Главная   »   Герольд Бельгер. Личность и время   »   ГЛАВА III. СТАНОВЛЕНИЕ ХАРАКТЕРА


 ГЛАВА III

СТАНОВЛЕНИЕ ХАРАКТЕРА
Осенью 1944 года на семейном совете было решено отдать Герольда в казахскую школу, сразу во второй класс. Отправлять сына в единственную русскую школу в райцентре Марьевка, до которой было двадцать пять километров, не имело смысла - на такое расстояние спецкомендатура своих “подопечных” не отпускала. К тому же казахский язык маленький Герольд знал прилично, и Карл Фридрихович, поощряя сына, часто говаривал: “Ничего, таблица умножения везде одинаковая. У всех народов дважды два -четыре. А знание других языков никогда не помеха”.
 
Единственная в районе средняя казахская школа, где учились дети из близлежащих аулов, пользовалась в области доброй славой. С первых дней учебы сын першыла снискал уважение среди преподавателей и сверстников за усидчивость, любознательность и прилежание. Дети военной поры занимались в скудно обставленных, едва обогреваемых классах, чтобы записать задание классу, куда входили пять человек: Г ерольд, его близкий друг Аскер Жуматаев и еще три мальчика, приходилось оттаивать пузырьки с заледеневшими чернилами на печи.
 
Поначалу произношение в казахском языке давалось Герольду с трудом, хотя словарный запас мальчик обогатился за эти годы, но старательный ученик преодолел этот недостаток, заучивая наизусть стихи Жамбыла и Абая.
 
Уже в эту пору второклассник Герольд начинает вести дневник. Первые записи в школьной тетрадке поначалу представляли собой разрозненные факты из жизни аула, эта привычка вести ежедневный отчет дел, фиксация событий, деталей укоренится на всю жизнь. Любовь к чтению, созерцательное отношение к миру, жадность в постижении характеров окружающих людей, их линий судеб - все это понемногу содействовало тому, желание стать литератором в сознании мальчика уже обретало неясные формы. Впервые это желание выразилось на словах, когда Герольд со сверстниками предприняли первое весеннее купание. В краях Северного Казахстана летняя погода устанавливается лишь к концу мая, сразу к моменту окончания занятий в школе. И ребятня, вольная как ветер, могла ознаменовать конец школьных будней первым традиционным купанием в водоеме, полном талой воды.
 
Купальный сезон неизменно открывали Герольд, и его постоянные спутники: Аскер, Коккоз и Темеш. Пробежав по традиции по жаре расстояние от аула до водоема, они с разбегу окунулись в еще стылую воду. Они блаженно плескались в воде и незаметно завели разговор о том, чему каждый из них посвятит себя в будущем. Кто-то изъявил желание стать аулнаем - председателем аулсовета, кто-то директором школы, кто-то баскармой - председателем колхоза. Когда же взоры обратились на молчавшего до сих пор Герольда, он произнес: “Я стану писателем”. Желание Герольда показалось сверстникам странным, никто из них доселе и не задумывался о подобном. Однако свое твердое намерение мальчик отстаивал с поистине детским упорством. Позже, в пятом классе, одноклассник и скептик Шаях-мет, услышав о намерении “немые бала” стать писателем, шутя, воскликнул: “Сен жазушы болсаң, мүрнымды кесіп беремін!” - “Если станешь писателем, то я отрежу себе нос!”. Много лет спустя, в начале 80-ых годов, когда Герольд Карлович уже стал именитым писателем, в гости к Бельгерам приедет друг детства задира Шаяхмет. После чудесного вечера воспоминаний за гостеприимным дастар-ханом, Шаяхмет скажет:
 
- Керей, я ведь не все твои книги прочел, в ауле их не найдешь, может, перед сном просмотрю?
 
Утром друг, всю ночь напролет читавший произведения писателя, весело признается:
 
- Ну, Керей, ты настоящий писатель, вот тебе мой нос, режь!
 
Это будет в грядущем, а пока Герольд Бельгер обретает знания. С годами мечта стать писателем, постепенно овладевая помыслами, стала обретать реальные очертания, приходит понимание — одной мечты мало, здесь необходим неустанный, кропотливый труд, и ничто в этом мире не дается легко, даже учеба в местной аульной школе.
 
Зимой буран бушевал ночи напролет, укрывая дома снежным куполом. Плотный покров убаюкивал и заглушал все внешние звуки, приглашая спать сладким сном. По утрам Герольд, как и вся аульная детвора, выбирался наружу через крышу сарая и шел по трескучему морозу в школу. Учиться было увлекательно. Полное неожиданностей погружение в неизведанный мир литературы и многого другого манило загадкой и вечным поиском. Немецкий мальчик играючи постигает грамматику казахского языка и влюбляется в мир казахской словесности, во многом благодаря преподавателю казахского языка Муслиме Садыковой, доносившей свой предмет словно поэзию. Герольду Бельгеру повезло с наставниками, учитель казахской литературы в старших классах Жилгельды Муканов и Мария Петровна Егорова - преподаватель русского языка и литературы, были, по признанию Г ерольда Бельгера: “педагогами - энтузиастами сегодняшней реформенной формации. Работу в аульной школе они понимали как высокую миссию.
 
