Смотрите описание софит файнбер тут.
Главная   »   Казахская литература(хрестоматия) за 6 класс (1999 год)   »   ГОРЬКИЙ ЗАПАХ ПОЛЫНИ (в сокращении)


 ГОРЬКИЙ ЗАПАХ ПОЛЫНИ

(в сокращении)

 

 

1
 
 
Мое далекое, позабытое детство...
 
И все-таки я отлично помню этого мальчика в ссохшейся шубейке песочного цвета, худенького и хромого. Иногда закроешь глаза и видишь точно наяву: по аулу мчится буйная ватага мальчишек, а позади всех бежит он, волоча больную ногу и стараясь не отстать. И все же отстает, и я опять слышу его голос: “Эй вы, да подождите же! Пойдемте со мной, у меня есть сказка. Вот увидите, она интереснее вчерашней!..”
 
Весной сорок второго года у Аяна умерла мать, и он остался вдвоем с бабушкой, отца его призвали в армию еще в начале войны. И бабушка привезла Аяна в наш аул в надежде на помощь своих дальних родичей.
 
Мы играли в войну на единственной проезжей улице, бросали “гранаты”—пыль, завернутую в бумагу, когда он впервые вышел из дома. Прохожие, старики и старухи, ворчали: “Вот она, детская глупость: мало им одной войны, они свою затеяли. Будто нет других игр. Ну и пострелята!” День выдался безветренный, и пыль долго висела в воздухе, застилая солнце, а мы с криком “ура!” нападали на своего “противника” и, отдавшись игре, никого и ничего не замечали. И только наш командир Садык неожиданно остановился на границе, где кончалась завеса пыли, и спросил:
 
— Эй, а ты кто такой? Откуда взялся?
 
Тут уж бросили игру все ребята — так необычен был этот вопрос для нашего аула, где все знают друг дружку с раннего детства. Мы обернулись и увидели незнакомого мальчика в белой безрукавке и коротких штанишках. Он выглядел не по-здешнему, особенно поразил нас его черный жесткий чуб, спускающийся на лоб.
 
Новенький мальчик в нашем ауле — слишком выдающееся событие, поэтому мы мигом забыли про игру и окружили Аяна. Каждый норовил протолкнуться поближе и хорошенько разглядеть новичка. Для нас, аульных детей, Аян в этот момент был и театром, и цирком.
 
— Слышь, кто он, а?
 
— А откуда он, ты не знаешь?— спрашивали мы друг у дружки, пихаясь локтями и жадно рассматривая Аяна с головы до пят так беспеременно, точно он был неодушевленным предметом.
 
А он в свою очередь глазел на наш растерзанный вид, и во взгляде его сквозило недоумение. Хороши мы были тогда, грязные, точно поросята. Штаны и рубахи под слоем пыли потеряли свой первозданный цвет и висели клочьями, словно только что побывали в зубах у своры собак.
 
Его одежда не отличалась ни новизной, ни качеством, но чистенький и опрятный облик Аяна поражал, как царская роскошь.
 
— Гляньте на него, такой сопляк, а уже отпустил чуб,—высказался первым Есикбай, плохо скрывая зависть.
 
Нам было не смешно, но все же мы рассмеялись, стараясь поддержать своего товарища перед чужаком. Смех получился фальшивый, как будто нас вынуждали, Аян густо покраснел и промолчал.
 
— А я знаю, кто он!— громко произнес Садык.— Вы приехали вчера вечером, верно?— обратился он к новичку. И у вас еще была темно-серая корова. Правильно я говорю?
 
— Правильно, —кивнул серьезно мальчик.—Только она не совсем темная. Ты видел ее вечером, а днем она гораздо светлее, и еще у нас есть теленок.— И мне почудилось, будто по его губам скользнула усмешка.
 
А Садык продолжал свое:
 
— Как тебя звать?
 
— Аян.
 
Кое-кто из ребят зашевелил губами, стараясь запомнить его имя.
 
—Пойдем с нами, будем дружить,—предложил Садык и, не дожидаясь согласия, ухватил Аяна за руку и потянул за собой.
 
Новичок взглянул на его грязные исцарапанные пальцы и осторожно высвободил руку. Ну, подумал я, и начнется сейчас. Вряд ли стерпит Садык такое оскорбление.
 
— Ребята, где у вас можно купаться? Жарко, так и печет,— сказал Аян, не дав Садыку обидеться.
 
— Ну, у нас имеется такое местечко, вода — во!— ответил за всех наш простодушный Садык.— Хочешь, сходим сейчас?
 
— Хочу!— кивнул Аян.
 
Садык повел приезжего к заводи, всячески расписывая по дороге ее достоинства. А мы повалили следом. Ребята крутились перед Аяном, каждый старался вставить свое словечко и тем самым возвыситься в глазах диковинного мальчика. Но хозяином положения был Садык.
 
— Знаешь, сколько могу просидеть под водой? Пока ты сосчитаешь до шестидесяти, — упоенно врал и в эту минуту верил сам себе наш честнейший Садык.
 
— А у меня тоже есть белая рубашка, между прочим. Только она лежит в большом сундуке. Не велит надевать мама. Вот, говорит, подрастешь — и носи на здоровье, — сказал Касым-царапка.
 
Это прозвище он получил за то, что в драке всегда лез ногтями в лицо. Ревел в три ручья и в то же время так и норовил вцепиться в глаза. Поэтому многие ребята старались не связываться с Касымом-царапкой. И только Есик-бай не боялся его длинных и грязных когтей.
 
Сейчас Есикбай ревниво брел в стороне. Он был самым сильным драчуном, жилистый и длиннорукий, и поэтому некоторые мальчишки то и дело лебезили перед ним. А теперь его будто и не было — все внимание ребята отдали чистюле-новичку. Вот отчего Есикбай шел в гордом одиночестве и брюзжал презрительно себе под нос.
 
— А ну-ка иди сюда, Царапка!— рявкнул Есикбай, едва Касым закрыл рот.
 
Касым приблизился с опаской, на всякий случай его пальцы скрючились, точно когти беркута.
 
— А может, в твоем сундуке и золота полным-полно? Но-но, спрячь свои когти, кошка. А голову подставь, вот так.— И Есикбай звонко щелкнул Царапку по голове.
 
Голова Царапки зазвенела, словно спелый арбуз. А Есикбай щелкал еще и еще, вкладывая все свое умение и силу. Касым заплакал от злости и бросился на обидчика. Но Есикбай опередил его и ударил по носу.
 
Касым зажал нос ладонью и поплелся назад, в аул, ссутулившись и вздрагивая. А Есикбай посмотрел Аяну в глаза многозначительно, как бы говоря, учти на будущее, у меня разговор короткий.
 
Аян, в свою очередь, обвел нас вопросительным взглядом: мол, что же это у вас творится? Но никто не хотел связываться с Есикбаем, и мы отвели глаза. К тому же коварный Касым не пользовался нашим расположением.
 
— Ты, конечно, сильный, но за что так его?—спросил Аян Есикбая, покачав головой.
 
Есикбай саркастически фыркнул и опять отошел в сторону. На большее он пока не решался. Сегодня Аян и для него был чем-то необычным.
 
В тот день мы купались, загорали и снова купались, до вечера играли у заводи и так свыклись с Аяном, будто он жил в нашем ауле со дня рождения.
 
