Главная   »   Казахская литература(хрестоматия) за 6 класс (1999 год)   »   ПРИТОК ВТОРОЙ. НАРТАЙ И ЕРТАЙ


 ПРИТОК ВТОРОЙ. НАРТАЙ И ЕРТАЙ

 

 

Все, что происходило с ним теперь, у Нартая рождало сомнения. Он ничему не верил. Не верил, и при этом все-таки надеялся...
 
Человек по имени Тлеубай, который назвался его отцом, то вел Нартая за руку, то, несмотря на явное недовольство мальчика, подхватывал и сажал к себе на плечо. Пока они таким образом дошли до аула, расположенного за гребнем холма, он успел рассказать многое. По его словам, он не знал до сих пор, где находится его пропавший сын. Разве иначе он бы не отыскал Нартая раньше? Но все кончилось хорошо, сынок сам к нему вернулся. И он, отец, едва не заплакал от радости, когда увидел своего Нартая...
 
А как же борода? У отца Нартая не было бороды, одни усы… Правильно, одни усы. То есть сначала были одни усы, а уже потом выросла и борода. Ведь как всегда случается? Сначала — ничего, ни бороды, ни усов, потом пробиваются усы, а после них — борода. Верно? Если Нартай захочет, они сейчас придут домой, и он сбреет бороду — тогда станет ясно, что перед Нартаем — его куке...*
 
— Мой куке был молодым...
 
Вот как, молодым? Так ведь он тоже был молодым, да вот постарел, пока жил в этом ауле. Много работал, вот и постарел. А главное — от горя постарел. Это ведь большое горе — потерять единственного сыночка!.. Но теперь он отыскался, его сынок. И он помолодеет. Снова помолодеет...
 
Нартай поверил, не смог не поверить таким убедительным доводам. И ему внезапно захотелось заплакать. Он потянулся, обхватил руками Тлеубая за шею… Но в ноздри Нартая ударил острый и едкий запах пота. Он отстранился, только дал поцеловать себя в лоб. Борода и усы приятно покалывали, щекотали щеку. Но Нартай улыбнулся даже. Вдруг ему вспомнился Ертай. И как он плакал. Как они вместе плакали. Как младший брат не хотел расставаться с ним и крепко обнял его, вцепился обеими ручонками… А потом — как он сам бежал за ним, за своим братом, которого уносил на плече незнакомый человек с закрученными кверху черными усами и деревянной ногой. И Ертай колотился у того в руках и все голоса заглушал неистовым ревом...
 
Потом кто-то схватил его самого и отдал этому бородатому...
 
— Ертай — мой братик,— сказал он.
 
— Правильно, айналайын,— ответил бородатый. По его лицу бежали слезы.
 
— Ертай маленький, без меня его другие мальчишки поймают и отлупят.
 
— Нет,— сказал бородатый,— никто его не станет бить...
 
— Почему ты Ертая тоже не взял?..
 
— У него нашелся свой отец...
 
Снова Нартая охватили сомнения.
 
— Он мой родной братик,— сказал Нартай,— и у нас один отец.— Он уже не плакал.
 
— Что же теперь делать?— сказал бородатый.— Ты сам видел, я хотел его взять. А мне вот не дали. Еще хорошо, что тебя со мной отпустили. Могли не пустить...— Нартай промолчал.— И на этом спасибо,— сказал бородатый.— Что бы я делал, если бы тебя другому отдали, а?..
 
"И правда,— подумал Нартай.— Что, если бы кто-то другой меня унес. Хорошо, что куке… Что этот бородатый чей-то куке… взял меня..."
 
— Ну вот, мы к себе в аул пришли, домой,— сказал бородатый.
 