“Горячий пропагандист казахской литературы” - Жилгельды Муканов и его соратник - поэт Г алым Малдыбаев, чьи произведения заучивались школьниками наизусть, пробудили в юных душах жажду к сочинительству стихов. Увлекся поэзией и Герольд Бельгер, он также: “писал свои неумелые вирши на казахском языке, которым овладел удивительно легко и быстро”.
 
Энергичный мугалим Жилгельды выделялся среди иных преподавателей школы. Его деятельный ум пребывал в неустанном поиске путей к сознанию учеников, главной целью талантливого педагога являлось - привить любовь казахской литературе, к коей он сам испытывал искреннюю страсть. Не ограничиваясь занятиями, артистичный Жилгельды Муканов, осуществлял постановку произведений казахских классиков на школьной сцене. Особый успех вызвала трагедия “Абай”, в ней Жилгельды блистательно сыграл главную роль. “...это было событие!” - вспоминает Герольд Бельгер — “Со всех аулов по обе стороны Ишима съехались зрители, и стар и млад, переживали душевную драму великого поэта, впитывали в себя каждое слово его жгучих монологов, восхищались ауэзовским слогом”. С этого момента, юноши зачитывались Ауэзовым, с упоением декламируют на школьных вечерах величественный эпилог романа “Путь Абая”. Покоренный “магией поэтических слов” Ауэзова, юный Г ерольд с жадностью постигает прозу классика, в коей чудились немецкому юноше “тайны неведомого сокровища”. Это явилось началом в долгом, длиною в жизнь, пути постижения вселенной Абай - Ауэзов.
 
Огромное влияние на немецкого мальчика оказала орыс мүғалім - русская учительница - Мария Петровна Егорова. Ее появление в ауле было неожиданным. Более подробно о трагической судьбе административно-ссыльной Марии Петровны Егоровой ученик Бельгер узнал позже: преподаватель Ленинградского педагогического института им. Герцена, Мария Петровна лишилась мужа - доцента философии, сосланного в КАРЛАГ, а вскоре и сама была сослана в Казахстан. Лишь сыновьям чудом удалось избежать участи своих родителей. Ссыльная М. П. Егорова долгое время работала телятницей. Эта сухощавая, сдержанная, бледная женщина, с печальными серыми глазами, почтенно называемая казахскими детьми - “Орыс апай”, или с казахской огласовкой “Мар Бедробна” совершила культурный переворот в ауле на берегу Ишима. Работая в две смены, она вечерами собирала детей в своем интернатовском закутке, читала им русских классиков, показывала картины. Из патефона, привезенного ею, лились звуки классической музыки, сопровождаемые лекциями Марии Петровны о творчестве и жизни композиторов - для полуголодных, неизбалованных обилием информации детей, эти вечера были духовным пиршеством. Инициатор костюмированных балов, драматических кружков, выставок и викторин, Мария Петровна “приобщала, как могла к культуре и духовности” аульных ребятишек.
 
Ученик Бельгер сначала поразил Марию Петровну своим казахским акцентом. Позже она отметила в немецком мальчугане любознательность и усидчивость и сумела привить ему навыки систематического чтения. С помощью Марии Петровны мальчик обогащает словарный запас русскими словами, узнает много интересного о творчестве русских, и зарубежных композиторов, писателей, художников. Полный благодарности, Г ерольд Бельгер напишет о своей наставнице: “этой тихой, необычайно скромной, внешне неприметной женщине удалось зажечь свечу добра, человечности, познания в душах многих аульных подростков. Мы все ей многим обязаны, сознаем это лишь с годами".
 
Жадный до знаний, неугомонный в свои десять лет сын “першыла” напротив внешне выглядел болезненно - сказывалось недоедание в военные годы, но энергии его могло хватить на троих, он был деятельным, ибо унаследовал от отца организованность и работоспособность, а от матери -неутомимость и дерзость. Рано поняв - писание “в стол” не даст реальных результатов, он с шестого класса начинает публиковать стихи и заметки в школьных стенных газетах, порой в областной газете “Ленин туы”. Первые материалы школьника Бельгера содержали сведения о жизни аула, мероприятиях в школе, хлебоуборочной страде. Первые публикации и случайные гонорары были целым событием для аульного корреспондента. Материалы нередко подписывались мальчиком: Г. Белгібаев, Гера Бельгер, что стало причиной одного забавного недоразумения. Работавший в “Ленин туы” юный Есет Жубанов - племянник академика Ахмета Жубанова, как-то прочитав стихи за подписью - Гера Бельгер, принял автора стихов за девушку. Заинтересовавшись личностью юной немецкой поэтессы, он приезжает в аул имени Ленина, дабы познакомиться с начинающей поэтессой. Расспросив недоумевающих аульчан, он нашел дом Бельгеров и, когда вместо ожидаемой девушки перед Есетом предстал худенький подросток, гость разочарованно протянул: “А я-то думал, что Гера - девушка!”.
 