Словом, в первые же дни Аян завоевал всеобщую симпатию. Особенно нам понравился его мягкий покладистый характер. Каждый, конечно, стал исподволь набиваться в друзья, но Аян относился ко всем одинаково по-доброму, давая понять, что желает ладить со всеми. Кое-кто из забияк пытался расшевелить Аяна, прощупать его, но Аян только хмурил брови и отходил подальше, а самому настойчивому ответил так:
 
— Я не хочу драться. Потому что это глупо, и потому что я у бабушки один. Если я подерусь, ей будет неприятно.
 
И провокатор отошел с миром. В том, что Аян был не хилого десятка, он убедился еще в день знакомства. Тогда мы боролись на песке, и новичок клал всех на лопатки. Только Есикбай одержал над ним победу.
 
Потом наступила осень, и мы пошли учиться в первый класс к старику Иманжанову. У нашего педагога тряслись руки и слезились воспаленные глаза. Старик приносил с собой листочки драгоценной в то время бумаги и учил нас азбуке.
 
Я сидел за одной партой с Аяном и был первым свидетелем его школьных успехов. Его способности проявились с самого начала. Помнится, после надоевших нуликов и палочек учитель написал на доске первую букву, и мы, высунув языки, перерисовывали ее на листочки. Наши пальцы, сильные и крепкие в уличных играх, еле управлялись с карандашом. Мы все еще боролись с непослушными пальцами, а Аян уже нетерпеливо ерзал на скамье и спрашивал у старика Йманжанова, что делать дальше.
 
—Не спеши, всему свое время, Аян,—успокаивал учитель, радуясь живому, любознательному ученику.
 
После урока Аян говорил с возмущением:
 
— Почему он не написал все буквы? Я бы их выучил сразу и написал папе письмо.
 
Мы понимали его: каждый из нас ждал той минуты, когда можно будет сесть за стол, написать письмо отцу или брату на фронт. Будто почувствовав это, наш престарелый учитель не жалел своих сил и терпения, и вскоре наступил великий день. На одной из перемен мы столпились за спиной Аяна, и он самостоятельно вывел слова: “Мой дорогой папочка...”
 
Отныне, вернувшись из школы, Аян располагался на полу и писал письмо, слюнявя химический карандаш. Уже после второй строки его губы становились фиолетовыми, точно он перекупался в заводи.
 
Почти каждый день из аула уходило письмо, адресованное отцу Аяна. Иногда их было два, в том случае, если бабушка усаживалась на постели и диктовала свое письмо.
 
Мы завидовали Аяну, потому что еще не научились связывать на бумаге слова в осмысленные предложения. Но наш новый приятель ни капельки не заносился Перед нами. Бывало, придешь к нему, скажешь:
 
— Аян, помоги. Уж очень хочется написать брату письмо.
 
А он отвечает великодушно:
 
— Возьми мое и перепиши. Только имя моего отца замени именем своего брата. Понятно?
 
Киваешь: понятно,— и мчишься домой в нетерпении.
 
Так постепенно все наши одноклассники стали посылать письма на фронт. Письма были точно близнецы, потому что, в сущности, их сочинял один человек.
 
Наш учитель будто только и ждал того, чтобы его ученики научились писать письма. Скоро, наполовину парализованный, он слег в постель. Другого учителя не было (да разве его найдешь в войну для маленького аула!), и потому у нас вынужденно начались надолго затянувшиеся каникулы.
 
В тот же период, который связывается в моей памяти в одно целое, случилось еще одно событие. Однажды Аян гнал бычка с пастбища домой и по дороге решил его объездить. Кроткий обычно бычок взъярился, взбрыкнул и сбросил с себя Аяна. Незадачливый джигит вывихнул ступню и около месяца провалялся дома. Этот вывих оказался для Аяна роковым. С тех пор он так и не смог отделаться от его последствий.
 
Он все меньше и меньше возился с нами, а затем и вовсе стал просто свидетелем наших игр: сидел где-нибудь в сторонке да с завистью поглядывал, как мы носились по аулу, изображая Красную Армию.
 
А потом пришла зима, выпал первый снег и наступила пора снежных гор и санок.
 
 
2
 
 
Катание в этот день ничем не отличалось от прочих. Время уже подходило к вечеру. Солнце разбухло, отяжелело, налилось красным соком, готовое вот-вот сорваться за гору Ешкиольмес; на снег упали его мягкие розовые отсветы. С солнечной вершины Ешкиольмеса привычной дорожкой спускалась в аул скотина, пасущаяся на проталинах. Все дышало миром, будто исчезли беды и слезы. Хотя бы на эти часы. Поэтому вопль отчаяния поднял на ноги всех людей. Ему ответил такой скорбный плач, что у нас, у детей, побежали по спинам мурашки. Минутой позже мы поняли, что горе избрало в жертву дом, где жил Аян.
 
Ну что ж, от этого никуда не денешься — даже несчастье вызывает у детей прилив любопытства. Мы посыпались с саней и побежали поглядеть на чужое горе. Те, кто уже успел все узнать, шептали осведомленно: 
 
— Слыхал, у Аяна-то бабушка умерла.
 
И передавали новость другим с таким усердием, будто нас ожидало вознаграждение за радость — суюнши, и, конечно, не сводили глаз с Аяна, боясь пропустить самое главное.
 
Аян стоял у порога, белый, как тот самый снег, по которому только что носились наши сани, и моргал часто-часто. Соседские женщины подняли кутерьму: вокруг причитали, кто от души, а кто ради приличия. А он застыл, глух и нем, только хлопал ресницами да иногда зябко вздрагивал. Мы решились и, подталкивая друг друга, подобрались к Аяну. Он встретил нас молчанием, только недоуменно взглянул на санки, которые мы притащили за собой.
 
Солнце спряталось за вершиной Ешкиольмеса. Краски померкли, стал сумеречно-серым воздух. В дверях мимо Аяна озабоченно сновали взрослые. А мы впились глазами в Аяна, ожидая, когда же он заплачет. Кто-то даже произнес вслух, точно подсказывая Аяну:
 
—Эй, почему он не плачет? У него же умерла бабушка!
 
Но Аян молча перешагнул порог, прошел мимо окон и завернул за угол. Нетрудно догадаться, что мы бросились за ним, заинтересованные его поведением. И тут он обернулся и сказал:
 
— Ну, что вы, ребята?.. Хотите послушать сказку?
 
Он произнес это так, будто умерла не его бабушка, а
 
все наши бабушки сообща покинули белый свет, и потому мы нуждаемся в его утешении.
 
—Так рассказать вам сказку?— спросил он, печально улыбаясь.
 
— Расскажи!—брякнул Садык.
 
— Наверное, лучше смешную,— сказал он самому себе и, задумавшись, потерся щекой о ворот шубы с редким мехом.
 
А мы крепко держались за свои санки и глазели на него, дружно разинув рты.
 
Аян вздохнул прерывисто и начал, будто забыв о нашем присутствии и обращаясь только к себе:
 
— Давно это было… Жил один мальчик… сирота...
 
Он рассказывал долго и задумчиво, потому что сказку придумывал прямо на наших глазах. Сказка получалось грустной. Но сирота оказался не таким уж жалким нытиком, он не сдавался, а раза два мы даже рассмеялись, забыв о том, что сегодня умерла бабушка Аяна.
 