Оказалось, аул — это всего-навсего юрта на краю длинного оврага. Перед юртой пощипывает травку тонконогий жеребенок на привязи, неподалеку пасется бурый теленок и несколько белошерстных ягнят и козлят. В точности как в книжке на картинке. "Мо-о-о!.. Ме-е-е!..” Но ни теленок, ни ягнята с козлятами не захотели ответить Нартаю: "Мо-о-о!” Ме-е-е!..." Даже головы не повернули ему навстречу. Зато из юрты вышла женщина. Тоже немолодая. Что-то белое покрывало сверху ее голову, захватывая плечи и спину. Как у той старухи, которую Нар-4 тай видел недавно. Тогда он Спросил, что это за странный платок. "Кимешек-шаршы,— сказала та.— Кимешек-шар-шы..." Женщина в кимешек-шаршы, заслоняясь ладонью от солнца, постояла немного у входа, пригляделась и двинулась к ним. Не знает, не видел он раньше этой женщины… Да и она его — тоже. "Господи, да он мусульманин!"— сказала она. И потом: "Да еще и казах, светик мой!” Схватила Нартая в охапку, к груди прижала и — в слезы. Плачет и приговаривает, будто песню поет: "Единственный ты мой, единственный!.." "Это кто же единственный?"— подумал Нартай. Все лицо у него стало мокрым от ее слез. Даже подбородок, даже на шее стало мокро. И в рот слезы попали. Соленые, горькие… Нартай сплюнул.
 
Бородатый поднял Нартая на руки и прошел в юрту. Женщина принесла высокий кувшин с изогнутым носиком и полила бородатому. Все трое помылись. Потом посередине юрты поставили круглый приземистый стол, женщина, позвякивая посудой, принялась готовить чай.
 
— Почему аже плакала? Кто ее единственный?— улучив момент, спросил Нартай шепотом.
 
— Это про тебя. Она радуется, что ты нашелся.
 
Нартай не понял:
 
— Аже — кто? Наша родственница?
 
— Да,— сказал бородатый,— она твоя мама.
 
— Моя мать умерла,— сказал Нартай.
 
— Нет, она живая,— возразил бородатый.— Кто умер, тот по земле не ходит. А она — ходит, она живая, ты ведь сам видишь. Она живая?
 
— Живая...
 
— Ну вот, это… это твоя мама.
 
— Она живая… Она не моя мать! Моя — умерла. Я видел, как ее зарыли,— сказал Нартай.
 
— Понимаешь, она, оказывается, тогда не умерла,— подумав, объяснил бородатый.— Я ее сам откопал. И с тех пор она живая. Погляди сам. Если бы она была мертвая, разве она ходила бы по земле?
 
Это правда. Неживой, то есть мертвый, лежит и не двигается. И мать его лежала и не двигалась. Он не забыл… Хотя две зимы прошло с той поры.
 
— Ты сам спроси, если хочешь, живая ли она,— сказал бородатый.
 
— Апа, ты живая?— спросил Нартай.
 
— Что он говорит?
 
— Спрашивает, живая ли ты.
 
— Живая, светик мой, живая. Здоровье у меня еще хорошее, благодарение богу. Ешь иримшик, айналайын. И сметанку, сметанку бери...
 
— Ты больше не умрешь?
 
— Не умру, жеребеночек мой, не умру. Ты теперь со мной, чего же мне умирать? Не умру.
 
Нартай задумался — верить или не верить?
 
— Пшенички у нас нет, айналайын. Ну, теперь-то уж твой отец ее найдет и домой принесет. Пускай только урожай уберут и зерно на хирман ссыплют. Все у нас будет… Ешь, айналайын, курт ешь.
 
  — Но Нартай не притронулся ни к иримшику, ни к курту. И окажись на столе хлеб, он бы и его не коснулся.
 
— Ты когда из Алма-Аты приехала?— спросил он вдруг.
 
— Ойбай, светик мой, какая Алма-Ата?.. Я и Нарына, до которого рукой подать, еще не видела...
 
— Не говори чепухи,— оборвал жену Тлеубай.
 
— Ты не моя мать,— сказал Нартай.— Ты — живая. И старая. А моя мать была молодая. Она умерла. Она там, в Алма-Ате, на горе лежит. Ее туда отнесли и в могилу закопали.
 
Не дождавшись конца чаепития, бородатый встал и ушел. Нартай тоже поднялся со своего места. Аже попыталась обнять его, но мальчик рванулся из ее рук и вышел из юрты.
 