Не только литература интересовала сына першыла. Непоседливый мальчик всегда восхищался мастерством степняков статно держаться в седле. Освоить искусство наездников Г ерольд решился на строптивом мерине. Эту лошадь не смог приручить даже неистовый бригадир Садвакас и поручил это нелегкое дело “першылу” Карлу Фридриховичу, за коим закрепилась репутация всемогущего доки, способного найти общий язык даже с животными. Однако ожесточенный тяжкой работой и побоями своенравный мерин, невзирая на заботу Карла Фридриховича, проявлял крутой нрав. Лошадь сбрасывала юного наездника. Мальчик получил травму ноги.
 
После получения травмы в 12-летнем возрасте мальчика начали беспокоить боли в ноге. Очевидно полуголодное детство военной поры, последовавшие сразу за этим воспаление легких, коклюш, общение с аульчанами, некоторые из которых болели туберкулезом, все это отразилось на здоровье Герольда Бельгера. Осмотрев сына, Карл Фридрихович пришел к выводу, что за свою многолетнюю фельдшерскую практику он не сталкивался ни с чем подобным. Подтвердить страшное подозрение на полиомиелит не представлялось возможным — нужен был осмотр узкого специалиста. Сыну же становилось все хуже, и как-то после занятий в школе, мальчик понял - без посторонней помощи подняться из - за парты он уже не сможет.
 
Обострение болезни пришлось на зиму. Положив на сани сына, Карл Фридрихович отправился в далекий путь до райцентра. Жестокий мороз сковал все Приишимье, путники уже на полпути поняли, что без остановки в теплом доме не обойтись. На окраине соседнего аула незнакомый суровый старик-казах приютил их и выделил теплую постель для больного мальчика. Этот древний обычай степняков привечать в любое время дня и ночи путников, растрогал двух сломленных несчастьем скитальцев.
 
Чтобы не привлекать ненужного внимания немецкой речью - немцы “считались не товарищами, и даже не гражданами, а исключительно, переселенцамw” — отец и сын заранее условились общаться друг с другом в райцентре на русском языке. Так и разговаривали: Карл Фридрихович с немецким акцентом, а Герольд с казахским. В больнице измученных путников ожидал сухой и безжалостный вердикт хирурга: “Коксит... острое воспаление туберкулезного процесса в тазобедренном суставе”. Болезнь носила затяжной хронический характер, она надолго останется в жизни писателя, напоминая о себе ужасными болями. Но в ту пору для подростка Г ерольда этот приговор значил лишение радости активного передвижения, невозможность посещать занятия, болезнь обострялась каждую весну и осень. В этот нелегкий период мальчику особенно помогло участие и понимание педагогов - Жилгельды Муканова, Марии Петровны, Газиза Абильмажинова, посещавших ученика на дому.
 
Вынужденный постельный режим скрашивало чтение: Герольд перечитал все книги из библиотек школы и сельсовета. Среди аульчан сын “першыла” обрел репутацию серьезного книгочея. Не лишенный юмора мальчик, дабы поддержать свое реноме, носил для пущей важности толстый том “Капитала” К. Маркса. Позже Г ерольд узнал, что нечто похожее происходило и с его знаменитым земляком-академиком Евнеем Букетовым. Он тоже в 12-13 лет носился по аулу с “Капиталом” Маркса под мышкой.
 
Испытание недугом проявило в мальчике черту - извлекать пользу из любой даже безвыходной ситуации, никогда не бездействовать, открывать для себя новые горизонты. Как-то в номере популярной газеты “Қазақстан пионері” обратил внимание на правила игры в шахматы. Он самостоятельно научился играть и обучил игре своих сверстников. Логика - вот чем покорили мальчика шахматы. Герольд всерьез увлекся теорией игры и уже в 8-9 классах становится чемпионом школы по шахматам. Вслед за ним игру полюбили остальные ребята. Обычно шахматные турниры между учениками интерната и Герольдом разворачивались ночами, когда лунный свет заливал квадратные поля и фигуры, делая их почти призрачными. Когда в 9-10 классах Герольд раздобыл ценные учебники: “Теория шахматной игры” Эм. Ласкера и “Эндшпиль” Рабиновича, он углубил познания в теории шахматной игры, особое предпочтение он отдавал закрытым дебютам - “Английское начало”, “Начало Сокольского”, “вариант Каталымова”, древнеиспанский гамбит Муцио.
 