На другой день ее хоронили. Следуя обычаям, те немногие мужчины, что были освобождены от военной службы, похоронили бабушку и помчались на конях в аул, оставив Аяна у могилы. Он стоял один-одинешенек, низко опустив голову. И на этот раз глаза были сухими, будто он до сих пор так и не научился плакать. Потом он взял ком глины вперемешку со снегом с могильного холма и бросил в сторону, как положено:
 
— Бабушка, пусть земля тебе станет пухом!
 
Он подул на закоченевшие пальцы и поплелся по дороге в аул.
 
В этот же день Аян переехал к старику Бапаю, который находился с бабушкой в далеком родстве. Вначале из ворот выехал дед Бапай, на его санях красовались горы пестрых одеял и подушек. За ним появился Аян, ведя светло-серую корову. Корова сделала шаг, другой и уперлась, чуя, что ее уводят навсегда» из привычного стойла. Ну, а нам только дай повод для деятельности. Мы побросали сани и всей ватагой наперли на корову сзади.
 
— Раз, два — взяли!— вопил Есикбай.
 
Корова таращила большущие глаза, полные коровьей тоски, мотала головой, хвостом, точно ее кусали слепни, сделала вид, будто хочет боднуть Аяна, но затем смирилась, промычала жалобно и побрела следом за Аяном, нюхая полу его шубейки.
 
— Она у нас умница, все понимает,— сказал Аян, зачем-то стараясь оправдать корову в наших глазах.
 
Мы проводили его до нового жилья и опять взялись за санки.
 
Аян вышел к нам только на следующий день. Он остановился в сторонке и горящими глазами смотрел, как мальчишки летают с горки на санях.
 
— У меня тоже были санки. Там, в городе,—сказал он мне, когда я, лихо развернувшись, затормозил у его ног.
 
Потом он уселся на сани Есикбая, и не успел он еще оттолкнуться, как остальные ребята закричали наперебой.
 
— Аян, Аян! А мои сани?! Возьми мои сани!
 
— Ух, и накатался!— Аян дышал глубоко, возбужденно — видно, устал с непривычки.
 
— Ну, а за это расскажешь еще одну сказку,— пошутил Садык.
 
— Так и быть, расскажу,— улыбнулся Аян.— И, наверное, она будет лучше вчерашней. Ну, веселей, что ли.
 
— Ребята, айда на конюшню! Залезем на крышу, и там уж слушай сколько влезет, во!
 
Мы заорали “ура!” и, точно одержимые, подстегивая себя, помчались на конюшню. Позади всех, припадая на больную ногу, бежал Аян.
 
Потом ребята притихли как-то разом и начали устраиваться поудобней в кружок. Сам рассказчик сел посреди кружка, собрав под себя большущую охапку сена, и устремил сосредоточенный острый взгляд в сторону чернеющего лога. Он еле угадывался в ночи, да и что можно было разглядеть во тьме-тьмущей? Но глаз Аян проникал через ночь, ему виделось что-то необычное, непостижимое для остальных ребят. И нам стало жутко.
 
— Это было давным-давно… в далекие времена. Жил один мальчик… сирота… — начал Аян.
 
 Его приглушенный бормочущий голос завораживал нас. Мы сидели не шелохнувшись и верили каждому слову, хотя и знали прекрасно, что это всего-навсего сказка, придуманная нашим же товарищем. Внизу, под нами, фыркали и тихонько ржали кони и переступали копытами. Но мы уже не реагировали на обыденные звуки реального мира, а перенеслись в диковинную страну, которая раскинулась во тьме у подножья Ешкиольмеса.
 
С тех пор так и повелось: едва наступал вечер, мы занимали облюбованные места, и Аян заводил очередную сказку.
 
А сказки его казались нам удивительными. В них было все: и доблесть, и богатырская мощь, и ум, и красота. Но самая притягательная сила этих сказок заключалась в том, что их героями Аян сделал нас. По его словам, мы отважно бросались в атаку на фашистов, один против ста, нет, против тысячи, да что уж там, против миллиона, и под нами храпели фантастические кони, а в наших руках сверкали волшебные сабли из чистого серебра. Перепуганный до смерти враг обращался в паническое бегство передо мной, перед Садыком, и уж, разумеется, в первую очередь перед Есикбаем. Вечно хлюпающий носом Касым-царапка забывал о соплях и о том, что еще не слопал лепешку, стянутую со стола, потому что в этот миг одним махом в одиночку сокрушал фашистские орды.
 
Мы слушали Аяна, забывая о скудных обедах, о худой одежонке. Все это казалось пустяком по сравнению с нашими подвигами. И когда кончалась сказка, замирало последнее слово Аяна, мы принимались горячо обсуждать только что отгремевшие события. Только и слышалось:
 
— А как я их, а! Здорово?
 
— А я?!
 
И неизменно разговор переключался на всамделишную войну. Есикбай или кто-нибудь еще говорил:
 
— Была бы у меня такая волшебная сабля, поехал бы я на фронт, да как бы задал фашистам трепку, всех бы покосил наповал.
 
Или что-нибудь еще в этом роде. А Садык или кто-то другой добавлял мечтательно что-нибудь вроде:
 
— Представляете: папа, а вокруг него фашисты. И тут появляюсь я с волшебной саблей. “Папа, — говорю, — это я, Садык!” И раз! Раз! По фашистам. И всех до одного! А, как бы было здорово?!
 
Все остальные соглашались с ним, каждый тоже мечтал помочь отцу или братьям в самый трудный для них момент...
 
Иногда Аян придумывал страшную сказку. Тогда ночь вокруг нас наполнялась лязгом медных крыльев, на которых парили звероподобные птицы, а закоулки, лог и яры так и кишели одноглазыми чудовищами, чертями и прочей нечистью. Ночь наэлектризовывалась ужасами: нам мерещилось, что ветер, дующий со стороны яра, доносит какие-то воющие голоса, и стоило самому храброму из нас крикнуть “а!”, как остальные с воплем “ой-бай!” зарывались в сено.
 
Что происходило с Аяном, когда в его голове рождались такие сказки, не представляю и сейчас. Может, его угнетало одиночество, и временами, когда побеждало отчаяние, ему чудилось, что его окружают несчастья, и те принимали сказочные образы в его детском воображении… Об этом остается лишь гадать. Но и в таких случаях его сказки всегда кончались счастливо, потому что он верил в победу добра.
 
И в то же время никто так не веселил нас, как все тот же Аян. К сожалению, это случалось очень редко. Но уж когда он брался за смешную сказку, чуточку улыбаясь и показывая при этом плохие редкие зубы, мы корчились от смеха, сучили ногами, захлебывались, держась за животы. И будто не шла война на земле, и наши отцы и братья в этот самый час сидели дома в тепле, живые и невредимые...
 
— Аян, ну еще одну… Ну, что тебе стоит,— умоляли мы, когда он умолкал.
 
Но сколько ни проси, больше одной сказки он не рассказывал. Он поднимался, отряхивал приставшее к шубейке сено и виновато отвечал:
 
— Поздно уже, ребята. Спать пора. Дома ругаются, наверное.
 
