Главная   »   Дмитрий Снегин. Личность и Время   »   ЛИЦО ЗАИНТЕРЕСОВАННОЕ. ДИПЛОМА ЮРИСТА НЕТ, ЗАТО ЕСТЬ СОВЕСТЬ


 ЛИЦО ЗАИНТЕРЕСОВАННОЕ. ДИПЛОМА ЮРИСТА НЕТ, ЗАТО ЕСТЬ СОВЕСТЬ

 

 

У писателей старших поколений совершенно необычайные толерантность (терпимость) и доброжелательность Снегина общеизвестны. Правда, иные из нашенских классиков, полуклассиков и совсем не-классиков считали это искусным наигрышем, ставшим в конце концов стержнем характера. Глубоко ошибались такие, с позволения сказать, психологи, измеряя сложную натуру Дмитрия Федоровича на свой аршин.
 
Снегин смолоду не ведал ни лукавого притворства, ни коварного лицедейства. Но в глубины истинных чувств, поверял далеко не всякого и каждого, даже если подчас это было необходимо. Разумные компромиссы он предпочитал любым трениям и противостояниям. Принципиальности его мировозрен-ческих позиций это ничуть не противоречило. Напротив, золотое правило дипломатии — повсюду приобретать союзников и потом, по возможности, обращать их в друзей — укрепляло его реноме и авторитет по всем этим позициям до незыблемой прочности.
 
Однако были и у Дмитрия Федоровича по войне и послевоенной жизни и такие персонажи, с которыми мириться и дружить он не собирался ни при каких обстоятельствах.
 
Не мог он без гневливой брезгливости смотреть на бывшего однополчанина — назову его здесь так — Чеглова. Это он, Чеглов, нагло уворовал у своих же, оставшихся в живых бойцов и командиров право говорить от их имени в Совете ветеранов-панфиловцев и стал плодить такие дрязги, что, по свидетельству настоящих воинов, "Совет превратился в группу склочников, от которой отвернулась основная масса живущих в Алма-Ате ветеранов-панфиловцев”. Так — дословно — было сказано в открытом письме ветеранов к Кунаеву (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 622, лл. 130-137). Не скрыли они от первого руководителя республики, что этот самый Чеглов бросил на поле боя тяжело раненного командира своего дивизиона Арсения Петрашко и того зверски растерзали гитлеровцы (посмертно Петрашко награжден орденом Ленина).
 
Встречая другого, условно говоря, панфиловца, Снегин сразу же вспоминал книжное творение этого наполовину самозванца, сляпавшего под эгидой Чеглова саморекламный фолиант, где в участники героического Снежного похода Сорок второго года по тылам врага зачислил совсем не причастных к этому феноменальному рейду Панфиловской дивизии председателя ее военного трибунала и начальника хлебопекарни, а себя возвел в редакторы дивизионной газеты "За Родину", тогда как редакторами там были — с июля по декабрь Сорок первого года Кузнецов, а потом, бессменно, с января Сорок второго по август Сорок шестого года Макеев.
 
Зная в лицо алма-атинских экзекуторов Домбровского, Снегин не подавал им руки. Даже после того, как они (в конце концов, куда им деваться, не на Луну же!) перекрасились в его доброжелателей, а иные — даже в душеприказчиков.
 
Секретарю Восточно-Казахстанского обкома партии Иванову, не ответившему на депутатский запрос, врезал при всех на сессии Верховного Совета:
 
"Вель-мо-жа!!"
 
Я еще скажу об этом эпизоде.
 
Точно так же был он решителен, защищая, как депутат, в трудные послевоенные годы житейские права поэтов-фрон-товиков Сырбая Мауленова и Джубана Мулдагалиева.
 
Нередко самые праведные из принятых наверху законов, постановлений, решений, директив, распоряжений и т.п., достигнув низов (как это справедливо заметил еще о временах Екатерины Великой в одной из исторических хроник Валентин Саввич Пикуль), непременно извращались, становясь вредным тормозом для тех, на чью пользу они были обращены. И самой надежной защитой от неизлечимого равнодушия, феноменальной державной тупости могли быть только собственные цельность и гражданское бесстрашие, опора на вечные духовные ценности, не исковерканные никакой лозунговой фальшью. А с бездарно-своекорыстным чиновным племенем, когда этого требовали обстоятельства, Снегин умел говорить языком (партийной, депутатской, газетно-журнальной) силы, зная, что иного эта беспардонная публика не преемлет. Силу уважали все и во все времена.
 
Он видел многих власть имущих в их истинную величину. Хищные клевки разномастных недругов переносил стоически, вида не подавая, что это задевает его офицерскую гордость и здоровое писательское честолюбие.
 
Когда вскрывал очередной почтовый конверт или переданный окольными путями (но прямо ему в руки), рукописный свиток, интуитивно предчувствовал, догадывался что вместе с приветами и наветами последуют настоятельные просьбы, как правило, закамуфлированные под необязательные.
 
Я знавал сотни приписанных к самой высокой партгос-номенклатуре депутатов, которым такие обращения были обузой и окоминой. В лучшем случае народные избранники, охотно признававшие лишь жанры праздничных и юбилейных тропарей, отделывались от заявлений, просьб и жалоб обещаниями да отписками. Старались перепоручить кому-то из своих адьютантов и вестовых. Чинно спихивали на другие ярусы.
 
