Главная   »   История Казахстана:белые пятна   »   КАРАГАНДИНСКИЕ СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ: КАК ЭТО БЫЛО?


 КАРАГАНДИНСКИЕ СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ: КАК ЭТО БЫЛО?

 

 

Если вы, будучи в Караганде, решите проехать в Темиртау, не забудьте на выезде из города, когда дорога, плавно поднимаясь в гору, минует довольно обширную для здешних мест рукотворную лесную полосу, попросить водителя остановить машину и, выйдя из нее, оглянитесь назад: вы увидите, почти как на ладони, весь этот огромный город, очертания которого „простираются до самого горизонта к югу, востоку и западу. А прямо перед вами, у подножия южного склона сопки,—массив одноэтажных домов сельского типа: вокруг каждого двор, а во дворе если не сад, то обязательно огород.
 
Но если вы вглядитесь в тот массив внимательнее, взор ваш упрется в нечто такое, что, пожалуй, повергнет вас в смущение: среди почти новеньких, домов вы обнаружите и давно обветшавшие сооружения с земляными крышами и осевшими почти до самой земли окнами. Со всех сторон те убогие сооружения облеплены крохотными и уродливыми пристройками-клетушками, такими же ветхими, как и подпираемые ими отживающие свой век сооружения. А им, тем земляным баракам, которые еще четверть века занимали здесь площадь свыше десяти квадратных километров, около шестидесяти лет, и построены они были в 1931 г. привезенными сюда из центральных областей России под охраной ОГПУ спецпереселенцами. Здесь возникла тогда самая густонаселенная на окраинах Караганды обсервация из трех номерных поселков: 14-й, 17-й и 18-й. По некоторым свидетельствам, в Новую Тихоновку и Пришахтинск — такое человеческое название получили эти поселки — завезли около 70 тыс. человек.
 
А кроме Ново-Тихоновской обсервации, в предместьях Караганды построены были еще две, и одна из них, что на северо-восточной окраине города, получила название Компанейск, а другая, в восточной его части — Майкудук. Всего же в Карагандинской области, главным образом на территории нынешнего Осакаровского района, построено было спецпереселенцами в тридцать первом году примерно двадцать пять поселков-обсерваций.
 
Что это были за люди и откуда завезли их вместе с женщинами, детьми и стариками в совершенно голую, почти безлюдную тогда степь? Ответ на этот вопрос дают первые строки песни, сочиненной ими самими и каким-то чудом сохранившиеся до наших дней. Разные варианты ее записаны со слов Николая Федоровича Бабенкова и Екатерины Илларионовны Карамышевой. Не отличаясь высокими поэтическими достоинствами, песня эта тем не менее точно и правдиво- повествует о судьбах тех людей, каждая ее строка соответствует исторической действительности:

Мы жили крестьянским хозяйством,
Трудясь от зари до зари.
Умели мы многое делать —
Орловцы, мордва, волгари.
Но год наступил тридцать первый,—
Нас стали по тюрьмам сажать,
А жен и детей-малолеток
Семьей кулака обзывать.
 
Молох «великого перелома» надломил миллионы крестьянских судеб. По-разному начиналась трагедия карагандинских спецпереселенцев. Вот лишь некоторые типичные примеры, которые нам удалось записать.
 
Рассказывает художник Павел Иванович Реченский. Его отца Ивана Николаевича Реченского, молодого коммуниста, командира Красной Армии, направили для организации колхоза в родное село Бобовах Федоровского района Саратовской области. Партийное задание Иван Реченский выполнил, и созданный им колхоз уже начал новую жизнь, когда случилось обычное для того времени происшествие: при закрытии в селе церкви местные активисты попытались растащить церковные ценности. Мать председателя Елена Ефимовна решительно заявила распоясавшимся псевдоактивистам: «Церковь закрывайте, а грабить ее я вам не позволю: это народное добро». А дальше произошло такое, что и предположить в рамках нормального цивилизованного общества невозможно: ретивые «революционеры» потребовали от Ивана Реченского, чтобы он отрекся от своей матери, ибо она «есть откровенная контра». Поскольку он решительно отказался выполнить это вздорное и бесчеловечное требование, его вместе с семьей погрузили на подводу и вывезли за пять километров. Больше месяца ждал вчерашний председатель колхоза решения своей участи. А его семья все это время жила подаяниями, что ходил выпрашивать в родное село с нищенской сумой через плечо семилетний сын, В сентябре 1931 г. всю семью с подобными ей погрузили в эшелон и отправили в ссылку.
 
Среди выселенных оказалась и семья колхозного председателя Семена Малкина: припомнили ему уполномоченные мягкотелость: мол, распустил «кулацких подпевал», вот и катись вместе с ними в далекий Казахстан.
 