Вместе с аже он вернулся в юрту. И осмотрел все внутри, внимательно, ничего не упуская. Огонь разводили здесь прямо посредине, а дым выходил в круглое отверстие наверху. "Шанырак"— назвала его аже. И Нартай повторял за нею, прислушиваясь к звукам незнакомых слов: шанырак, уык, кереге… В Алма-Ате ничего этого не было. И юрты не было. И такого вот большого сундука, украшенного резной жестью. И деревянной кровати с выгнутым изголовьем. И еще одного сундука, черного, с разрисованной крышкой и боками, который называется кебеже… Здесь все по-другому. И совсем не видно книг. Как же так? Ни одной книги?.. В сундуке, на самом дне, есть одна книга, сказала аже. Очень старая книга — Коран… Он и взглянуть на нее не захотел, на эту книгу. Подумаешь, одна-единственная, да и то старая. Не две, не три, не сто — одна… Нет, это не его дом — другой? И люди тут другие.
 
Чужие...
 
Бородатый вернулся с работы вечером, усталый, но не было с ним ни бумаг, ни ручки с блестящим перышком. И книгу свою — одну-единственную — не вынул он из сундука, не стал читать. И назавтра тоже не вспомнил о ней. Только-только рассветет — он уже отправляется на работу, а приходит, когда на дворе сгущаются сумерки. Он обнимает Нартая, целует в лоб, в шею, и пахнет от него пылью, зерном, горячим степным ветром… Он добрый, думает Нартай, он хороший… чужой куке.
 
Раз он хотел взять Нартая с собою на. хирман и еще кое-куда заглянуть, но аже не пустила. Вдруг пить На-ртаю захочется? Или спать?.. Он ведь маленький, пускай лучше к дому привыкает. Да Нартаю и самому никуда не хотелось. Ему бы в одиночестве подумать, вспомнить все в точности.
 
Он не понимал, чем занимается день-деньской отец у себя в комнате, один, запершись и, наверное, ничуть не скучая. И до сих пор это непонятно Нартаю… Но как-то, когда отец исчез, он улучил момент и пробрался в его кабинет. Вот здесь-то и увидел он — книги, книги, книги, от пола до потолка, и все под стеклом. И все такие красивые… Впрочем, взять в руки хоть одну, подержать, полистать он так и не решился. Даже те, что валялись на полу, поверх ворсистого красного ковра, он только по переплету погладил. И к бумагам, разбросанным на столе, на полу, не притронулся. Только посмотрел, убедился, что картинок нет, одна писанина. Строчки густые, а буковки мел-кие-мелкие...
 
Потом они переехали на другую квартиру. Ертай уже подрос. Начал говорить. И мог уже бороться с Нартаем… Крепенький, только глупыш. А может, просто помладше Нартая… Лицом он похож на отца, говорила мать. Ертай похож лицом, а Нартай — умом. На отца… И она тоже была на отца похожа. Такая же хорошая. Только плохо — она умерла. Если бы ее не задавила машина, она б не умерла. Глупая машина. Злая машина. Глупая машина и на прямой улице прямо ездить не умеет. Злая машина всегда на хороших людей наезжает. В этом ауле нет машин. Лошади есть, и телеги есть, а машин нет. Правда, телега тоже может задавить человека. Или откуда-то, из леса, напри-мер, выедет машина — и задавит Ертая… Глупыша Ертая, единственного братика.
 
Плохо спалось этой ночью Нартаю, тревожные сны мучили его, и он просыпался в испуге, лежал, не смыкая глаз, в немой, враждебной темноте. А утром, наскоро позавтракав, отправился в аул, не сказав толком аже, куда и зачем уходит. Он запомнил слова Рашита и без особого труда отыскал юрту, в которой жил Ертай. И младший брат, едва завидев Нартая издали, кинулся к нему и обнял, повис у него на шее...
 
Он был одет во все новое — на нем была белая рубашка и кумачовые шаровары с голубой полоской вдоль штанин. Только сандалии на ногах остались старые. Он вцепился обеими руками в Нартая, ухватил за пояс и потащил к юрте. У входа лежал черный пес — он прогнал собаку, запустивши в нее куском кизяка. И, подталкивая брата в спину, заставил перешагнуть порог.
 
