Главная   »   Импрам, достойный ханов...   »   БАТЫРЫ КИЯК, ТУЯК И НАУАН


 БАТЫРЫ КИЯК, ТУЯК И НАУАН

 

 

В поэтическом диалоге с Ильяс-агой познакомим наших любознательных читателей с батырами из. рабов Кияком и Ту-яком и их потомком кузнецом Науаном. Право, они заслуживают не только знакомства, но и почитания, эти рабы и кузнецы, рискуя жизнью, бившиеся с врагами всех мастей за честь и свободу родных степей.
 
«И в этот момент в юрту вбежал шабарман — гонец. По одежде его можно было сразу догадаться, что он из присырдарьинских родов, а по слою пыли на ней — что он скакал без отдыха день и ночь, чтобы доставить хану важное известие. Прищуренным взглядом окинув присутствующих, шабарман склонился перед ханом:
 
— Мой хан-государь, срочная весть!..
 
Хан впился в него взглядом, припоминая:
 
— О, ты не Кияк-батыр?!
 
— Да, это я, мой повелитель-хан!
 
Молча поклонившись прекрасной родственнице, хан Хакназар вышел с гонцом в сад. Присутствующие зашептались. Откуда-то стало известно, что Кияк-батыр прискакал из далекого Каратала. Но какую весть привез он, никто не знал. Вскоре хан вернулся, а гонец, сменив взмыленного коня, тут же поскакал назад в Белую Орду...
 
— Обычное донесение, так что не нарушайте торжества! — сказал вполголоса хан, и все продолжалось в принятом порядке.
 
Глубоко задумался Хакназар...»
 
Да, Акназар-хан доверял батыру из рабов Туяку. Правда, спустя два века хан Абылай недовольно воспринял этот факт.
 
«Юный Абулмансур не мигая смотрел на огонь. Вдруг он сказал:
 
— Хан Хакназар зря доверился рабу.
 
— Почему? — удивленно спросил Бухар-жырау.
 
— Кияк-батыр из рабов, а раб, знающий сокровенные мысли хозяина, подобен змее за пазухой».
 
Новая встреча Акназар-хана с Кияк-батыром.
 
«Гонец смотрел прямо в глаза хану, и что-то необычное читалось в его взгляде. Это был один из множества мелких неродовитых батыров, которые со времен хана Джаныбека тысячами шли в конницу Белой Орды, не прося наград и золота за свою службу. У самых зажиточных из них была в лучшем случае юрта где-нибудь в бескрайней степи да десятка два-три баранов, которыми кормилась семья. Но, Хакназар, несмотря на молодость, знал, что в таких людях его сила. «Именно их юрты пострадали в первую очередь от набега Шагай-султана с Абдуллаховым войском, и они, бедные и незнатные, которых великое большинство, заинтересованы в первую очередь в силе государства.
 
— Что думаете ты и твои друзья, батыр?
 
В глазах гонца появилось удивление. Не привыкли в степи ханы обращаться к простым людям с такими вопросами. Но хан ждал, и гонец посмотрел ему прямо в глаза:
 
— Люди говорят, мой повелитель-хан, что растащат бесчисленные султаны-наследники нашу степь, как волки загнанного оленя!
 
— Значит, по душе моя державная рука?
 
— Даже львиная лапа легче, чем зубы бесчисленных волков!
 
— Ты хорошо сказал, батыр...»
 
И еще одна встреча Акназар-хана с батыром Кияком.
 
«И вот теперь, когда он добился своего и празднует свадьбу в Сарайчике, олицетворяющую кровную связь с ногайлински-ми казахами, снова гонец, как и много лет назад. Даже видом своим похож этот вестник несчастья на того, давнего, который не побоялся сказать ему правду об отношении простых степняков к самому хану и всей «белой кости». Да, это тот же Кияк-батыр, но постаревший, ставший шире в плечах...
 