Гавриил Михайлович Гольцов в годы гражданской войны сражался в рядах прославленной Чапаевской дивизии. Домой вернулся инвалидом с простреленными ногами. В 1931 году в его семье было восемь детей, а в хозяйстве — одна лошадь да пять овец. Даже коровы не было. «Раскулачили» Гольцова и выслали его со всей семьей из родного села в Воронежской области за то, что отказался вступить в колхоз.
 
Мария Ивановна Лисина, которой в том роковом году исполнилось десять лет, вспоминает, что ее отца, колхозника из села Грязнуха Еланского района (тогда Сталинградской области), арестовали прямо на работе; у матери же от такого нервного расстройства случился выкидыш. «А меня,—вспоминает Мария Ивановна,— тут же исключили из школы, как «кулацкую дочь». Придя в себя от потрясений, А. 3. Лисина, мать четырех детей, отправилась пешком в райисполком, чтобы пожаловаться на учиненную несправедливость. Но ее догнали на лошади, сняли с нее, «конфисковав», шубу, и она вынуждена была вернуться домой. А потом обратилась с упреками к секретарю партячейки, что же вы, дескать, делаете, сердца, что ли, у вас нет… В ответ секретарь схватил лежавшую на столе газету и, резко смяв ее в кулаке, закричал: «Вот и вас, подпевал кулацких, будем так же выжимать, пока из вас весь сок не вытечет». Далее, как и в. десятках, и сотнях, и тысячах других подобных случаев, последовала высылка.
 
Товарные эшелоны, битком набитые «раскулаченными», под строгой охраной ОГПУ отправлялись в сторону Акмолинска и Караганды со всего Поволжья, начиная с Астраханской области и кончая Чувашией и Мордовией, а также из Пензенской, Тамбовской, Курской, Воронежской и Орловской областей, с Харьковщины и Оренбуржья. Поздней осенью 1932 г. прибыло несколько эшелонов репрессированных кубанцев.
 
Везли в наглухо закрытых вагончиках-теплушках: по полосотни человек в каждом. Многие вспоминали, что, когда закрыли двери вагонов, они почувствовали себя арестованными. А среди тех арестантов и беременные женщины, и кормящие матери, и дети всех возрастов, и подростки, и больные старики. Муки, которые они перенесли в пути, не поддаются описанию. Но ужас тот в какой-то мере доносят до нас слова уже известной песни:
 
Мы смрадом параши дышали,
Нас мучила жажда в пути,
И дети от жажды стонали:
«Водички!.. Водички!.. Воды...»
 
В Караганде велели выгрузиться на том месте, где потом вплоть до 50-х годов находился пассажирский вокзал. Повели их туда, где нынче располагается северная часть Кировского жилого массива. Вокруг — степь, покрытая колючим караганником. Сказали: располагайтесь. И они начали располагаться — рыть землянки, укрывать их чем придется, кто дерюжками, кто — невесть откуда раздобытыми дощечками, поверх которых набрасывали караганник и присыпали его землей. Прожили в этих ямах до глубокой осени, пока не были построены ими же самими первые помещения.
 
На строительство домов мобилизовали всех трудоспособных, не только мужчин, но и женщин. Сооружали дома из дерна. Собственно, не дома, а бараки,— каждый площадью примерно 50 квадратных метров. Заселять их начали перед 7 ноября 1931 г. В каждый барак вселяли по 50—70 человек. Одна печка — на всех...
 
Чем питались? Работающим выдавали по 600 граммов хлеба, на иждивенцев — по 300 граммов. А когда по окончании строительства домов-бараков мужчин стали направлять на работу в шахты, им, шахтерам, отпускали по килограмму хлеба.
 
Сильно бедствовали из-за нехватки воды: колодцев первое время не было, их вырыли позднее. Пили прямо из луж, ходили за водой километров за семь, под Ново-Узенку. Но ходили-то, чтобы напиться и помыться, а вот принести воды с собой было не в чем — не было ведер.
 
Барачный полуголодный быт в условиях, когда не могли соблюдаться самые элементарные нормы санитарии и гигиены, привел (не мог не привести) к тому, что начались повальные болезни: дизентерия, эпидемия сыпного тифа и др. Почти при полном отсутствии медицинской помощи смерть стала косить людей.
 
Свидетельствует Григорий Пивоваров: «Тиф особенно свирепо разбушевался с середины февраля (1932 г.). Люди вымирали не только семьями, но и целыми бараками. Грузили их на сани штабелями, как дрова, а на кладбище работало шестеро похоронщиков,— комендант специально поздоровее отобрал, чтобы могли справляться со своими обязанностями (ведь в день до ста трупов и больше вывозили).
 