— Это моя мать,— сказал Ертай, указав на моложавую женщину в поношенной шали. Она сидела возле кровати на тулаке — подстилке из козьей шкуры — и крутила веретено.— Ала, это мой сталший блат Налтай.
 
Женщина неприветливо взглянула на Нартая, нахмурилась и продолжала крутить веретено.
 
— Отец на лаботе,— сказал Ертай,— Он блигадил. Он сильный.
 
И тут же объявил, что у него две камчи. Одну он взял с собой, уходя на работу, вторая висела на стене. Треххвостая, с вырезанной из таволги рукоятью, перевитой тускло поблескивающей медной проволокой… Ертай хотел показать камчу брату, но женщина, которую он назвал "апа", не позволила снять ее со стены. Тогда Ертай начал раскладывать перед братом свои собственные богатства. Десяток асыков… непригодная для игры коровья бабка-левша — сампай… Резиновая свистулька — не то кошка, не то собака, выцветшая, не сохранившая и следов ярких красок, которыми когда-то была разрисована… И еще — осколок зеленого стеклышка, чтоб смотреть на солнце, и смастеренные из сухой дощечки вилы — целых две штуки, и грабельки на четыре зуба...
 
— Апа, дай нам баулсаков,— попросил Ертай, закончив свой показ.
 
Женщина безмолвно отодвинула веретено в сторону, нагнулась, запустила руку под кровать и, пошарив там, достала баурсак. Так же молча она вложила его в ладонь Ертаю. Тот повертел баурсак так и сяк, помедлил, соображая, как ему быть. И протянул угощенье брату:
 
— На, ешь. У нас их много.
 
Нартай не взял:
 
— Ты сам ешь, я не хочу.
 
Ертай снова помедлил, подумал, но сам есть не стал, а сказал:
 
— Апа, дай еще баулсак.
 
Только теперь женщина заговорила.
 
— Сначала съешь тот, что у тебя,— суровым голосом произнесла она.— А то, как вчера, собака унесет.
 
Ертай запихнул в рот лоснящийся жиром колобок. И стал жевать — торопливо, проталкивая в горло не дожеванные куски. Поперхнулся. По щеке у него скатилась слезинка.
 
— Апа, еще...
 
Но женщина как бы не слышала. Лицо у нее было серое, недоброе, она сидела к братьям вполоборота и резкими движениями крутила веретено.
 
— Апа...
 
— Дурак!..— не выдержал Нартай.— Твоя мать умерла! Это чужая!
 
— Эй, ты чего несешь?— Женщина выхватила из погасшего очага железную кочергу.— Ты чего несешь, обездоленный?..
 
Нартай вскочил на ноги, но не побежал, а даже будто нарочно замедляя шаги, дошел до порога, потом обернулся и присовокупил к своим прежним словам:
 
— У нас у обоих — одна мать. Она умерла. Она лежит в Алма-Ате, на горе.
 
Женщина замахнулась кочергой, но не ударила.
 
— Убирайся! Пропади с моих глаз!— закричала она хрипло.— Попробуй только еще раз прийти!..
 
Нартай взглянул на Ертая, вконец растерявшегося, с застывшей на щеке круглой слезинкой, потом повернулся и пошел прочь. Его не испугала женщина с кочергой. Он, казалось, даже и пса как-то не заметил, хотя тот за порогом юрты подался было к нему, рыча и скаля желтые зубы… Нартай не спеша поднялся к седловине между сопками, постоял, обернулся назад. Он различил фигурку брата в дверном проеме — такую далекую, маленькую, сиротливую… И больше уже не сдерживал себя. Он пустился бежать по склону вниз. И бежал до самого своего дома. И до самого дома плакал.
 