Гонец говорил, как и подобает ему, по-степному скупо, рассказывая лишь то, что было поручено...»
 
Разумеется, батыр Кияк знает гораздо больше, чем ему поручено передать правителю казахов.
 
« — Каково сейчас там положение? — спросил хан Хакназар гонца.
 
— Главное войско эмира продолжает стоять под Ташкентом, а часть конницы двинулась в Туркестан, к Яссам, Отрару и Сайраму.
 
— Вернулся ли от Баба-султана аксакал Жалим?
 
— Нет… — Гонец понимающе наклонил голову. — Его сыновья так же, как и ваши, находятся при Баба-султане, и он их никуда не отпускает от себя!
 
… — Где находится сам эмир Абдуллах? — лицо хана оставалось бесстрастным. — Остался ли он под Ташкентом или двинулся с конницей в наш Туркестан?
 
— Эмира Абдуллаха нет при войске.
 
— Где же он?
 
— В Джизаке.
 
— Кто ведет войско?
 
— Всем войском командует сын Шагай-султана багадур Тау-екель!
 
На какой-то миг ханом овладело отчаяние, но он все так же прямо и холодно продолжал смотреть в лицо гонцу».
 
Хан Акназар думает, вспоминает о Кияке.
 
«Опять мысли хана Хакназара покинули свадьбу… Что говорил ему гонец — неродовитый батыр Кияк?.. Никак не разбогатеют люди в степи, и что ни зима — ожидает их голод. Но сегодня он сказал еще и о том, что у «лучших людей» большие табуны, как бы предлагая хану в первую очередь взимать налоги с них. Двадцать лет назад об этом еще не говорили...
 
Из них, простых джигитов, состоит его войско. И в них его сила. Не очень охотно идут они сейчас за своими биями, когда те пытаются оторваться от Орды. Разве не ушли сразу же от Шагая чуть ли не две трети его всадников, когда откололся он от Казахского ханства. Им, простолюдинам, нужнее всего единое ханство, потому что только у него, Хакназара, найдут они защиту от притеснений и беззакония своих родовых владык. И от внешнего врага их лучше защитит общее войско. Вся полоса южных кочевий, от Арала до Кашгарии, страдает от непрерывных набегов бесчисленных шейбанидских, тимуридских, моголистанских властителей. Казахские отряды отвечают им тем же, а каждую зиму черные тряпки голода вывешиваются на зимовьях по ту и эту сторону. Нечего уж стало грабить друг у друга...
 
Да, путь хана Касыма! Сжать все пальцы в кулак, и тогда восстановятся закон и порядок. А потом, укрепив границы, можно будет заняться и перераспределением доходов. Чем виноват этот простой джигит, который сказал сегодня ему в глаза правду? Лишь тем, что рожден от рабыни и, по древнему закону, не имеет всех тех прав и прибылей, которые имеют свободнорожденные. Многие старые законы придется ломать, чтобы стало сильным и непобедимым его ханство. А пока он правильно ответил этому джигиту-правдолюбцу. Пусть потерпит...».
 
А как смотрел на все это спустя два века Абылай-хан?
 
«Дойдя до этого места, Бухар-жырау вдруг оборвал рассказ на полуслове и испытующе посмотрел на Абулмансура. Ему вспомнилось замечание юного султана о том, что хан Хакназар зря доверился рабу Кияк-батыру.
 
Абулмансур понял, почему остановился жырау, и, словно продолжая прерванный разговор, сказал:
 
— Вот увидите, жырау, раб найдет способ ужалить хозяина!
 
«Нет, не уходит из головы этого юного султана мысль об убийстве, — подумал Бухар-жырау. — Несдобровать рабу, если останется он здесь. Нужно бы как-то предупредить его!».
 
Абулмансур ждал ответа, уставившись ему в лицо своими холодными немигающими глазами. Бухар-жырау потер виски, словно раздумывая:
 
— Не знаю, прав ли ты… Все же именно Кияк-батыр потом поможет сбившемуся с пути Тауекель-султану найти себя и свой народ. Разве это не так?».
 