Нам казалось, что Аян просто ломается перед нами, набивая цену, что сочинять сказки не так уж и сложно, только нужно знать особый способ, а Аяну известен этот способ, и нам только не хватает смелости, а то и просто лень расспросить его как следует и потом самим выдумывать сказки. Но, видно, это было и не такое уж легкое дело. Аян думал, сидя где-нибудь на солнышке, а мы беззаботно катались с горки на санках и вечером, уставшие, довольные, мокрые от снега, шли на конюшню послушать, что же еще приготовил для нас наш приятель...
 
В награду за новую сказку кто-нибудь из ребят наутро давал свои санки Аяну—это стало обычаем. Так было вначале, и первое время мы были очень добросовестны, но потом порыв остыл. Как-то, когда подошла очередь одного из нас, он сказал:
 
— Знаешь что, Аян. Лучше я дам тебе сани завтра. Ты не обидишься?
 
— Конечно, нет,— ответил Аян растерянно.
 
Новый почин был заразителен. Да и кому охота рас-
 
 ставаться с санями хотя бы на один день, когда так сверкает снег, и сани так и скользят по снегу, и ветер поет в ушах. Теперь, если Аяну удавалось хотя бы разок съехать на санях, если у кого-нибудь просыпалась совесть и он скрепя сердце говорил: “Аян, может быть, прокатишься разок?”—это можно было считать удачей.
 
Аян тащил сани на горку, но это уже не приносило ему прежней радости, и, скатившись с горы, он возвращал сани владельцу. Казалось, он и брал-то их оттого, что понимал все и просто не хотел ставить засовестившегося мальчика в неудобное положение. А потом он подолгу стоял внизу, у самого спуска, пряча посиневший От холода нос в ворот шубейки, постукивая пяткой о пятку, и молча следил за нашими забавами.
 
Иной раз из ворот высовывалась старуха Бапая и покрикивала:
 
— Эй, Аян, где ты там? Куда он делся, этот непоседа?! Ах, вот ты где! Ступай, привяжи корову, загони уток и гусей. Да, совсем забыла: потом напоишь кобылу. И смотри не забудь положить ей сена!
 
— Я сделаю все, бабушка,— отвечал Аян и уходил во двор, то и дело оборачиваясь, будто опасался пропустить самое интересное, а покончив с делами, почти всегда возвращался.
 
Зато вечером Аян брал свое. Он, видать, с нетерпением ждал весь день, когда сядет солнце, и когда оно закатывалось за вершину Ешкиольмеса и начинало смеркаться, его лицо оживлялось, он говорил:
 
— Ну, а теперь на конюшню. Я сегодня придумал такую сказку!.. Куда до нее вчерашней!
 
Бывало и так, что он не выдерживал и звал послушать сказку днем.
 
— Неужели вам не надоело кататься? Каждый день одно и то же. Что за интерес лежать на брюхе и портить при этом одежду?— начинал он и выпячивал пренебрежительно нижнюю губу.
 
Но он не умел притворяться, а мы понимали, в чем дело, и не поддавались на его уловку. Разве что найдется один маленький простак да пискнет:
 
— А может, и правда пойдем? Мои бурки промокли до нитки.
 
И это придавало Аяну силы.
 
— Да разве это сани?— фыркал он и морщил нос.— Не сани, а сплошное недоразумение. Вот достать бы сани с рулем и мотором, да с фарами. Такие, чтобы не только вниз, но и вверх забирались. Это я понимаю!
 
—Э, выдумываешь все! Разве такие сани бывают, чтоб и вниз и вверх?—удивлялись мы.
 
— Еще какие бывают! Ну, как летающий конь. Ну, словно конь Тайбурыл!
 
— Конь Тайбурыл? На котором ездил батыр Кобланды?
 
— Ну да. Так и эти сани. Им что вниз, что вверх, все одинаково!
 
Спорить с Аяном никто не решался: если он это утверждает, значит, такие сани существуют на самом деле.
 
“Вот мне бы такие сани, про которые говорит Аян”,— думал каждый из нас.
 
 
3
 
 
Странный был характер у Аяна. Выхожу как-то поздно перед сном на улицу — дай, думаю, подышу свежим воздухом — и вижу: кто-то впотьмах несется с горы на санках. Шум такой, будто гора Ешкиольмес поползла со своего места. Что за чудак, думаю, кому взбрело кататься в такое время? А шум все ближе и ближе, и вот прямо на меня выехала черная фигурка. Лунный свет озарил ее, и я узнал Аяна. Он поднялся и, развернув сани, поволок их наверх. Его рот растянулся в счастливой улыбке от уха до уха, полы шубенки развевались от спешки, будто бы Аян торопился наверстать упущенное и притом еще покататься впрок.
 
Я окликнул его.
 
— Это ты!— произнес он возбужденно.— Вот Садык дал сани до завтра. Идем кататься!
 
— Ты что, сошел с ума, кататься в такое время? Скоро полночь, а ты — кататься на санках!
 
— А ты разве не знаешь?— спросил Аян удивленно. — Разве не знаешь, что лучше всего кататься при луне? В такое время у саней появляется особое свойство. Ну, вроде крыльев.
 
Вот этого я не знал, а потому, опешив, промолчал. Аян между тем побежал на горку и немного погодя опять понесся вниз. Вот он возник в полосе лунного света, и мне почудилось, что он вправду летит. Ну, не так, чтобы высоко, в каком-нибудь сантиметре от земли, но летит, черт возьми.
 
— Ура!— закричал Аян и победно поднял руку.
 
“Наверное, и вправду у саней при луне вырастают
 
крылья”,— подумал я.
 
Зима долго баловала нас хорошей погодой. Потом наступил день, когда небо заволокло тучами, и из степей подул колючий холодный ветер. В тот вечер лампы в ауле зажглись раньше обычного. Но мы не изменили своей традиции: как ни в чем не бывало собрались на крыше конюшни и начали скручивать цигарки, готовясь выслушать очередную сказку. Помнится, лицо Аяна светилось тихой радостью.
 
— Ребята, что со мной было! Скажу — не поверите. Сегодня под утро я увидел папу,— сказал он голосом человека, получившего невиданный подарок.— Правда-правда. Вчера мне постелили папино пальто, а оно пахло папой. Похоже на запах полыни. Бабушка при жизни говорила: “Я твоего отца, знаешь, где родила? На Полынном холме родила, на самой верхушке. Пошла за скоти-мой и вот родила”. Видно, с тех пор у папы и остался запах полыни — горький, горький и хороший. Я уткнулся носом в пальто, долго лежал так и уснул. И мне приснился папа, здоровый, веселый. Глядит да меня и смеется все.
 
— А я укрываюсь папиным пальто. Оно тоже пахнет полынью,— заметил кто-то из ребят.
 
И тут пошли разговоры об отцах и братьях, о том, чем пахнет оставленная ими одежда. И что интересно, все сошлись на том, что от их отцов и братьев тоже пахло полынью, будто и они родились на Полынном холме, что стоял неподалеку от нашего аула. И тогда все уставились на Аяна, предоставив ему решающее слово.
 
— Ребята, я тоже пахну полынью. Наверное, потому, что очень похож на папу. Так все говорят. Можете сами понюхать,— сказал Аян смущенно.
 
Мы потянули носом: и точно, от Аяна донесся далекий запах полыни. Он был горьковатый, его ни с чем нельзя было спутать. А может, нам просто показалось, так как мы привыкли верить каждому слову Аяна.
 