* * *
 
Наступило время учебы. Ребята постарше по-прежнему работали на хирмане, а малышей, первоклассников и второклассников, увезли на центральную усадьбу колхоза. Тлеубай тоже отдал Нартая в школу, не послушав жены, которой хотелось, чтобы мальчик хотя бы год прожил с ними, привык к новой семье… "Восемь лет,— думал Тлеубай.— Незачем отставать от сверстников..." Он устроил Нартая в доме одного из своих дальних родичей. И подбросил им — про запас, для сына— полбурдюка масла, полмешка курта и иримшика. Пообещал, кроме того, поближе к зиме барашка да пуд талкана — муки из жареной пшеницы, а там и еще чего-нибудь. Хозяева остались довольны.
 
Колхозный центр находился от хирмана неподалеку, в каких-то десяти километрах. Тлеубай, выкроив немного свободного времени, седлал кобылицу и ехал проведать сына. Случалось это чаще всего под вечер; он целовал полусонного Нартая, оставлял хозяевам килограмм-полтора муки и отправлялся в обратный путь. Выходные же дни Нартай обычно проводил дома. В субботу после работы Тлеубай ехал в центр, усаживал мальчика к себе в седло и вез домой, а в понедельник, еще не рассеются предрассветные потемки, отвозил обратно. Этот воскресный день всегда казался Нартаю слишком коротким — день, который он проводил среди близких ему людей, согреваясь теплом их простодушной ласки, отъедаясь вдоволь… Но закончились работы на хирмане, и Тлеубай, взяв с собой отару овец, перебрался на зимовку в предгорья. Теперь он уже не мог приезжать так часто за Нартаем. Порой они не виделись месяцами. Только зимой, в каникулы, он взял к себе мальчика на все десять дней; в дороге их застиг буран, они едва добрались до зимовки. А в марте, когда началась весенняя суматоха, бураны сменяла ростепель, дороги развезло, а к тому же наступил сезон окота,—он так и не сумел привезти Нартая домой на каникулярную неделю. Встретились они только после того, как закончился учебный год, в степи зазеленело, и люди перебрались в низины, туда, где по берегам рек раскинулись привольные луга и пастбища.
 
Тогда же Нартай сумел наконец увидеть своего брата Ертая.
 
Всю зиму тосковал он по нему, тем более что встретиться им так и не случилось. Даже на январских каникулах — Ертай жил на другой зимовке, далеко. Но его видел школьник, двумя годами старше Нартая, гостивший оба раза у своих родителей. Дом его был рядом с домом Ертая, и он рассказывал, в какой шубе из белой овцы щеголяет Ертай и какой малахай на голове у него — из мягкого, шелковистого каракуля… А какой он стал шустряга, какой озорун!.. И до чего радовался подарку Нартая — фигуркам лошади, козла и барана, которые тот нарисовал, а потом вырезал из газеты! Обрадовался и сам передал старшему брату подарок — два баурсака… В мартовские каникулы Нартай послал ему с тем же мальчиком новый рисунок — витязя на коне. Нартай нарисовал его на большом листе белой бумаги синим карандашом, получилось очень красиво. А Ертай в ответ снова передал ему баурсак, правда, надкушенный сбоку. Нартай долгое время не притрагивался к этим баурсакам, даже когда очень хотелось есть. Он их спрятал на самом дне портфеля, сшитого из светлого войлока, и вынимал, если особенно скучно ему становилось и одиноко и томила тоска… Наконец однажды, ближе к лету, он достал их после уроков и съел. Баурсаки затвердели, сделались как камень, он порядком помучился, пока разгрыз.
 
… Брат, оказывается, сберег все его рисунки — сложил в несколько раз и хранил в кармане. При встрече он тут же их вытащил, развернул, но там уже ничего не разобрать было, карандаш стерся, бумага на сгибах надорвалась, обвисла клочьями.
 
Ертай почти не вырос в вышину, но коренастенькое тело его стало как-то крупней и грудь — шире, а большой головой на короткой шее он походил на задорно-упрямого бычка. На брата он был мало похож — лицо широкое, круглое, с пухлыми щеками и приплюснутым носом. Нартай был стройней, красивей, хотя ему и в голову не приходило сравнивать себя с младшим братишкой...
 