Когда приходила пора ежегодных весенних экзаменов, наступало и обострение болезни. Карл Фридрихович на руках приносил мальчика в школу. Г ерольд неизменно сдавал экзамены на отлично, тем самым доказывая себе - слабость духа или тела не могут стать причиной для бегства от обязанностей. “Долг и обязанность прежде всего”, а также то, что “на мир следует смотреть открытыми глазами” - эти простые истины, внушенные отцом, впоследствии не раз будут девизом в жизни писателя. Подтачиваемый болезнью 12-летний мальчик все чаще задумывался о несправедливости, какую учинил над его семьей и сородичами режим. В этом впечатлительном возрасте, оброненные на благодатную почву его души зерна сомнения в ценностях существующей политики, начали давать свои первые всходы. Свидетель того, как отмечаются родители в комендатуре, мальчик понимал, - со вступлением в шестнадцатилетний возраст и ему предстоит это. Осознание несправедливости обретало со временем в душе ребенка бунтарские черты. Физический недуг стал мощным рычагом в активизации духовного процесса. Его потрясла увиденная в этот период кинокартина “Повесть о настоящем человеке”, о летчике Маресьеве, сумевшем прожить полнокровную жизнь без обеих ног. Воодушевленный, он напевал знаменитую в Поволжье “Песню болотных солдат”, страстно декламировал стихотворения С. Торайгырова - “Пусть ударит гром проклятья”: “Лағнат бүлты шатырлап, жай түсіп, неге қатпаймын...”.
 
Летом, когда занятия в школе заканчивались, он оставался один на один со своей болезнью и был вынужден подолгу пребывать в неподвижном состоянии. Усвоивший правило отца - “никогда не предаваться унынию” Герольд с удвоенной энергией занимался самообразованием, готовил себя к учебному году. Борьба с жалостью к самому себе велась каждый день, мальчик задавался вопросами поистине вселенского масштаба: “Как стать настоящим человеком?” - так становился, закалялся характер.
 
Слишком рано Герольд Бельгер понял, насколько важно сохранить себя как личность, даже терпя физические и духовные муки. Еще одним толчком к созреванию духа противоречия стало понимание своей принадлежности к клану отверженных: к административно - высланным, ссыльным - к людям-изгоям. Эту категорию несправедливо обиженных мальчик выделял особо. Пытливый ум ребенка отмечал мужество изгнанников, то насколько сумели эти люди сохранить свою индивидуальность и достоинство в условиях унижения и бесправия. Схожесть их положения с положением его семьи создавало чувство общности с этими людьми необычной судьбы, не по годам серьезный подросток проявлял редкую наблюдательность и тягу к ним. Когда в аул вернулся фронтовик по имени Сейфи, мальчик потянулся к этому молчаливому и угрюмому человеку. Казах Сейфи прекрасно говорил на немецком языке, был аккуратен и так непохож на остальных своим образом жизни и поведением. Аульчане относились к Сейфи настороженно, всячески избегали общения с ним. Клеймо предателя, данное Сейфи лишь потому, что он побывал в фашистском плену, сделало его чужим среди своих. Когда за Сейфи пришли “джигиты из НКВД”, аульчане по казахской традиции пришли проститься с соседом, уходящим в дальнюю дорогу. Пришел и Герольд, он отчетливо запомнил ту минуту: Я подошел к Сейфи, низко склонился, как это делали аксакалы, подал ему руку, стараясь не замечать насторожившихся стражников, но ни одного слова произнести не мог. Мне казалось, что Сейфи обрадовался моему порыву. Он стиснул мне руку, потрепал мой чуб, улыбнулся.
 
-Данке, Сары бала...Лееб воль...”
 
Люди, их судьба - это составляло предмет острого интереса юного Г ерольда. Он пристально изучает манеры, внешность окружающих. Как-то в медпункте появился нескладный, усталый незнакомец в сопровождении невзрачного эн-кавэдэшника. Герольд сразу отметил про себя обреченность во взгляде посетителя, странное слово “коллега” каким называл Карла Фридриховича незнакомец и оброненную им загадочную фразу: “Забирают в пятый раз...Устал...”. Но особо потрясли наблюдательного Герольда сказанные посетителем на крыльце, слова: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце”. Сказанные шепотом эти слова, исполненные величия и произнесенные так горестно и тихо, обрели в сознании ребенка трагический смысл: “Огромный мир простирался вокруг и солнце сияло ясное, но на душе у долговязого творилось то, что мне понять, постичь оказалось невозможно”.
 
Вскоре, от отца, вернувшегося из райцентра, Герольд узнает - незнакомец покончил жизнь самоубийством в КПЗ. Единственное что осталось от этого человека - переливающаяся красочная фраза: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце” и подаренная Герольду книга “Лже-Нерон” Лиона Фейхтвангера. Книга, показавшаяся мальчику слишком мудреной, открылась ему спустя годы. Уже студентом Герольд Бельгер поймет - произведение Фейхтвангера перекликалось с состоянием незнакомца, “бог весть, чем не угодившего всесильному режиму”. Этот след незнакомца еще четче проступит в судьбе писателя, когда десятилетия спустя, гостя у родителей в Ташкенте, Герольд Бельгер перелистывал томик стихов Константина Бальмонта. Знакомая строка ослепит сознание вспышкой: “Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце” и воскресит далекое детство, “обожжет душу” писателя, подумавшего о “превратности человеческих судеб, о том, что каждый, кто явился в этот мир, конечно же, достоин увидеть солнце, но —увы! — не всегда и не всем это суждено...”.
 