— Да, от него пахнет полынью,— авторитетно заявил Садык, поставив тем самым крест на наших сомнениях.
 
Как вы догадываетесь, Есикбай не мог стерпеть того, чтобы от кого-то пахло полынью, а от него нет. Он тщательно обнюхал свой рукав, грудь и сообщил:
 
— Если на то пошло, от меня тоже пахнет полынью!
 
После этого каждый принялся нюхать свои рукава,
 
и со всех сторон понеслось:
 
— Я тоже пахну полынью!
 
— Ия!
 
— Ия!
 
Надо сказать, мы все были очень довольны новым открытием, радости-то было сколько — не передать. Наконец ребята угомонились, и Аян приготовился к рассказу, прочистив горло.
 
В этот вечер Аян вернулся к сказкам о мальчике-сироте.
 
—… Он проехал, наверное, тысячу километров на уродливом жеребенке, и вдруг тот заговорил человечьим голосом: “Видишь высокую гору? Она самая высокая в мире. Но мне она нипочем. У меня есть складные крылья. Надо только дождаться, когда наступит ночь. А днем даже птица не может перелететь через нее, потому что боится опалить свои крылья под лучами солнца. Гора-то вон до самого солнца, видишь? Но когда солнце сядет и станет прохладно, мы полетим. Только, смотри, не упади, держись покрепче и лучше зажмурь глаза. Потом я скажу, когда можно будет открыть. Так и скажу: “А теперь можно открыть глаза”,— понял?” В общем, перемахнули они ночью на другую сторону самой высокой горы и увидели большую пещеру. Там кто-то спал у костра. “Тут и живет это одноглазое чудовище”,— сказал жеребенок мальчику-сироте...
 
Аян вытаращил глаза, посмотрел на нас так, словно увидел впервые, и снизил голос до шепота, как будто то самое одноглазое чудовище могло его услышать. Он проделал это настолько ловко, что по нашим спинам пробежали мурашки, и черный остроконечный силуэт Ешкиольмеса показался нам той самой горой, за которой храпело в своей пещере одноглазое чудовище. И холодный ветер, что дует сейчас, кажется порождением его храпа. Гора потихоньку раскачивается под этим ветром, поднимаясь и опускаясь при вдохе-выдохе точно тундук юрты. Мы боимся дышать, дышим осторожно-осторожно, и я вижу, что вот уже никто не решается повернуть голову в сторону горы Ешкиольмес...
 
А ветер дул надсадно, иногда швыряя в лицо бог знает откуда взявшиеся горсти неприятно мокрого снега. Над аулом собрались черные тяжелые тучи, слетелись сюда со всего небосвода, нависли над домами. Залаяла собака, завыла, точно верный сторож одноглазого страшилы. “Сейчас разбудит чудовище, и тогда держись”,— подумал я, невольно поеживаясь.
 
И тут, на самом интересном месте, кто-то из ребят завопил:
 
— Караул! Пожар!
 
По краю крыши ползла тонкая змейка огня. Ветер подгонял ее и она ползла быстро, извиваясь, точно выбирая дорогу поудобней. Видимо, кто-то из ребят бросил окурок, и тот угодил на солому, которой покрыли крышу еще в начале осени.
 
Мы посыпались со стуком с крыши, точно перезревшие плоды с дерева, которое качало ветром, и разбежались кто куда. Последним, оказывается, прыгал Аян, помню только, как вслед нам донесся его болезненный вскрик:
 
— Ой, нога! Моя нога!
 
Стыдно признаться, но в этот момент нам было не до него — каждый думал о своей безопасности. Тем более, что по всему аулу хлопали двери, с воплями “Пожар! Пожар!” к конюшне бежали взрослые, и впереди всех маячила фигура Туржана. Его злой хриплый голос выделялся среди общей разноголосицы.
 
— Я им задам! Я за них кровь проливал, за сопляков!
 
Я нырнул за придорожные кусты и, выглянув затем
 
из надежного укрытия, увидел, как Туржан кинулся туда, где лежал скорчившийся от боли Аян.
 
Темный силуэт задергался в неистовой пляске. До меня донесся посвист камчи, и почти одновременно я услышал умоляющий голос Аяна:
 
— За что?! Дяденька!
 
— Я тебе покажу “за что!”,— рычал Туржан.
 
Потом он напоследок пнул Аяна кирзовым сапогом
 
и бросился в конюшню, где тревожно ржали лошади, почуявшие запах гари.
 
Огонь с трудом осиливал подмокшую солому, и подоспевшие взрослые покончили с ним в два счета. После этого кто-то из мужчин заметил Аяна, поднял его на руки и укоризненно произнес:
 
— Надо же, как избил мальчишку! Дурная голова, ишь кому мстит за свою руку.
 
Окружавшие их люди соболезнующе цокали и осуждали Туржана. Поняв, что гнев взрослых устремился по другому руслу, мы потихоньку вылезли из своих убежищ и осторожности ради собрались в сторонке, не глядя друг дружке в глаза. Нам было совестно оттого, что вот так трусливо бежали, бросив товарища в беде.
 
— Ребята,— начал кто-то, видимо желая оправдаться.
 
— Ребята, ребята… Молчи уж,— перебил его грубо Есикбай.
 
Аяна унесли в дом Бапая, и мы, потоптавшись еще немножко, понурившись, потому что разговор не клеился, разошлись по дворам.
 
Когда я заявился домой, взрослые еще бодрствовали. Дедушка сидел, нахохлившись, на приготовленной постели, а у мамы и бабушки был откровенно расстроенный вид. Они словно только и ждали моего возвращения.
 
— Вот он пришел, храбрец, полюбуйтесь! — сказал сердито дедушка.— Почему только плеть Туржана не досталась этому трусу? Ему-то было бы поделом!
 
Что я мог сказать в свое оправдание, только стоял у порога да молча водил пальцем по стенке, словно это было такое уж важное занятие. Мой желудок ныл от голода, но у меня не хватило смелости даже заикнуться об ужине. А главное, я казался себе ничтожным человеком, недостойным и того, чтобы его кормили.
 
—Бедный Аян, совсем одинешенек, и заступиться-то некому. Отец на фронте. А Бапаю со своей старухой самим нужен глаз да глаз, такие дряхлые, — пробормотала мать, затем она повернулась ко мне и сказала: — Садись поешь, лоботряс.
 
— Да что-то не хочется,— промямлил я самоотречение, боком-боком прошел к постели, разделся поскорее и юркнул под одеяло.
 
Уснул я на удивление быстро, только успел услышать, как прошамкал дед:
 
—Сбросить бы лет пятьдесят, ну и проучил бы я Туржана. Совсем озверел.
 
Проснувшись утром, я увидел, как мать отливает молоко из кувшина в поллитровую банку. Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и сказала:
 
— Вставай-ка, позавтракай. А молоко я отнесу Аяну. Изголодался, поди. Говорят, до сих пор лежит пластом, несчастный мальчик.
 
Я второпях поел и побежал к Аяну. Моя мать еще сидела в доме Бапая и о чем-то шепталась со старухой, которая пряла шерсть. Временами они обе поглядывали на больного. Сам Аян лежал на грубой кошме; ему постелили возле печки, но он все равно зябко поеживался под ветхим одеялом, сшитым из лоскутов. Лицо Аяна отекло от побоев, на скуле багровел здоровенный синяк.
 