А каким он стал драчуном, каким задирой! Ни одного аульного мальчишки мимо своего дома не пропустит. В этого камнем кинет, на того собаку натравит… Впрочем, в присутствии Нартая он стихал и как бы сам себя стеснялся. Но Нартай и близко к его дому не подходил — встречались они на улице, когда играли. Брат постоянно вступался за младшего, защищал от ребят, затаивших на Ертая зуб и поджидавших момента для мести. А Ертай и сам никого не боялся, готовый схватиться с теми, кто был намного старше. И спуску не давал. Случалось и ему быть битым, а вместе с ним перепадало и Нартаю. Но признать поражение, пойти на попятный? Где там!.. Он хватал все, что попадет под руку: палка — так палку, камень — так камень. И не знал жалости в драке. Хоть мал, да удал — все его побаивались. Даже те, кто мог с ним справиться, предпочитали держаться от Ертая подальше.
 
Осенью он тоже отправился в школу. И, по словам учителя, оказался таким же смышленым, как брат. Нартай, впрочем, не сомневался и раньше, что так будет. Разве малыш, еще не умея толком говорить, не любил вычерчивать на бумаге разные закорючки? Не заглядывался на книги в отцовском кабинете?.. Он умный, Ертай, и станет еще умнее — как отец. Он будет лучше всех учиться в первом классе. И во втором, и в третьем, и в пятом… Он похож на отца, очень похож. И тоже будет много читать. Они оба будут много читать — и Ертай и Нартай. Особенно Ертай. Ни у кого нет такого славного братишки, как Ертай… Ни у кого!
 
* * *
 
Весной закончилась война.
 
Как люди радовались! Просто пьяные ходили от счастья. И лица у всех были улыбчивые, просветлевшие — даже у самых сморщенных и хмурых стариков. То в одном доме, то в другом собирались гости на весенний той в честь долгожданной победы...
 
Следом за другими вернулся домой и старший брат Рашита. Сын баскармы. Хотя было известно, что он погиб в позапрошлом году: почта принесла извещение. Так что и Рашит, и отец Рашита — баскарма, и весь аул считали его погибшим. А он вдруг приехал. Правда, руки одной нет, и ноги одной нет, и на уцелевшей руке нет ладони с пятью пальцами. Но все-таки живой. Все-таки голова цела. И одна нога цела. И еще полруки. Рот, нос, глаза — все на своем месте. Жив! Привезла его светловолосая русская женщина, ее все называли — сестра. Глаза у нее были голубые, лицо доброе… Она привезла старшего брата Рашита и, не задерживаясь долго, уехала.
 
Баскарма устроил той, на него собрался весь аул. А точнее, съехались люди со всего колхоза—и с центральной усадьбы, и с отдаленных ферм. И Нартай был на этом тое. И Ертай.
 
Старший брат Рашита многое рассказывал: и как его ранили — тоже, и как врачи у него из головы осколок вынимали, хоть и небольшой, но вполне достаточный, чтобы жизни лишиться. Долго вынимали, но все-таки вынули, вот он и остался живым. Только не таким, каким был раньше, когда на фронт уходил… Ну, да ведь сколько из тех, с кем он уходил, и совсем не вернулось… Его, старшего брата Рашита, сына баскармы, слушали — не дышали. Многие плакали, многие радовались. Кто сочувствовал ему всей душой — не мог удержаться от слез. Кто надеялся, что и его сын так вот из мертвых может воскреснуть,— эти радовались. И не отходили от старшего брата Рашита особенно получившие в свое время "черную бумагу"— похоронку. Расспрашивали: не видел.ли он того-то?.. А где такой-то?.. Не видел. Не знает.
 
То же самое сказал он и о сыновьях Вердена, то есть о двух старших братьях Ертая… Знал Нартай, что эти братья Ертая никогда не станут братьями ему самому. А его старший брат, воротись он домой, не будет братом Ертаю. Потому что Тлеубай и Берден им не настоящие отцы. Да ещё и в ссоре друг с другом. Настоящие братья, по крови,— это они, Нартай и Ертай. У них была одна мать, только она умерла… И один отец. Только его нет… Нет… Не можетбыть...
 
Он долго не решался, и бросало его то в жар, то в холод, пока наконец он спросил:
 
— А моего куке вы не видели?
 