Когда окончилась Великая Отечественная война, Г ерольду шел одиннадцатый год. Весть о победе мигом облетела аул. сын “першыла” мчался по широким улицам с ватагой сверстников, по казахскому обычаю оглашая окрест радостными криками: “Суюнши!”. Празднуя победу, аульчане праздничной колонной, под предводительством однорукого военрука Абикея прошли по улицам И стар и млад пели народные песни. И даже прекрасная песня Ахан-сэри “Балқа-диша” на празднике победы звучала удивительно гармонично в исполнении импровизированного хора.
 
Казахский народ не переставал удивлять юного Герольда. Язык, песни, и даже умение степняков давать звучные имена своим детям - все это казалось своеобразным и необычным. Когда в 50-ых годах у Жилгельды Муканова родилась дочь, по случаю рождения ребенка устроили праздничное застолье - шилдехану. Под звуки домбры, песен, смех и шутки, отец новорожденной провозгласил, что даст девочке звучное и красивое имя - Бейнегүл - “Подобная цветку”. Имя было дополнением имен старших сыновей, коих звали Бейбіт (Мир) и Өмір (Жизнь). Имена детей, таким образом, сложили начальную строку прекрасного стихотворения: “Бейбіт өмір - Бейнегүл”, что означает -“Мирная жизнь подобная цветку”. Не менее красивое имя Альма, близкое и для немцев, и для казахов, дал Карл Фридрихович своему третьему ребенку, дочери, родившейся в 1947 году. Спокойная Альма сразу стала любимицей Герольда и всей семьи.
 
Семья фельдшера уже привыкла к жизни в ауле, но окончание войны пробудило в них надежду вернуться в родное Поволжье. Этим чаяниям не суждено было сбыться. В очередной свой визит комендант, отмечавший переселенцев, зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года. Указ отменял возвращение навсегда: “немцы, калмыки, ингуши, чеченцы, финны, латыши и др. переселенцы будут жить навечно там, где живут ныне и, что выезд с мест поселения без особого разрешения органов МВД карается каторжными работами до 20 лет...”. Это было страшным ударом для всех, кого насильно выселили из родных краев. И еще более усилило зреющий в душе юного Герольда бунт против несправедливости.
 
Весной 1950 года наступила волнительная пора вступления в комсомол для 16-летних учеников. Толпясь в интернате, будущие комсомольцы ревностно экзаменовали друг друга. Перво-наперво требовалось знать имена соратников Сталина, что для “аульных грамотеев было непросто, хотя бы по той причине, что казахская гортань и весь аппарат, воспроизводящий звуки, не очень четко, а точнее уж больно своеобразно озвучивали непростые, почти что экзотические имена сталинских соколят". Мария Петровна, слыша, как ее ученики громогласно произносят имя-отчество партийного лидера - “Ёсып Бесароныш”, трепетала от ужаса, потому решено было ограничиться лишь “партийной кликухой вождя”. Прием в ряды комсомола проходил в два тура. Первый перед комиссией школы, второй - в райцентре. На первом туре, после ответа на все вопросы без запинки, Герольду задали каверзный вопрос: “Кто такой Бо-и-Бо?”, для остальных этот вопрос был ошеломляюще - незнакомым, но не для сына “першыла”, который, не моргнув глазом, ответил: “Товарищ Бо-и-Бо является министром финансов Китайской Народной республики”. На втором туре, в здании райкома комсомола, немецкий юноша вызвал неподдельный интерес со стороны районного начальства, они все расспрашивали, что именно он читал на трех языках, попросили прочесть что-нибудь на казахском, и он удовольствием прочел мятежный стих Махамбета:
 
Ау, қызғыш күс... қызғыш күс...
Қанатың қатты, мойның бос.
Исатайдан айырылып,
Жалғыздықпен болдым дос.
 
Когда новоиспеченные комсомольцы уже с победой намеревались отправиться домой, их вожак внезапно объявил об участии в пионерском слете района.
 
“ — Как это пионерский слет?! Мы же комсомольцы!
 
-Подумаешь? На пару-другую часов станешь пионером.
 
- Ничего себе! Это ведь несправедливо! Только что получили комсомольский билет и вдруг — пионеры!
 
- Ну и что? Убудет с тебя, что ли?!
 
— Ойбай-ау, — возмутился Ибрагим так, что его ломающийся басок сорвался на дискант. - Какой я пионер, когда у меня усы растут?
 
- Нешауа! На задних рядах посидишь -усов не видно будет.
 
— Стыдно ведь, агай! Говорим о честности, а сами...
 
— Ты что? Хочешь, чтобы интернатовский доходяга-бык сюда на арбе еще и пионеров возил?! Хочешь, чтобы бык подох в пути? Или чтобы сопливые дети по дороге с арбы свалились?!. Оставьте разговоры и айда на пионерский слет. В конце концов это приказ директора школы, если хотите знать.
 
Мы приумолкли. Против директора не попрешь, хоть ты и комсомолец".Этот случай из жизни писателя, полный искрометного юмора воплотится в рассказе “Кто такой Бо-и-Бо”.
 