— Ну как?— спросил я, подсев к нему поближе.
 
— Да ничего,— ответил Аян, еле ворочая языком.
 
Мы замолчали, да и о чем тут можно было говорить—
 
только поглядывали друг на друга. И я невольно начал прислушиваться к шепоту взрослых.
 
— Ну и что с ногой? Выправили ногу-то?— спрашивала мать. 
 
— Куда там! Наш старик со вчерашнего вечера бегает как угорелый. Вот и опять с утра убежал. Да что толку, кто в нашем ауле возьмется за это?— проворчала старуха.
 
— А как же Асылбек-костоправ? Он, говорят, умеет лечить.
 
— Э, Асылбек уехал в город, будто нарочно. Уж когда не везет, не везет до конца. Да и этот постреленок хорош,— и тут старуха кивнула в сторону Аяна.— Шастает где-то до полуночи. Все ему надо лезть впереди остальных. Пропади его игры пропадом. А нам за него отвечай, за сорванца этого. Свалился на нашу шею. Уж скорее бы кончилась война да вернулся отец. Тогда бы уж мы и померли спокойно...
 
Старуха Бапая отложила пряжу и вышла следом за моей матерью, то ли проводить, то ли еще зачем. Главное, что мы остались одни. Меня мучило желание как-то помочь Аяну, и я придумал тонкий, с моей точки зрения, план.
 
— Туржана нам не одолеть. Он взрослый, но, знаешь, что мы сделаем: отлупим Касыма. Вот уж тогда разозлится Туржан. Нас много, всех не переловить,— предложил я, стараясь утешить Аяна.
 
— При чем тут Царапка? Он-то не виноват,— сказал Аян в стенку.
 
— Ну и пусть. Зато он брат Туржана,— загорячился я, дивясь, как умница Аян не смог оценить такую месть.
 
— И Туржан ни при чем,— буркнул Аян, не оборачиваясь по-прежнему.
 
— А кто же тогда виноват?— спросил я опешив.
 
— Война — вот кто! Это все она.
 
— Ну да! Он и до войны был чумной. Все взрослые говорят. Не веришь, спроси кого угодно.
 
— Теперь не буду курить до самой смерти,— неожиданно заявил Аян.
 
—И все равно Туржан—злой человек, прямо псих,— сказал я, продолжая упорствовать.
 
Аян осторожно повернулся и попросил:
 
— Подай мне вон то пальто… Нет, нет, не то, рядом… черное,— и он указал на старенькое пальто, висевшее на почетном месте.
 
Я придвинул единственный стул и, встав на него, снял пальто с гвоздя.
 
Аян бережно принял его, приник к нему щекой и потерся о шершавую ткань. Ноздри его чутко вздрогнули.
 
— Пахнет полынью. Это папино. Скорей бы он приехал,— сказал он тихо. И, вздохнув, протянул мне пальто:
 
— Повесь на место, не то увидит бабка и будет ругать. Мол, это вещь, а не игрушка, и пойдет, и пойдет! Не умолкнет до вечера.
 
Потом он улегся на спину, помолчал, потрогал синяк на скуле и добавил:
 
— А папа скоро приедет. Я знаю.
 
Дней через десять он встал с постели и начал ходить понемножку. Когда он впервые вышел на улицу, нам стало ясно, что дела с его ногой совсем плохи.
 
Как и раньше, Аян приходил к подножию снежной горки на свое излюбленное место и наблюдал со стороны за катающимися ребятами. Он жадно следил за каждым нашим движением и, если случалось что-нибудь забавное, смеялся от души. Точно был таким же здоровым, как и все ребята. Но когда Садык предложил ему свои сани, Аян покачал головой и отказался наотрез.
 
— Болит нога,— Вздохнул он.
 
 
4
 
 
Иногда вечерком после ужина я отправлялся в дом Бапая, шел разомлевший, набегавшись за день. Чаще всего Аян сидел в это время возле железной печурки и подбрасывал в огонь пучки соломы. В дни войны было туго с дровами — край-то наш степной,— и нам приходилось топить соломой. Бывало, хлеб обмолотят каменным катком, и потом остается солома, крупная, точно камыш, а в ней иной раз встретишь и колос 6 остатками зерен. Солома горит легко, бесшумно тает в огне, колос, в отличие от нее, трещит, стреляет искрами, и ты, услышав знакомый треск, лезешь палочкой в пламя и выгребаешь к себе колосок с поджаренными зернами. И кажется в этот миг, что нет ничего на свете вкусней, чек каленые зерна. Вот за таким занятием я заставал нередко Аяна.
 
Если я появлялся в доме Бапая во время ужина, Аян не смел пригласить меня за скромный стол, он молча кивал на кошму, брошенную возле печки, и при этом осторожно косился на Бапая и его старуху. Я забивался в угол и оттуда следил за тем, как проходит ужин в этом странном, по моему мнению, доме. Старики обычно ели пареный талкан* с маслом, а мальчику доставались на ужин все те же жареные зерна пшеницы.
 
— Ты еще молодой, не то что мы, старики. И к тому же у тебя крепкие зубы,— говорила старуха Бапая рассудительно.
 
Аян кивал, будто соглашаясь, запивал чаем зернышки, а потом, перевернув пиалку дном кверху, перебирался ко мне в угол и спрашивал тихонько:
 
—Хочешь послушать сказку? Она совсем новая. Только сегодня придумал, Ну как, будешь слушать?
 
— Спрашиваешь!—отвечал я возмущенно.
 
— Тогда слушай… Жил-был мальчик… Он был совсем один...— начинал Аян, и для меня наступали чудесные минуты.
 
Иногда мне удавалось принести ему маленький кусочек жесткого сухого хлеба. Зрачки его расширялись, точно у кота, увидевшего мышь, но он старался есть степенно, не роняя достоинства.
 
Однажды после обильного снегопада кто-то из ребят предложил поиграть в снежки. Мы выбрали двух атаманов, а затем разделились поровну. И тут-то Аян, крепившийся до сих пор, не выдержал и попросил, чтобы его приняли в игру.
 
— Зачем ты нам нужен, такой хромой? Тебе даже бегать нельзя, какой же интерес играть с тобой, ну, сам посуди,— заявил один из атаманов.
 
На глазах Аяна выступили слезы, он повернулся и понуро побрел прочь, еще пуще хромая. Мне так жаль было его, что я не выдержал и побежал следом за ним.
 
— Аян, куда ты?!
 
— Да тут...— только и сказал Аян, боясь заплакать.
 
Я пошел рядом с ним, некоторое время мы молчали
 
оба. Так и шли, пока не поравнялись с домом Асылбека-костоправа. Здесь Аян вздохнул тяжело и свернул во двор Асылбека. Я решил не оставлять его до конца и последовал за ним.
 
Старый Асылбек чистил сарай от навоза. Заметив нас, он оперся на лопату и спросил еще издали:
 
— Что вам нужно, ребята?
 
—Дедушка, будьте добры, сделайте что-нибудь с моей ногой. Я тоже хочу бегать, — сказал Аян умоляюще.
 
Костоправ прислонил лопату к стене, подошел к нам и критически посмотрел на ноги Аяна.
 
