения его родной речи:
 
— Моя биография, если ретроспективно оглядеть прожитые мною 60 лет, кажется мне чем-то особенно характерной. За свою жизнь я вместе со своим народом пережил сразу три исторические формации: феода-
 
лизм, капитализм и социализм.
 
Детские годы мои прошли в казахском ауле. Здесь люди занимались скотоводством и вели кочевой образ жизни. Это специфический образ жизни, присущий населению наших бескрайних степей и азиатских гор. Мужчины всю жизнь перегоняли табуны лошадей, стада верблюдов, коров, баранов и коз в поисках воды и травы. Беспрерывное странствование... Характерной для моей родной степи была жизнь большими племенами, по азиатскому обычаю. Семья была полигамной. Мои сестры еще сызмала были проданы в обмен на верблюдов. Таким образом, муж покупал себе будущую жену. Были еще и другие обычаи, странные и страшные: своими глазами я видел, как в виде компенсации за убийство мужчины платили сто верблюдов, а за убийство женщины — 50.
 
Все, даже жизнь, оценивалось верблюдами... Подобные картины заполняли мои детские годы. Учился я в мусульманской школе, которая называлась медресе, и с приятным трепетом думал о том, что стану церковным лицом — муллой, как это у нас называют (священник и одновременно учитель религии). В то время это было моей мечтой. Период феодализма...
 
— Мой дядя, который учился вместе со мной, под влиянием революции 1905 года покинул медресе и пошел в русскую школу. В нашем ауле это было расценено как подвиг! И это в действительности было так. Побуждаемый и направляемый им, я тоже попал в русскую школу. Таким образом, когда наступил 1917 год, я заканчивал семинарию... Теперь уж моя мечта была другой: стать сельским учителем. Учебу в семинарии я продолжил на берегу Иртыша, в Семипалатинске, там, где был в ссылке Достоевский. В те годы я познакомился с произведениями русской и европейской литературы. Мне стали близкими Гомер, Шекспир, Виктор Гюго.
 
Моей мечтой, как я уже сказал, было стать учителем. Но революция дала мне возможность мечтать о большем. В 1922 г. я поступил в Ташкентский университет, а через год — в Ленинградский университет, который окончил по специальности филолога. Затем я прошел аспирантуру в Ташкенте. Таким образом, новые послереволюционные условия, условия советской жизни, помогли мне стать образованным человеком, человеком умственного труда. В мою жизнь вошел социализм.
 
Я заметил, слушая рассказ Ауэзова, что те, кто говорил мне об «очень интересной» и «знаменательной» жизни были действительно правы. Само простое его изложение достаточно скупо, но столь красочно, что раскрыло для меня многообразие... жизни Казахстана, который благодаря революции- совершил великий скачок от азиатского феодализма, с его кажущейся инертностью и вечностью, к социализму. Тракторы в степи! Тракторы, троллейбусы и самолеты в стране верблюдов! Студенты-казахи, изучающие точное произношение французского языка с помощью магнитофонной записи! Не говоря уже о революции в сознании людей: здесь ведь надо было сдвинуть историю с очень «отдаленных мест»: от медресе, от полигамии... Огромный, неизведанный и захватывающий жизненный материал для писателя!
 
— Мне известно, что в этом году исполняется сорок лот Вашей деятельности на литературном поприще. Каковы были Ваши первые шаги? К каким темам Вы обратились?
 
Смотрю в узкие, темные глаза Ауэзова, улавливаю спокойный и нежный взор, столь подходящий его высокому лбу мудреца...
 
— Да, я начал писать в 1917 г. К этому году восходят мои первые попытки... Это была пьеса, написанная под воздействием казахской феодальной действительности. Это была повесть о любви, о Енлик и Кебек — казахских Ромео и Джульетте. Тут семьи Монтекки и Капулетти — казахские племена. Енлик и Кебек принадлежат враждующим племенам. С течением времени я пять раз переделывал эту пьесу, и она сейчас идет на сцене академического театра драмы в Алма-Ате.
 
И опять вспоминаю необычную биографию Мухтара Ауэзова.
 
— А Вы никогда не использовали весь тот материал, который Вам был предоставлен собственной Вашей жизнью, прожитой в трех социальных формациях?
 
— В настоящее время я работаю над пьесой, в центре которой будет человек моего возраста и моей формации. Будет она называться «Фантазия». Я ее готовлю к сорокалетнему юбилею, поскольку это событие имеет и символическое значение.
 
— Символическое, если учесть, что Вы начали писать в 1917 году?
 
— Нет,— улыбается Ауэзов,— символическое для более широких планов. В пьесе олицетворяется сама история. Она прослеживается через жизнь главного героя Беделя Бегеновича — в настоящее время профессора истории. Каждый акт будет посвящен одной из трех социальных формаций, о которых я Вам говорил. Так, в первом акте Бедель будет показан при феодализме в роли муллы, в следующем — герой живет уже при капиталистическом строе, он сельский учитель (примерно до 45-летнего возраста). Конфликт уже иной: иными являются внешние условия, иное окружение, но характер остается тот же.
 
Какова судьба человека при разных социальных строях? В последнем, третьем акте, состоящем из трех картин, будет рассказано о жизни Беделя — советского профессора. Не только Бедель, но и другие ведущие персонажи встречаются в течение всех трех актов (жена, дочь, друзья, а также враги его). Если можно так выразиться, пьеса будет произведением символического реализма. Отсюда и ее название: «Фантазия».
 
— «Фантазия» больше по построению, по замыслу, который имеется в основе всех трех актов, ибо в остальном пьеса имеет непосредственно автобиографический характер?
 
— Каким-то образом, это, безусловно, так. Речь здесь идет о моем собственном жизненном пути. Но он очень схож, например, с жизненным путем президента Академии наук Казахстана, члена Президиума АН СССР, академика Каныша Сатпаева. Мы с ним ровесники. Тот же жизненный путь через все три строя, пройденный моей Родиной, был у многих казахов-интеллигентов. Пьеса показывает, кем был казах до Октябрьской революции и кем он стал, благодаря ей, скольким он обязан этой великой революции.
 
— Что Вас привело к формулировке «символический реализм» ?
 
— Вопрос вполне оправданный,— подхватывает Ауэзов, желая тем самым исключить возможность какого бы то ни было смущения.— Я, кстати, хотел уточнить основную вещь: я пишу эту пьесу не ради того, чтобы «нарисовать» — как говорят — внешние условия жизни при разных строях. Меня занимает освещение внутреннего процесса, становления (утверждения) человеческой личности в различных условиях. Потому-то я и избрал эту форму символического реализма, который кажется мне подходящим для той темы и который исключает опасность «иллюстративизма». Этой пьесой я хочу одновременно показать широкие возможности развития человеческой личности, которые представлены новыми условиями социалистической эпохи. Это философская основа моей пьесы. Во имя этой идеи я ее и пишу.
 
После знакомства с Мухтаром Ауэзовым мне врезалась в память его особая способность воссоздать в простом гостиничном номере в центре Москвы атмосферу Казахстана. Акын, аул, аэд... все это мне было столь близким, и как сильно я «видел» и «слышал» эти далекие, родные для Ауэзова края!
 
Вот почему, когда я вышел из комнаты писателя, то чувствовал себя так, как будто покинул сам Казахстан, покинул алма-атинский дом автора «Абая»...
 
Отто Браун (Германсная Демократическая Республика)

 

 

загрузка...