Десятиклассник Герольд Бельгер был единственным в ауле обладателем радиоприемника “Родина”. Ночами он, затаив дыхание, слушает передачи классической музыки. Однажды услышанный очерк о жизненном пути и творчестве Людвига ван Бетховена, трагическая судьба композитора потрясли юношу. Девятая симфония Бетховена, в коей грозные вступительные аккорды ассоциировались в воображении юноши с ударами судьбы, бросающей вызов человеку, станет любимой. Герольд жадно внимал неистовой мелодии - здесь звучали извечное противоборство, временная власть рока, пытающегося поработить человеческий Дух. Когда в финале гремели заключительные аккорды, возвещавшие победу Разума, ошеломленный мощью музыки, юноша вздрагивал, расправлял свои худые плечи. Особо ему полюбился момент в радиопьесе о композиторе, где приводится спор Бетховена с оппонентами, обвинявшими композитора в нарушении музыкальных канонов. На все нападки Бетховен ответил знаменитой фразой: “Правила запрещают, а я разрешаю”. Фраза эта станет жизненным кредо юного Бельгера в борьбе против несправедливости.
 
Вступать в единоборство со злом во всех его проявлениях, никогда не уступать черной силе, даже в мелочах - это простое откровение явилось благодатным подспорьем в развитии характера юноши, не приемлющего застойных и противоестественных вещей. Растревоженное богатое воображение рисовало Герольду заключительный акт: последние часы жизни Бетховена, стены домика, где лежит на смертном одре великий композитор, сотрясает страшная буря, гром и молния не прекращаются ни на секунду. Собрав последние силы, Бетховен грозит кулаком небу. Мятежный образ композитора, пробудил в юноше стремление идти в жизни против течения, преодолевать самые суровые испытания, утверждать себя, наперекор всему.
 
В 1950 году на свет появилась третья сестренка Г ерольда - Роза. В жилой комнатушке медпункта и без того маленькой ютилось уже шесть человек. Деля свое время между прибавившимися домашними заботами и самосовершенствованием, 16-летний Герольд повзрослел, превратившись из худенького, бойкого мальчика в нескладного, задумчивого юношу. Его не миновала горькая чаша спецпереселен-ца, с момента вступления в совершеннолетний возраст, его взяли на учет комендатуры. В то время, как граждане СССР в этом возрасте получали аттестаты зрелости и паспорта, становились полноценными членами общества, защищенными Конституцией, спецпереселенцы, встав на учет, регулярно проходили унизительную процедуру - отмечаться по месту жительства. Спецпереселенц мог забыть что угодно -“отиа родного, себя”, но только не дату, когда ему надлежало отметиться. Это приходилось делать в любую погоду, что также было одной из мер насаждения недоверия к “пришлым” среди коренного населения. Впоследствии эту систему комендатуры Г ерольд Бельгер назовет не иначе, как “одним из подразделений” тоталитарной системы, “сфабрикованной с целью подавления человеческой личности”.
 
Необычайно чувствительный юноша тонко ощущал настроение родных перед приездом коменданта: “Еще за два-три дня до его появления у нас в семье устанавливалась гнетущая атмосфера. Мрачнел отец, молчала, поблескивая глазами, мать. Немел на уроках я, ибо в душе происходило раздвоение, разлад, так как “демократические” положения сталинской конституции плохо вязались с появлением в ауле спецкоменданта”. От одной только мысли, что он -“отличник учебы, недавно принятый в комсомол, редактор школьной русско-казахской стенгазеты должен, обязан, вынужден идти в комендатуру и расписываться в гроссбухе МВД, как спецпереселенец, его ввергало в озноб”.
 
Смелый и горячий юноша вступал в рискованный спор с комендантом, высказывая решительный протест против существующих порядков. Худой, бледный, он гордо выступал, стараясь ничем не опорочить свое имя. Окруженный уважением и любовью аульчан, одноклассников и учителей, юноша не мог понять, за что должен унижаться и мямлить перед тщедушным комендантом, возомнившим себя богом перед спецпереселенцами. Выпады юного ученика против коменданта сдерживала Мария Петровна, говоря: “Гера, не глупите”. Нередко и дома горячий юноша резко отзывался о несправедливости, на что осторожный Карл Фридрихович предостерегал сына, ссылаясь на немецкую поговорку: “Как ты можешь говорить такие вещи? Ведь и у стен есть уши!". Унаследовав от Анны Давыдовны бесстрашный и дерзкий характер, сын не внимал советам отца. Снедаемый терзаниями, юноша всякий раз вопрошал: за какие грехи, преступления обречен он и его семья, влачить горькую и унизительную долю спецпереселенца, терпеть издевательства со стороны коменданта, отчитываться в каждом проделанном шаге, не имея права выйти за пределы аула, навестить знакомых. Уже тогда Герольда отличало от сверстников независимое, аргументированное мышление и дерзость. Взирая на всеобщее благоговение перед именем великого вождя, он силился понять, почему державной властью любимого вождя был обижен народ российских немцев, отчего были развеяны по просторам Сибири и Казахстана иные народы, за что гибли в трудармии и лагерях ни в чем не повинные мужчины и женщины.
 