Тяжелы были встречи Кияк-батыра с Акназар-ханом, но еще тяжелее окажется встреча с ним Туяк-батыра.
 
«Со стороны потемневшего востока во весь опор мчался всадник. Он был одет в черное, и конь под ним был вороной. Поэтому еще яснее выделялся белый плат горя на пике. Сделав знак следовать дальше, хан отстал, чтобы самому без свидетелей, встретить гонца.
 
Это был брат-близнец того гонца, который ускакал накануне, — Туяк-батыр. Узнав в одиноко стоявшем человеке хана, он соскочил с коня, пал на колени и хотел уже было набросить себе на шею снятый ремень в знак смерти близких. Но хан взмахом руки остановил его:
 
— Не надо, Туяк… Ты не у себя дома. Не делай движений, которые бы могли заметить посторонние...
 
— Скорбная весть, мой повелитель-хан!..
 
— Я знаю...
 
— Ваших сыновей… Хасена с Хусаином...
 
— Знаю!
 
Туяк-батыр недоуменно смотрел на своего хана. Немыслимо было быстрее его довезти эту страшную весть, да и некому был сделать это.
 
— Чьих рук это дело?
 
— Баба-султана, мой хан...
 
Батыр рассказал о случившемся».
 
Тяжко приходилось Туяк-батыру в битвах, но разве легче было поведать своему повелителю о трагической участи двух его безвинных юных сыновей?..
 
Ну, а как взаимодействовали батыры с вражескими эмирами?
 
«Лоб, могучая грудь и бока коня у эмира были накрыты кольчугой из серебряных колец. А между ушами коня сидел маленький белоснежный кобчик, которого по древнему степному обряду испытывали таким образом как «птицу счастья». Если кобчик при первой схватке с врагами не улетит со страха, то батыр вернется с победой. Если же улетит, то не надо ввязываться в сражение, потому что оно может оказаться роковым. Ислам не признавал все эти приметы, но потомки степных вождей еще помнили и соблюдали уважение к древним шаманским обрядам.
 
Как только эмир поравнялся с передовой линией своих войск, снова загремели, загрохотали бесчисленные барабаны, заревели карнаи, заулюлюкали зурны. Мурашки побежали по телу у многих защитников крепости, а кое-кто схватился за луки. Между тем, сделав плавный поворот, свита поскакала за эмиром вдоль крепостных стен...
 
… — Кобчик не взлетает… — взволнованно заговорил на стене хаким Мухаммед-султан. — Это предвещает нам горе!
 
— А ну-ка посмотрим, что предвещает вот эта стрела проклятому эмиру!
 
Так сказал Кияк, снимая со спины свой знаменитый лук.
 
— Не смей стрелять!
 
Хаким сам не понял, как мог выкрикнуть такое на стене, где стояло столько защитников крепости, и поправился:
 
— Если мы прольем кровь самого блюстителя веры, то они вырежут нас всех до единого!
 
— Я подчиняюсь тебе, хаким, — спокойно сказал Кияк-батыр,— Но пусть эта птица споет ему о его несчастье!
 
С этими словами батыр молниеносно натянул лук и выпустил свою страшную стрелу. Наконечник ее был шириной с лопатку ягненка и отточен как острие бритвы. Белый кобчик так и остался сидеть на лошадиной челке, но уже без головы. Яркая птичья кровь брызнула в лицо эмиру, и он захохотал на всю степь:
 
— Замечательный стрелок… Но это не в счет. Копчика убили, но сам он не улетел. Дайте другого!».
 
Если Кияк-батыру не разрешают убить вражеского эмира, то позабавиться с его «вещим» копчиком ему никто не вправе запретить!
 