— Твоего куке?..— переспросил старший брат Рашита.— А он кто — твой куке?
 
— Наш с Ертаем.,.
 
— Кто-кто?..— повторил старший брат Рашита, растерянно озираясь по сторонам.
 
Он ждал ответа, подсказки, но все молчали, опустив глаза.
 
— Чей это сын?
 
— Тлеубая сын,— отозвался кто-то,— Иэ детдома он...
 
На заговорившего цикнули, тот прикусил язык.
 
— Это младший сын Тлеубая-аги,— стал объяснять один из присутствующих.— Зовут его Нартай. Тлеке упал с лошади, ногу сломал, вот и послал на той сына вместо себя, с тобой поздороваться, честь воздать твоему возвращению...
 
—Э-э-э...— задумчиво протянул старший брат Рашита.— Вот оно что… Младший сын Тлеке, значит… Моего Рашита товарищ, значит… Подойди ко мне, айналайын, поцелую тебя.
 
Нартай не подошел. Испугался болтавшейся ниже плеча культи. Но его все же подхватили под мышки, приподняли, посадили перед старшим братом Рашита. И тот поцеловал Нартая в щеку. Холодными как лед, бескровными губами. И локтем, а вернее — концом культи погладил по голове.
 
Странное дело — мягкая оказалась культя. Мягкая-премягкая, а вовсе не такая, как Нартай ожидал.
 
— Был он жигит — настоящий жигит! — услышал Нартай.— Замечательный был жигит!.. Поначалу мы вместе служили, помню — на военных маневрах… Потом разделили нас. Я пошел в кавалерию, он стал снайпером, вот так… У нас ребята все просились — или в кавалерию, или в снайперы. На коне привычнее, чем пешком, так мы думали. Где это видано — пешими с врагом сражаться… Снайперы погибали тоже, но все-таки… Нас гибло куда больше. Что уж там кони, кавалерия — на такой-то войне… Куке твой, говоришь? Он был меткий стрелок, никогда промаху не давал, вот так… Его во фронтовой газете хвалили, я сам читал! Ну, а потом… Да ты не плачь, айналайын… Жив он… Может, и жив… Откуда мне в точности знать, чудачок? На фронте, знаешь, сколько людей было? Тысячи, миллионы, как я мог за всеми углядеть?.. Вот я и говорю: может, и живой. Ходит себе, может, где-нибудь, землю топчет, домой собирается… А там, смотришь, и приедет… Я тоже вот приехал… Приехать-то приехал, только сам… вроде подпиленного дерева… Разве это жизнь? Еще не известно, кто кому завидовать должен на моем-то месте: мертвый живому или живой мертвому...
 
Старшему брату Рашита не дали дальше говорить — перебили, зашумели, стали успокаивать, иные даже сердились, укоряли за глупые последние слова, иные же плакали отвернувшись, не в сйлах унять слез… Посыпались и у Нартая по лицу слезинки, посыпались мелким частым горошком, и он, не глядя ни на кого, выскочил опрометью из переполненной юрты.
 
Но были рождены эти слезы не горем, а радостью.
 
Вместе служили, сказал он, вместе были на военных маневрах… Может, и жив, сказал он. Жив. И домой собирается. Только не едет — нельзя, значит, не время еще, не всех сразу из армии отпускают… А отпустят — тогда и приедет. Скорее бы...
 
И Нартай стал дожидаться возвращения отца. С зари до зари, случалось, бродил по сопке, сидел на вершине — караулил большак, ведущий в районный центр.
 
Но проходит и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и послепослепослезавтра— не приезжает отец. Проходит еще неделя, еще месяц — нет его, и почта тоже не приносит о нем никаких вестей. Наступает осень. Дни мелькают за днями — короткие, хмурые, моросят дожди, а его все нет. Снегом покрылась земля, стекла на школьных окнах изукрасили зимние морозы, а его нет и нет… И не будет, понял Нартай. Напрасно его ждать. Он не приедет. Сюда не приедет. Как же он сюда приедет, если ему неизвестно, что дети его— здесь?
 