Когда в 1953 было объявлено о смерти Сталина, в ауле был объявлен траурный день, “плач стоял вселенский, голосили бабы, мужики смахивали слезы, кряхтели, дергали бороды, гулко сморкались. Казалось, вот-вот разверзнется земля и наш аул провалится в бездну”. Настроение юного Герольда в эти дни во многом перекликалось с мнением матери и немногих людей, понимавших неискренность происходящего. Прямолинейная Анна Давыдовна сказала обо всем короткой фразой: “Терпеть не могу фальши!”, а ироничный старый беркутчи Абильмажин обронил при разговоре сакраментальную фразу: “Сталину до Бога было далеко; куда ему до Бога!... Боги не на земле обитают...”.
 
В 1953 году Герольд Бельгер окончил среднюю казахскую школу, войдя в число отличников. Строя честолюбивые планы на будущее, он твердо решил для себя - поедет поступать в ВУЗ, невзирая на болезнь. На выпускной экзамен по немецкому языку прибыл районный инспектор -рослый, высокий немец Мерфурт, он долго заинтересованно разговаривал после экзаменов с юношей во дворе интерната и напоследок дал совет: “Вам надо избрать восточную ориентацию”. Слова поразили юношу - как мог догадаться Мерфурт о “смутной, подспудной тяге” юноши к постижению Востока.
 
Друзья уже разъехались поступать в крупные города, в ВУЗы, покорять мир... Анна Бельгер, встревоженная не на шутку слабым здоровьем сына, пыталась отговорить его, советуя переждать год-другой. Юноша лишь недавно оправился после весеннего обострения и едва передвигался на костылях, и был еще настолько слаб, что даже после выпитой кружки молока, у него носом шла кровь. Родные всерьез полагали, что жить и учиться на чужбине он не сможет.
 
Но непреклонного в своем решении Герольда Бельгера не легко было убедить. Ему претили всякие мысли о жалости к себе. Юный Бельгер знал, что должен идти вперед, вопреки всем обстоятельствам: “Как убедить маму, что нет для тебя большего горя, чем оказаться на пепелище, среди разбитых надежд, смириться с тем, что тебе недоступно то, что доступно другим, смириться со своей убогой, бескрылой долей и отстать от сверстников, уже разъехавшихся по далеким, манящим городам? Неужели невдомек маме, что сдаться на милость треклятой болезни, - значит, проявить малодушие, признать свое поражение”. Он отчетливо знал одно: “Смалодушничаешь сейчас - пропал”, и без лишних разговоров направил запросы сразу в несколько институтов: Казахский педагогический институт им. Абая, КазГУ им. Кирова, Институт иностранных языков. На его запросы пришли положительные ответы: “На ваш запрос отвечаем, что вы имеете право учиться в любом высшем учебном заведении Советского Союза ...при наличии разрешения органов МВД”.
 
Окрыленный этими ответами юноша, в июле 1953 отправился в областной центр, чтобы получить разрешение облУМВД на выезд в Алматы. Мария Петровна, как опытный и видавший виды человек, посоветовала своему ученику обратиться, в крайнем случае, в обком комсомола. Лето выдалось холодное, то и дело лил нудный, не по-летнему холодный дождь. В областном центре юноша остановился в доме старца Хамзеке и Балым апа - у них гостили все, кто наведывался из аула в центр. Старые люди заботливо приняли юношу, узнав, что он из рода атыгай (так, в шутку, себя Герольд представлял). Они окружили гостя вниманием и лаской и, воодушевленный участием друзей, Герольд отправился к коменданту. Полный надежд и веры, он не подозревал, что бюрократическая машина устроена так, чтобы не выпускать из тисков своего капкана жертв, угодивших в него.
 
Комендант - майор Шевцов с пониманием выслушал юношу. Более всего майора поразило и покорило упорство, с каким юнец просил дать разрешение на выезд в Алма-Ату. При всем желании комендант не имел права выпустить спец-переселенца Бельгера за отсутствием вызова из учебных заведений, в свою очередь руководство ВУЗов требовало разрешение комендатуры, - это был замкнутый круг.
 
Наконец, утомленный комендант уступил напору юноши, и на свой страх и риск согласился выписать разрешение всего на три дня. За эти три дня невозможно было даже доехать до Алматы, не говоря о сдаче экзаменов. Но маленькая победа была одержана, хотя и ценой слова, данного юношей, что по прибытии тот сразу же встанет на учет в комендатуре по адресу: Пролетарская, 10. Но победа, хоть и малая была одержана. Обещанные Шевцовым документы на выезд спецпереселенец Бельгер должен был забрать на другой день. Но судьбе было угодно, чтобы неожиданное известие об аресте Берии, взволновавшее общественность областного центра, нарушило все планы юноши. В полной мере испытавший все унижения и оскорбления, Герольд Бельгер останется не сломленным, готовым к грядущим дерзаниям. Тогда, в июле 1953 юношей руководили страстное желание, во что бы это ни стало, вырваться на простор безбрежней жизни из тисков комендатуры и обрести знания. В августе 1953 года Герольд Бельгер делает очередную попытку поступить на учебу. В Караганде, где открылся новый Политехнический институт, вступительные экзамены в котором начались поздно, по причине недобора. Документы Герольд Бельгер сдал на факультет разработки угольных месторождений (РУМ). Он прекрасно понимал, что с его болезнью инженераразработчика из него не получится. Но планы были таковы: вступительные экзамены были схожи с экзаменами на физико-математический факультет, туда и планировал перевестись Герольд.
 