«На следующее утро все повторилось. Снова по кругу ехал сам эмир на том же снежно-белом коне. Белый копчик сидел не шелохнувшись между ушей коня. Правда, прослышав о присоединившихся к защитникам города казахских стрелках-ба-тырах, Абдуллах держался теперь на почтительном расстоянии от крепостных бойниц.
 
Все на этот раз произошло иначе. Едва эмир повернул коня и двинулся вдоль стены, как кобчик стремительно взлетел ввысь. Постояв в воздухе, «птица счастья» вдруг стремительно понеслась к Саурану. Потанцевав в небе над одной из башен, белый кобчик вернулся и начал кружить над эмиром, словно намереваясь сесть обратно на свое место. Это тоже было неплохим предзнаменованием. Но суетливая птица опять полетела к крепости. На полдороге она опустилась и села на куст колючки.
 
— Поймать! — приказал эмир.
 
Один из лашкаров охраны тут же устремился за кобчиком. Подскакав, он взял его на руки. Войско облегченно вздохнуло.
 
— Эх, птичку жаль, а не грабителя-лашкара! — раздался чей-то веселый голос.
 
Свистнула стрела, и белый кобчик вместе с лашкаром оказались пришпиленными к земле. Все ахнули. Стрелял Кияк-батыр, стоявший на башне радом с хакимом города. Эмир Абдуллах повернул коня и поскакал к своему шатру.
 
— Белый кобчик упал ближе к городу, чем к эмиру! — сказал Абдысаттар-султан и подозрительно посмотрел на батыра. — Ты не скажешь нам, веселый батыр, почему это кобчик вдруг сорвался с холки эмирова коня?
 
Кияк-батыр сложил губы листиком и тихонько свистнул. Таким способом мальчишки-казахи в степи подманивали птиц.
 
Хаким улыбнулся в свои пышные усы:
 
— Ладно, людям нечего знать о твоем умении. Они верят в свое счастье, и это хорошо!».
 
Но не для забав с кобчиками рождаются батыры.
 
«А в тот день хаким Абдысаттар, потерявший сразу отца и брата, призвал к себе обоих близнецов-батыров.
 
— Перед львами не скрывают правду, какой бы тяжелой она ни была. Замалчиванием правды подбадривают лишь жалких шакалов, — сказал он им. — Не более двух месяцев сможем оборонять мы Сауран. У нас уже начинается голод. Но и у них не все хорошо. Вскоре хлынут дожди — холодные и непрерывные. А у эмира большинство войска из южных вилайетов. Им сейчас уже холодно в наших краях. К тому же по грязи и бездорожью не так-то легко станет им доставлять себе продовольствие. Думаю, что, если продержимся, эмир снимет осаду!
 
— А если не снимет? — споосил Кияк-батыр.
 
— Тогда мы все умрем! — коротко ответил султан.
 
Наступило тяжелое молчание. Кияк-батыр о чем-то упорно
 
думал, глядя в землю. Потом поднял голову:
 
— У меня есть одна мысль!
 
— Говори, батыр!
 
— Юрта падает, если подрубить стойку...
 
— Ты… хочешь...
 
— Недавно я чуть не сделал этого.
 
— Как?
 
— Моя стрела летит обычно вдвое дальше, чем у других. Но аруак не позволил. Теперь я жалею… Нет, до эмира трудно добраться. Его стерегут, как проход в рай. А вот к одной из главных опор этого войска у меня найдется дело...
 
— О ком ты говоришь, батыр?
 
— О Тауекель-багадуре… В битве с кашгарцами у меня на руках умер хан Хакназар. Перед смертью он кое-что сказал мне об этом несчастном.
 
— Что же, дело твое батыр. Тауекель-багадур, несмотря на молодость, правая рука Абдуллаха. К тому же за ним идут многие казахи. Их-то я больше всего опасаюсь, потому что они привыкли к холоду и лишениям. Могут всю зиму простоять под нашими стенами.
 
— Мы пойдем, султан!
 
— Бог вам в помощь, храбрые казахские батыры!».
 