Нартай рассказал о своей догадке Ертаю. Хоть и маленький, но уже не дурачок, не глупыш, каким был когда-то. Уже больше восьми — лучший ученик второго класса… Все понимает!
 
— Наверное, наш куке вернулся,— сказал Нартай.— Наверное, наш куке в Алма-Ате. А где мы с тобой — не знает… Помнишь, какая была у него комната — кабинет? А сколько было там книг — помнишь? Наверное, он и сейчас там, у себя в комнате, где столько книг. Он там, а мы здесь… Мы должны к нему поехать. Сами. Дом я найду,— сказал Нартай.— Большой дом, трехэтажный. И рядом — фонтан. Знаешь, что такое фонтан? Не знаешь, глупыш?.. Это такой ручеек, только вода из него течет прямо в небо. Понимаешь?.. Да, там и деревья, много деревьев, и все огромные, высоченныёе, как ты играл под ними — помнишь?.. Не помнишь?.. Ну, не важно. Лишь бы добраться до Алма-Аты, а там я все найду. Только бы добраться...
 
И оба собирали, копили потихоньку — баурсаки, курт, иримшик… И не оставалось ничего такого, что могло бы теперь их задержать.
 
Как и сговорились, оба встали еще затемно, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза… Правда, в последний момент Ертай вдруг заколебался. Жалко ему было навсегда расставаться с теми, кого уже привык он здесь называть матерью и отцом… А что ему мог сказать на это Нартай? Ведь и для него было горько покинуть добрых людей, которым был он вместо не то сына, не то внука...
 
— В Алма-Ату приедем — письмо пришлем,— сказал он брату.— И летом сюда вернемся — в каникулы. А пока сделаем, как решили.
 
Когда братья выходили из аула, было тепло, безветренно, улежавшийся наст весело поскрипывал под ногами, придавая бодрость. Но затем внезапно похолодало, в воздухе закружились крупные хлопья. Нартай шагал впереди; ветер ударял ему в лицо, залеплял глаза снегом… Он заслонялся рукавицей от ветра, оглядываясь, и поджидал, пока его нагонит приотставший Ертай. У того пар валил изо рта и ноздрёй, щеки были красные-красные, а брови белые, мохнатые...
 
— Давай вернемся,— сказал Нартай.— Еще заблудимся.
 
— Не заблудимся,— Ертай поглубже на лоб надвинул шапку.— Пойдем по дороге — и не заблудимся.
 
— Давай вернемся,— повторил Нартай.
 
— Все равно на уроки опоздали… Что учителю скажем?
 
— Давай вернемся,— уговаривал Нартай.— Смотри, как метет… Не дойдем, замерзнем!
 
— Не замерзнем,— упрямо твердил Ертай.— Тут скоро молочная ферма, до нее дойдем...
 
 — Не дойдем.
 
— До аула теперь дальше, чем до фермы.
 
— Нам ветер в спину дуть будет, подгонять… Давай вернемся...
 
— Ты сам,— сказал Ертай,— сам возвращайся… А я пошел. Ты и апу видел, и куке видел, а я никого не видел. Я тоже хочу увидеть. Я сам найду дом, про который ты рассказывал.
 
Он отбросил руку Нартая, который пытался удержать его, и, весь облепленный снегом, двинулся вперед по дороге. Нартай постоял немного, растерянно озираясь по сторонам. Что было делать?.. Он последовал за братом.
 
* * *
 
Их отыскали только на девятые сутки — после того, как утих буран. Видимо, первым упал Нартай. По одну руку от него лежал малахай, по другую — валенок. Шуба на груди была расстегнута. Похоже, когда его совсем доконал мороз, он стал сбрасывать с себя одежду и раскидывать куда попало. В конце концов он упал и растянулся во всю длину, подогнув под себя обутую в валенок ногу. Ертай застыл рядом с ним, стоя на коленях и глядя в небо. Руки его, обнимавшие непокрытую голову брата, примерзли к ней намертво.
 
Наверное, дети потеряли направление и сбились с пути, когда пытались укрыться от бурана в защищенной от ветра лощине. До молочной фермы им оставалось одолеть каких-нибудь триста метров.
 
 
<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>