Успешно сдав экзамен, юноша радостно отправился на зачисление. У входа он столкнулся с незнакомцем, который доверительно, вполголоса сказал по-казахски: “На стенде висит список. В нем есть твоя фамилия. Без особого шума сходи в деканат и попроси, чтобы тебя вычеркнули из этого списка. Скажи, что ты не имеешь к остальным никакого отношения, ибо учился в казахской школе, возможно, тебе удастся поступить...”. Указанный список содержал фамилии исключенных - ингушей, чеченцев, немцев, греков, был даже поляк по фамилии Войцеховский. Бдительные органы, предприняли все, чтобы не допустить “неблагонадежных” к учебе. За одну ночь изменили контрольные работы 53 абитуриентов: исправляли хорошие и отличные оценки на двойки и тройки. Открыто объяснить исключение по национальному признаку было нельзя - Советская Конституция говорила совершенно о другом. Потому вездесущие органы пошли на подлог с фальсификацией оценок. Эта вопиющая несправедливость побудила Г ерольда, исполненного решимости, писать письма власть предержащим - Круглову, Ворошилову, депутатам Верховного Совета. Огорченный, но не сломленный, он возвратился в аул.
 
Аульчане встретили сына першыла с пониманием. Руководство школы, помня о заслугах отличника учебы Г ерольда Бельгера, привлекло его к преподавательской работе. “Я стал заменять всех женщин-педагогов, ушедших в декретные отпуски и по другим причинам" - не без улыбки вспоминает Бельгер. В течение года он обучал детей 2-4 классов, преподавал химию, русский язык и литературу, работал лаборантом. Методы молодого преподавателя были оригинальными и нестандартными, он дополнял школьную программу новыми и разнообразными сведениями, общался с учащимися раскованно, широко и творчески. Дети уважали способного молодого преподавателя, доводившего до сознания учеников немало дополнительной информации о классической музыке, мировой литературе, международных событиях, словом, давал то, чем интересовался сам. Директором школы был в то время математик, арабист и детский писатель Сейтен Саутбеков, именно он, рискуя своим положением, принял на работу спецпереселенца и недавнего выпускника Герольда Бельгера. Учительский коллектив к юному коллеге относился с уважением, не выказывая даже намека на существенную разницу в возрасте.
 
Обладатель каллиграфического почерка, аккуратный Герольд Бельгер часто писал отчеты для директора и завуча, одновременно был редактором стенгазет - “Оқу майданы” и “За учебу”. Проводя целые дни с утра до вечера в школе, он старательно выполнял свои обязанности, но желание поступить в ВУЗ не покидало его. Дома росли сестренки, жизнь шла своим чередом, а в душе Г ерольда зрела упорная мысль доказать себе, что и он способен достичь большего. Пока же он читал литературу, готовился к поступлению, неплохо рисуя, на досуге делал наброски окрестностей и медпункта, приютившего под своей крышей немецкую семью. На этих карандашных набросках запечатлено приземистое здание, деревянная скамейка в окружении клумбы и небольшого сада, посаженых родителями.
 
Когда отгремел последний звонок, юноша собрался в Алма-Ату. Со свойственной ему настойчивостью он убедил отца через обком партии попросить разрешение на выезд в столицу на три дня. Сие разрешение за подписью коменданта Волченко, в котором говорилось: спецпереселенцу Бельгеру Г. К. позволено выехать за пределы аула в город Петропавловск на трое суток, и по сей день хранится в архиве писателя. Отчаянный юноша твердо решил для себя, что направится прямо в Алма-Ату. Он понимал, что стоит перед дилеммой: либо вечно прозябать в ауле, неукоснительно следуя Указу от 1948 года, либо, с риском угодить на 20 лет каторги за нарушение Указа, сделать попытку добиться своего. Ни минуты не колеблясь юный Бельгер избрал второй путь. Перед отъездом сына, Карл Фридрихович, по казахскому обычаю, зарезал овцу и устроил той, созвав на пиршество аксакалов. Когда отзвучали добрые напутственные слова гостей, наступил торжественный момент — дедушка Ергали, за неимением в доме “першыла” домбры, взял балалайку, и, настроив ее на глухой и приглушенный звук, в стихах дал “сары бала” бата - традиционное благословение. Ранним июньским утром 1954 года юный Герольд с набитой книгами полевой сумкой на плече и с благословением аксакалов в сердце, отправился в далекую Алма-Ату.