Не вина близнецов-батыров, что план их не удался сразу...
 
«В эту же ночь пять человек спустились на аркане со стены в ров и бесшумно поплыли к другому берегу. Они были в простых одеждах и затерялись среди шумного и многоплеменного военного лагеря, раскинувшегося вокруг города Саура-на. Однако едва взошло солнце, маленький белый голубь взмыл прямо из окна комнаты жены хакима — Айнар-султан-бике и полетел за стены. Жена хакима приходилась родной сестрой Убайдулла-султану и сводной сестрой самому эмиру Абдул-лаху. К обеду Убайдулла уже знал, что пять человек отправились к осаждающим, чтобы убить его самого, сына эмира — Абдумумина, везиря Хасен-ходжу и казахского багадура Тауе-келя. В письме содержались приметы джигитов, которые должны совершить это. Вскоре трое были пойманы и тут же повешены. Четвертый, Туяк-батыр, вырвался из рук схвативших его лашкаров, под градом стрел переплыл ров и был поднят на аркане назад на стену. А пятому, Кияк-батыру, повезло больше. Он узнал, что Тауекель-багадур со своей тысячей и дополнительными войсками выступил в сторону Ясс, чтобы привести к повиновению мятежный город. Кияк-батыр отправился следом...».
 
Братьям-батырам не впервой разговаривать начистоту с правителями.
 
«Однажды на рассвете спавшего в шатре полководца разбудил какой-то шум. Два джигита личной охраны ввели и толкнули перед ним на ковер связанного толстыми веревками человека. Однако человек устоял на ногах. Он смотрел в лицо багадуру Тауекелю с несказанным презрением.
 
— Ого! — сказал багадур, невольно берясь за ятаган. — Кто ты?.. Джигиты говорят, что ты замышлял что-то против меня!
 
Багадур принялся поигрывать ятаганом, легко перерезая пучки валявшихся в шатре лозинок.
 
— Я Кияк-батыр!..
 
— Не слышал что-то такого имени среди батыров. Вот про безродного разбойника Кияка, который непослушен воле наставника веры — эмира Абдуллаха, я кое-что слышал. Помнится, говорили мне, что этот проходимец нападает на ханские обозы, на стада...
 
Кияк-батыр усмехнулся прямо в лицо багадуру, все так же с презрением глядя на ятаган. Багадур невольно отбросил ятаган в сторону.
 
— У казахов обычно иначе называют людей, защищающих свое добро от грабителей, — сказал Кияк-батыр. — Не из наших ли сожженных кочевий гнали стада и везли обозы с добром эмирские собаки?!
 
«Что же, Абдысаттар знал, кого послать за моей головой, — подумал багадур. — Но почему у него такой ненавидящий взгляд. Что лично я сделал плохого этому джигиту?»...
 
— Как, ты сказал, зовут твоего отца?
 
— Жаубасар.
 
— Что же, и паршивый щенок называет себя волкодавом. Но убей меня бог, если слышал я и про батыра Жаубасара. Из какого он рода-племени?
 
— Из рода аргынских батыров.
 
— Сколько же тебе лет?
 
— Мой покойный отец говорил мне, что я родился в тот же год, когда родился и Тауекель — пасынок перевертыша Шагая!
 
Побледневший багадур ухватился за ятаган. Он быстрым шагом подошел к связанному Кияк-батыру и перерезал веревки.
 
— Садись, Кияк — сын Жаубасара!
 
Кияк-батыр опустился на кошму.
 
— Говори!
 
— Пусть уйдет стража!».
 
Нелегким будет объяснение хана и батыра из «черни».
 
— Говори, почему так ненавидишь меня?!
 
— За что любить мне тебя, багадур?
 
— Кого я обидел из твоих родственников?
 
— Разве не мои родственники жили в тех аулах, прах которых ты пустил по ветру, багадур? Разве не моих братьев продают сейчас в рабство на всех базарах мира? Разве не моих сестер опозорили твои лашкары, прежде чем продать их в чужие гаремы?!.
 