— Бапай мне говорил… Но ты отказался сам. Теперь, пожалуй, поздно: нога так и останется кривой,— пробормотал Асылбек осуждающе.
 
— Дедушка, сделайте что-нибудь. Мне очень хочется бегать,—повторил Аян.
 
— Э, думаешь, это просто — поставить сустав на место? А тебе станет больно, ой, как больно! Будь я настоящий доктор, это бы другое дело… А старый Асылбек — деревенский костоправ, и всего-то, — проговорил Асылбек, а сам не сводил с Аяна испытующих глаз.
 
— Дедушка...— опять затянул мой бедный товарищ.
 
— Так и быть, детка, так и быть, постараюсь,— засуетился вдруг Асылбек.— Заходите, племяннички, в дом, заходите. Эй, старуха, дай-ка племянничкам поесть!—крикнул костоправ, повернувшись к окну.
 
За темным стеклом возникла его жена и закивала: мол, слышу. Мы вошли в дом, разделись робко, хозяйка усадила нас, одеревеневших от смущения, на почетное место и угостила баурсаками и айраном. Мне пришлось есть за двоих, потому что Аяну не шел кусок в горло. Чуть погодя появился сам Асылбек.
 
—Ну что, подкрепились, племяннички?— спросил он с порога весело.
 
Аян кивнул.
 
— Это хорошо,— продолжал Асылбек, снимая калоши.— Ты, жена, постели нам чистое одеяло… Вот. А ты, орел, ложись. Смелее, смелее! Сам пожелал, тебя никто не неволил. Значит, нужно быть мужчиной до конца!
 
Он натер курдючным салом больную ногу своего маленького пациента, долго ее массировал. Я чувствовал, как напрягалась каждая клеточка тела Аяна. Он беспокойно следил из-под полуопущенных век за ловкими руками Асылбека, приподнимая голову, чтобы лучше видеть, что тот вытворяет с его ногой, и держал так голову до тех пор, пока не уставала шея. А костоправ массировал ногу и говорил, говорил, стараясь отвлечь внимание Аяна, и вдруг сделал незаметное для меня движение. Об этом я догадался только потому, что Аян завопил, как резаный:
 
— Ой! Больно-о!
 
— Ну вот и все,— сказал Асылбек, поглаживая больное место.
 
Потом его жена принесла чистую тряпку, а костоправ туго перебинтовал ступню Аяна и даже откинулся назад, любуясь делом рук своих.
 
— Красиво, а? Теперь тебе позавидуют все мальчишки.—И серьезно добавил:—Будем надеяться на лучшее. И все-таки поосторожней с ногой.
 
 
5
 
 
Пришла весна.
 
Колхозу не хватало рабочих рук, и мы вышли в поле вместе со взрослыми. Обязанности наши поначалу казались несложными: сиди верхом на воле, запряженном в соху, да время от времени погоняй его прутиком. А позади на плуг налегают женщины, потому что их мужья ушли на фронт и делать эту работу более некому.
 
Пахать мы начинали спозаранку.
 
Аян так и сказал после первого рабочего дня, когда мы лежали пластом в землянке:
 
— Плакать каждый умеет. Если ты настоящий мужчина, держи себя в руках.
 
Землянка наша темна, черна, точно пещера. Керосиновая лампа дела не меняет, свет ее тускл настолько, что мы даже не видим свой ужин. Просто по вкусу узнаем — варево из талкана. Поев кое-как, мы валимся прямо в одежде на тощий слой соломы, который заменяет нам ложе, и сразу засыпаем. Нам кажется, что сон длится всего минуту. Не успеешь смежить веки, а бригадир Туржан уже кричит, сунув в землянку голову:
 
— Эй, сорванцы! Подъем!
 
Голос его осип, потому что в эти дни он скандалит вдвое больше обычного. Вот и сейчас он трясет за плечи едва ли не каждого, орет в ухо, тащит волоком к выходу твое, будто тряпичное, тело.
 
И все повторяется снова. Ты опять на остром хребте скотины и опять кричишь:
 
— По-шел! По-шел!— и опять поднимаешь кнут н бьешь вола, пока не онемеет рука.
 
К обеду начинаешь дремать от усталости и голода и, задремав, летишь на землю, на рыхлые пары. Тогда останавливается вол, довольный передышкой, останавливается женщина, затем она подходит к тебе, на лице ее сострадание. Поругивая войну, женщина помогает тебе встать на ноги и взобраться на крутую спину скотины.
 
Не миновал такой участи и Аян. Только для него это кончилось совсем уж плохо. Он вскрикнул и затих, поняв, что, видно, до конца своей жизни обречен на мучения с больной ногой. Лежал скорчившись, лишь попросил его не трогать, когда кто-то из взрослых вознамерился снять с него чокай — нехитрую обувь из сыромятины.
 
Аяна подняли, перенесли на бригадный стан. И оставили на попечении поварихи, пока не приедет первая подвода.
 
Не миновало и часа, как прибежала повариха, сама не своя, отозвала меня в сторону и зашептала:
 
— Ну и характер у этого мальчишки! Такой маленький, а, представляешь, что наделал? Чуть не задушил себя! Да, да, я сама это видела. Заглянула в землянку одним глазом, а он держит себя за горло и давит. Видит аллах, как я испугалась. “Ты что это,— кричу,— что с тобой?” Представляешь, тогда он закрыл глаза, прикинулся, будто спит… Бедный мальчик! Я боюсь за него. Ты бы уж как-нибудь поговорил с ним.
 
На стан я помчался со всех ног, за мной семенила запыхавшаяся повариха» наставляла вслед:
 
—Скажи ему: у кого сейчас спокойно на душе? У всех горе. У одного одно, у другого другое. Так и скажи: мол, нельзя так!
 
Аян лежал на спине с закрытыми глазами.
 
— Аян! Аян!— позвал я шепотом» сел у него в изголовье.
 
Он открыл глаза и, глядя в потолок, сказал:
 
— Знаешь, я хотел умереть. Ну на что я такой, думаю. А потом вспомнил про папу...
 
Аян не договорил, ткнулся носом в расстегнутый ворот рубахи и произнес, слабо улыбнувшись:
 
— Тоже пахнет полынью. Горько-горько… Вот придет папа, уж он-то что-нибудь придумает… Отвезет меня в город. Там врачи в белых халатах… Он скажет им: “Вылечите моего сына”. И они вылечат так, что бегай сколько угодно, прыгай — и ничего. А потом он поведет меня в школу...
 
Аян размечтался, стал рассказывать, как они начнут жить с отцом, когда тот вернется, а я слушал его, позабыв обо всем, потому что это было интересно, как и придуманные им сказки.
 
— Вот увидишь: скоро закончится война и папа приедет. Только разобьют фашистов, и он приедет,— сказал он твердо.
 
Я безоговорочно поверил ему, ну, в то, что его отец вернется скоро. Мне очень хотелось, чтобы этот незнакомый мужчина приехал в наш аул и покончил с одиночеством моего товарища.
 
К вечеру прикатила подвода с семенами для сева и, разгрузившись, увезла Аяна в аул.
 