— Ямы старались выкопать поглубже, чтобы побольше мертвецов в них. разместить. Подъезжаешь с нагруженными доверху санями поближе и —опрокидываешь сани-то… Мертвецы падают в яму как попало: кто спиной, кто боком, кто головой вниз. И позы у них разные: кто выпрямлен, как бревно, кто скрючен, а у кого руки и ноги в стороны раскиданы. Редко кто в одежде, а то большей частью совсем голые, и совсем уже редко попадались зашитые кое в какое тряпье: это оставшиеся в живых родичи как могли обрядили своего покойника, перед тем как дать санитарам вынести его в холодный барак, где на какое-то время складывались скончавшиеся,— у самих-то родственников сил не хватало на похороны… До ста человек и больше набивали в одну яму. И ни имен, ни фамилий над теми скорбными буграми не писали… И так вот тысячи людей свалили и зарыли в те рвы. Да не только в тридцать первом и тридцать втором, а еще и в тридцать третьем, когда прокатилась по людям новая волна голода и болезней...
 
Прасковья Михайловна Горбунова: «Летом 1931 года у меня умерла дочка Лиля, прожив всего один годик. Тогда же погибли от дизентерии почти все дети до пятишестилетнего возраста».
 
Прасковья Тимофеевна Украинская: «У меня умерла мама и десятимесячный братик. А мне было тогда семь лет. Поселили нас в Осакаровке в бараки без крыши, в каждый барак по 70—80 человек. В весне 1932 года выжило по 5—6 человек из барака. Меня вместе с сестренкой и братиком увезли в детдом Пятого поселка, потому мы и выжили».
 
Василий Михайлович Судейкин: «Когда нас в декабре 1932 года привезли с Кубани в Девятый поселок, в нашей семье было шесть человек, а к концу лета 1933 года в живых остался я один, а было мне тогда четырнадцать лет».
 
Петр Петрович Крылов, почетный шахтер: «В Девятом поселке в 1933 году умирали семьями».
 
Мария Ивановна Лисина: «На Девятый поселок привезли летом 1931 года 17 тысяч человек, а к весне 1932 года в живых осталось тысяч семь, не больше. На моих глазах вымерла почти вся семья Ломовицких: было 13 человек, выжило трое. Тех, кто выжил в Девятом поселке, переселили осенью 1932 года в Пятый поселок, опять в недостроенные бараки».
 
Савелий Фатеевич Горбунков: «Семья моего Дяди Горбункова Ивана Ивлевича вымерла почти вся: было 11 человек, выжило всего двое. Мне пришлось быть посыльным при комендатуре Пятого поселка, и я слышал, что в течение зимы 1931—32 года из 17 тысяч народу половина погибла».
 
Петр Егорович Дорохов: «Зимой 1932 года из Новой Тихоновки и Пришахтинска ежедневно вывозили на кладбище не менее ста трупов».
 
Яков Михайлович Лутовиков: «Настоящим пожирателем человеческих жизней было строительство железной дороги,— она на костях людских проложена. Например, из спецпереселенцев Девятого поселка, мобилизованных в конце 1931 года на строительство железной дороги, не вернулось больше половины. А в самом поселке, если б не доктор Кох, не выжило бы ни одного человека».
 
В Караганде спецпереселенцы стали шахтерами и строителями, а многие из их детей пополнили в конце 30-х годов ряды советской интеллигенции. В Осакаровском районе спецпереселенцы освоили тысячи и тысячи гектаров_делины и к середине 30-х годов создали экономически крепкие колхозы, вносившие и поныне вносящие существенный вклад в продовольственное снабжение с каждым годом возрастающего населения области. В годы Великой Отечественной войны они внесли свою лепту в оборонную мощь нашей Родины: не только самоотверженным трудом в тылу, но и кровью своей вместе со всем народом добывали Победу; первая мобилизация среди них была объявлена 20 мая 1942 г.
 
Невиновность их была очевидна, и песня их не умолчал а и об этом:
 
Вины за собой мы не знаем,
Нам каяться было бы грех...
Но все же беду нашу злую
Расскажет же кто-то для всех?
 
Долго, почти шесть десятилетий, пришлось им ждать благословенного часа гласности, ждать, тяжко страдая от ностальгии по суровой правде. Дождались далеко не все. Но те, кто дождался, хотят, чтобы слово правды о них прозвучало со всей откровенностью. Хотят, чтобы их судьба послужила суровым, но вполне заслуженным укором тем, кто и поныне еще не прочь вернуть времена черного произвола, А такие, к сожалению, еще не перевелись и живучесть свою склонны объяснять некоей верностью принципам, поступаться которыми они то ли не могут, то ли не хотят. Ну, а что это за принципы,— трагическая судьба карагандинских спецпереселенцев дает вполне убедительный ответ на этот вопрос.
 
КОЗЫБАЕВ М. К.,
академик АН КазССР
 
 
<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>