— Я сам казах и с честными, послушными казахами не воюю! Лишь нашего общего врага Баба-султана настиг я и уничтожил. Разве он не убил детей того же Хакназара, которому ты до сих пор предан?
 
— Молчи, багадур! Ты родился в Казахской степи, от казахской матери. Что ты делаешь со своей родиной?.. И месяца не прошло с тех пор, как побывал я в своем кочевье. Пепел и кровь остались там. И мы с братом моим Туяком поклялись полной мерой заплатить за это страшное преступление! Разве не твой хозяин эмир Абдуллах сделал это страшное дело? Не ты ли его верный раб? Так отвечай!».
 
У батыра всегда за словом следует действие.
 
«Кияк-батыр прыгнул на багадура, и они покатились по кошме, как два барса.
 
— Разве не ты… Не твои друзья жгли наши аулы?!— шептал в ярости Кияк-батыр. — Ты идешь сейчас затопить кровью наш город Яссы и получить еще одну шубу с плеча эмира. Но не я, так брат настигнет тебя, убийца!..
 
Кияк-батыр не ел двое суток. Кроме того, он долго был связанным и потерял много сил в схватке с охраной. Багадур прижал его к кошме, подержал недолго и отпустил».
 
Время настоящих действий еще не пришло.
 
« — Значит, ты и другие считают меня только изменником, который проливает родную кровь? — спросил он опять, словно ничего не случилось.
 
— Да… Но никто не удивляется этому. Когда приходит большая беда на родную землю, то такие сыновья рабыни, как мы с Туяком, защищают ее. А чего ждать от высокорожденных, да ещё ставших приемышами изменников!...
 
— Говори, батыр! — взревел Тауекел-багадур. — говори, или я покончу сейчас с тобой и с собой. Я уже слышал что-то про свое рождение. Но мой отец Шагай...
 
— Он убийца, твой отец… Подлый убийца!— тихо сказал Кияк-батыр. Ему вдруг стало до боли жаль этого человека. Но он все равно расскажет ему тайну гибели его несчастной матери...
 
— Все… Все расскажи мне! — захрипел Тауекель-багадур, ухватив его за руку.
 
— Твою мать, как и подобает «белой кости», звали Куньсана, что значит «Подобная солнцу». Нашу с Туяком мать, как и подобает рабыне, звали Койсана, что значит «Подобная овечке»...
 
—… Что же стало с твоей матерью, с Койсаной? — спросил вдруг багадур.
 
— Рабыню Койсану отдали в жены бедному и неродовитому батыру Жаубасару. — Кияк-батыр посмотрел прямо в глаза Тауекель-багадуру. — Мне нечего стесняться ни отца моего, ни матери!
 
Тауекель-багадур опустил голову:
 
— Какова же судьба твоих родителей?
 
— Батыр Жаубасар погиб в бою с напавшими на наше зимовье джунгарами...
 
— А… Койсана?
 
— Я нашел ее убитой на пепелище… Это сделали твои лаш-кары, багадур!...».
 
Кияк на многое открыл глаза Тауекелю.
 
«Стоявший все время прижавшись ухом к резной двери лаш-кар вдруг отскочил в сторону. Из шатра вышли Тауекель-багадур и пленник. Взяв под уздцы одного из своих коней, багадур сделал знак не сопровождать его и пошел вместе с батыром в степь».
 
Не всякий батыр, даже более родовитый, удостаивается чести быть сопровождаемым ханом, ведущим для него в поводу коня.
 
«Далеко за лагерем остановились они, и багадур, ни слова не говоря, передал поводья Кияк-батыру. Тот вскочил на коня, но не трогался с места, глядя на багадура.
 
— Я когда-нибудь сам найду тебя в степи, батыр! — сказал Тауекель-багадур и, повернувшись, пошел к своему шатру.
 