Что и говорить, нелегкое выпало детство и мне, и всем моим сверстникам. Бои полыхали где-то в далеких землях (нам трудно было представить эти края, поросшие густым лесом и занятые степью, не похожей на нашу), но война шла везде, и у нас были свои раны, большие и малые, Потом они зарубцевались, но и по сей день рубец нет-нет да и напомнит о себе. В нашем ауле, пожалуй, не найти человека, которого бы в это время минуло несчастье.
 
Вслед за Туржаном с фронта вернулось еще несколько человек. И каждый принес с собой страшную мету войны. Кто приехал без ноги, кто без глаз, кто, как и Туржан, без руки — и все равно их появление становилось праздником для всего аула. Потому что вместо иных ушедших на фронт пришли похоронки. Но особенно жестоко жизнь обошлась с мальчиком Аяном...
 
Я помню тот знойный день в середине лета, когда пришло извещение о смерти его отца. Война подходила к концу, в то время только и были разговоры, что вот-вот вернутся те, кто остался жив, и оттого это событие показалось мне особенно трагичным.
 
Аян бежал за нами по пыльной улице, припадая на больную ногу. Он придерживал штаны, болтающиеся на его исхудавшем теле, и кричал:
 
— Эй вы! Да подождите же! У меня есть новая сказка! Даже не представляете, какая интересная. Ну куда же вы, ребята?!
 
А нам в разгар игры не до него. Неповоротливый, слабый, он был для нас обузой в такие минуты. Он отстал от нашей оравы, что оголтело летела по улице, и побрел в полном одиночестве. Тут-то его и нашел человек из сельсовета. Говорят, посыльный долго мялся, не зная, как вручить извещение, Аян смотрел на него с тревогой и никак не мог понять, что же хочет этот человек. Наконец посыльный сунул в руки Аяна страшный листок и пустился прочь чуть ли не бегом.
 
Мы видели издали, как Аян прочитал какой-то листочек бумаги, потом прочитал еще раз и еще, словно не верил своим глазам. Потом сложил его вчетверо, спрятал в карман н начал следить за нашей возней как ни в чем не бывало. Мы тогда еще не подозревали, в чем дело, но по тому, как его лицо стало пугающе спокойным, я почувствовал, что случилось неладное.
 
К обеду ребята разбежались по домам, и мы остались на улице вдвоем.
 
— Ну, до свиданья. Я пойду,— сказал Аян и потащился к окраине аула.
 
—Что-то не хочется домой,—сказал я и потянулся за ним, а он будто не услышал, будто отключился от всего, что происходило вокруг.
 
Он пошел на конюшню. Здесь было душно, пахло сопревшим навозом. Нудно жужжали черные жирные мухи. Под потолком за балкой, в воробьином гнезде, пищали птенцы. После яркого уличного света в конюшне показалось темным-темно. Я постоял немного, давая привыкнуть глазам, и двинулся по проходу между стойлами, выставив на всякий случай руки.
 
Аян сидел в дальнем углу на горке сена, спрятав лицо в ладонях. Потом он вытер глаза и вышел из конюшни. Я вновь поплелся за ним. Глаза и нос его распухли, стали красными, но он улыбнулся и сказал:
 
— Жарко как, а?
 
С тех пор миновала неделя. Как-то утречком я отогнал наших козлят на пастбище и, вернувшись в аул, увидел ребят, толпившихся возле двора Бапая, и подводу, на которой лежал пухлый узел домашнего барахла. Ребята тихо переговаривались, поглядывая на ворота.
 
—Аян уезжает в детдом,— сообщил стоявший с краю Есикбай.
 
— Что ты говоришь? Куда он уезжает?— спросил я, ничего не поняв поначалу.
 
— Говорят, его повезут на станцию. Оттуда — поездом.
 
Из ворот вышел Аян, одетый по-дорожному. Его сопровождали Балай со своей старухой и джигит, хозяин подводы. Бапай на ходу наставлял джигита, чтобы тот обязательно довез мальчика до станции.
 
А старуха обняла Аяна и прослезилась.
 
— Будь счастлив, родненький,— сказала она, вытирая слезы.— Ты пророс от хороших семян. Твои родители были славными людьми, стань и ты таким же. Будем живы—приезжай.
 
—Как приедешь, напиши. Ты у нас грамотный,—сказал Бапай. — Жаль, что нет сейчас покупателя. Не то бы продал корову. Теперь уж сведу на базар и потом вышлю тебе деньги.
 
— Зачем продавать корову?— удивилась старуха.— Аян подрастет, и она пригодится в хозяйстве. Не слушай, детка, дедушку. Он выжил совсем из ума. Когда приедешь, у тебя будет корова с приплодом.
 
— Зачем мне корова,— сказал Аян и, повернувшись к нам, начал прощаться.
 
— Я буду писать вам письма, всем! И тебе, и тебе,— говорил он, пожимая руки.
 
Затем Аян залез на подводу, и возница тронул лошадь.
 
— Ну, пошла!
 
К подводе прицепился Есикбай и проводил Аяна до конца улицы. Мы долго стояли так и смотрели, как удаляется телега с Аяном, поднимая за собой серую пыль. Его фигурка постепенно уменьшалась. Аян снял шапку и помахал нам напоследок, а потом и вовсе скрылся за поворотом.
 
— Ребята, давайте играть!— произнес Касым-Нарап-ка, будто ничего не случилось.
 
— Да что-то болит голова,— сказал Садык и пошел к своим воротам.
 
— А меня мама зачем-то зовет,— сказал еще один из ребят.
 
Так в тот день еще задолго до вечера расстроилась компания...
 
Мы долго помнили Аяна и его сказки. Иногда собирались ненастными зимними вечерами и восстанавливали по слову все, что он когда-то рассказывал нам.
 
Недавно снова, как и в детстве, я вышел на улицу нашего аула, и мне вдруг почудилось, что под мохнатой шапкой горы Ешкиольмес спит, сотрясая ее своим храпом, одноглазое чудовище, с которым боролся отважный мальчик-сирота. Где-то теперь этот мальчик, счастливо ли сложилась судьба, или он опять с кем-нибудь борется?
 
Повеял ветерок и принес с Полынного холма знакомый терпкий аромат. И я подумал: если Аян жив, он непременно приедет сюда. Потому что рано или поздно его поманит горький запах полыни.
 

ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ:
 
1.Какие мысли и чувства вызвала у вас повесть С.Муратбекова “Горький запах полыни”?
Почему, по-вашему, писатель поведал нам историю жизни маленького мальчика Аяна из “далекого полузабытого детства”?

3. Каким мы видим Аяна на страницах повести? Перескажите эпизоды, в которых, на ваш взгляд, наиболее ярко раскрывается внутренний мир мальчика?

4. Ребята часто вспоминали Аяна, его сказки. Почему он остался в их памяти? Чему научил Аян своих друзей?

5. Какие еще ребята, персонажи повести, вам запомнились? Почему? Расскажите об одном из персонажей повести по заранее составленному плану.

6. Чему, по-вашему, можно научиться, прочитав повесть и обдумав ее содержание? В чем актуальность этого произведения в наши дни? Какие качества характера необходимы человеку, чтобы выжить в трудных условиях?

В повести незримо присутствует образ автора-рассказчика. Каким представляется он вам?

8, Почему повесть называется “Горький запах полыни”?

Какие произведения о детстве вам известны? Назовите авторов этих произведений? Что общего в судьбах детей, изображенных на страницах названных вами рассказов и повестей?
 
 
<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>