Кияк-батыр привстал на стременах, тихо свистнул, и лента пыли закружилась понеслась в открытую степь...».
 
Время уносит в небытие и несокрушимых батыров, оставляя лишь память о славных их делах, да потомство. От хорошего семени, как говорится, и хорошее племя. Спустя многие десялетия после кончины Туяка и Кияка уже их потомок могучий кузнец Науан стеною встал на защиту родной земли от иноземных захватчиков.
 
«На угловой башне повыше других стоял воин в кованом шлеме с тяжелым луком в руках. Не обращая внимания на суету за его спиной, он вглядывался в даль».
 
Это и был Науан, потомок славных батыров Кияка и Туяка.
 
«Люди в недоумении переглядывались. Они привыкли к певцам, которые рассказывали о славных подвигах ханов и султанов. А какие могут быть подвиги у предков простого кузнеца? Да еще все в городе знали, что родом Науан из рабов.
 
— Да, мой Науан… В Сауране всегда получалось так, что хакимы, которым поручена защита города, бежали, а на стены поднимались люди «черной кости». Так было и при Абулхаи-ре, когда город защищал простой батыр Орак, по прозванию Одноглазый. А в последнюю осаду, когда эмир Бухары Абдуллах-хан пожелал войти в город, ему не дали этого сделать два брата-батыра из рабов. Это были твои предки, Науан!..
 
— Я слышал про это… — сказал в наступившей тишине кузнец Науан. — Но как все это происходило, никто не знает. По-разному говорят об этом люди...».
 
Враги не дали Науану дослушать рассказ о героических деяниях его предков. Начинается очередная осада джунгарами крепостной стены города Саурана.
 
«На угловой башне выделялась могучая фигура кузнеца Науана — внука и правнука людей, из века в век защищавших Сауран от незваных пришельцев».
 
За холмами разворачивалась уже для очередного штурма грозная джунгарская конница. Палили по крепости пушки. Но и ее защитники, что называется, не дремали: на головы атакующих лилось горячее масло, катились тяжелые камин.
 
«И все же сотни полторы джунгар из первой линии прорвались на стену. С двух сторон полезли они на башню, стремясь захватить ее. Если бы им удалось укрепиться в ней, судьба Саурана была бы решена. Но там встретил их отряд горожан во главе с кузнецом Науаном. И, словно наткнувшись на железную стену, посыпались в ров враги, изрубленные топорами и старыми дедовскими мечами-алдаспанами. Не жалея себя, схватывались с джунгарами защитники башни и падали вместе, разбиваясь о каменные выступы. С тыла врагов атаковали те из горожан, кто остался в живых на стенах, и опасность была ликвидирована...
 
Все так же несокрушимо стоял на верху башни Науан-батыр, но когда Бухар-жырау добрался до негр, то увидел, что лицо у кузнеца совсем белое. Кровью было залито все вокруг, а в груди Науана торчал обломок тяжелой джунгарской пики. Непонятно было, как еще стоит он на ногах. Глаза кузнеца смотрели на жырау.
 
— О мой Науан!..
 
Бухар-жырау подхватил на руки Науан-батыра, бережно опустил его на камни. Он захотел вытащить вражеское копье из груди, но кузнец отрицательно покачал головой. Губы умирающего что-то шептали. Бухар-жырау наклонился к его лицу.
 
— Мой жырау… Вы… вы так и не закончили рассказ о моих предках… О Кияке...
 
Руки батыра начали холодеть, и Бухар-жырау сложил их у него на груди».
 
… Кузнецу он рассказал о его предках — славных батырах «черной кости» — Кияке и Туяке.
 
Вернее, не успел рассказать до конца.
 
Действительно, что могли бы сделать ханы и султаны, даже столь сильные, как Абылай, без таких беззаветных батыров, как Туяк, Кияк и их потомок Науан?!.
 
<< К содержанию                                                                                Следующая страница >>