Снегин же таким письмам радовался. Радовался не по самой, зачастую страшной трагедийной их сути. А радовался тому, что всегда ощущал постоянную потребность и возможность помочь любому попавшему в беду честному человеку. Ни на минуту не сомневаясь в правоте, тем не менее он каждый раз тщательно и дотошно проверял и перепроверял ему поверенное и только затем действовал. Причем действовал с тем нравственным прицелом, чтобы каждый из к нему обратившихся воспринял его помощь не как милостивое одолжение (подаяние), а как реальный знак того, что всем нам уже давным-давно надобно (формула Сергея Николаевича Маркова) подыматься с колен.
 
Дмитрий Федорович тоже сам мог иногда сдипломатни-чать, но вот душу в спасительную пятнистую камуфляжку конформизма, под цвет политической или иной местности не обряжал. Не только убогие и безответные советские Акакии Акакиевичи, но и т.н. сознательные граждане, формально обладавшие богатым набором всевозможных конституционных прав и свобод, из года в год (независимо, был ли он депутатом или не был) взваливали на его плечи немалые заботы. Его находили (даже за городом, на редком отдыхе) хорошо знакомые, малознакомые и совсем не знакомые люди самых различных возрастов и сословий. Кто с извинительными реверансами, а кто и беззастенчиво, они зажирали у него бесценное писательское время, издавна приученные к хроническому социальному иждивенчеству (и развращенные им), истово веруя, то кто-то всевластный, но непременно не рядом, а только свыше (горком, обком, редакция, Народный контроль, Верховный Совет, ЦК, Кремль, Ленин, Сталин, Калинин, Ворошилов, Шаяхметов, Хрущев, Брежнев, Горбачев еt сеterа) неким волшебным образом снимет заявленные проблемы. Официальная печать (другой попросту не было) усердно поддерживала и закрепляла розовые иллюзии, а о художественной литературе и говорить нечего. Блистательная плеяда профессиональных лакировщиков действительности типа трижды лауреата Сталинской премии Семена Бабаевского неустанно внушала своей читательской пастве возможность достижения правды по вертикали, С ними нередко смыкались и серьезные писатели. "Вот приедет комиссар, он рассудит!" — неколебимо полагал персонаж одной из партизанских повестей Василя Быкова. За многие годы (даже десятилетия) политического прессинга, нарушений социалистической законности, нравственной забитости и закрепощенности (тоже активно множивших захребетничество буквально на всех ярусах общества) редкие люди от края до края не разучились умению самим, как надо, постоять за себя. Как правило, девять из десяти апеллировавших к Дмитрию Федоровичу до этого не стучались ни в какие двери и ворота, хотя на них уже не было пудовых замков — поступательно и властно наступала пора значительного преображения всей жизни. Далеко не все понимали это и вновь искали у Дмитрия Федоровича утешения. Его же, не знавшая потайных закоулков, душа всегда и почти для всех была рыцарски открыта. Люди просили совета, содействия не только в традиционных, но зачастую и в самых неожиданных житейских ситуациях, а подчас в галошах лезли в его душу, настырно изводили вздорными домогательствами, демагогическими качаниями прав на действительные и мнимые привилегии.
 
Но как бы то ни было, он всего лишь несколько раз отказывал решительно и бесповоротно. А в остальном всегда оставался верен своему обыкновению несмотря ни на что помогать каждому (каждой) оперативно, толково, бескорыстно. Неписаный Кодекс Великого Панфиловского Братства был для него свят везде и всегда.
 
Во многих обращениях к нему по стопам просьб шла Большая Война. Тут уже для него не было никаких отговорок и ссылок на те или иные обстоятельства.
 
Молодой воин срочной службы Виктор Степанович Тищенко (город Гвардейск Калининградской области, воинская часть 41203"А-4") из книг узнал, что Снегин в Сорок первом году воевал и на Калининском фронте и потому просил его что-либо сообщить о судьбе отца — младшего политрука Степана Ивановича Тищенко. Архивно-военные инстанции уведомили Тищенко-младшего: его отец пропал без вести в Сорок первом. Но как он мог тогда пропасть, если весной, в апреле и мае Сорок второго писал с фронта своему брату москвичу? Потом переписка оборвалась (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 587, лл. 1-2).
 
Ровесник Снегина, журналист Роман Константинович Трофимов из газеты "Актюбинская правда'', в прошлом чернорабочий, каменщик, чертежник, геологоразведчик, воевал на Карело-Финском направлении. В Седьмой Воздушной Армии был авиационным механиком. Его связной самолет, выполняя задания командования, совершил 700 с лишним успешных полетов. Авиация крепко сдружила Трофимова с поэзией. Но в его стихах литературные столичные снобы не увидели ничего примечательного. А Снегин — увидел. Вполне мог бы вежливо посоветовать учиться у классиков и на том закончить.
 
Но он более двух лет терпеливо и заботливо вел Трофимова по тропам постижения основ поэтического видения, а потом, убедившись в незряшности стараний, рекомендовал его в Союз писателей СССР (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 588, лл. 1-3).
 
Инвалид второй группы Мамонтов, назвавший себя пильщиком угольной пилы, жаловался на волокиту с получением положенных ему медали "За оборону Москвы", а также боевого ордена. Он же склонял Снегина к содействию в оказании через органы соцобеспечения ему, Мамонтову, материальной помощи. Если с наградами все благополучно и по справедливости решилось, то с материальной помощью пришлось повременить, поскольку заведующий соответствующим Отделом Министерства соцобеспечения Халелов официально уведомил депутата Снегина в том, что избирателю Мамонтову были "выданы 700 рублей, мужская рубашка, платье дамское, брюки мужские, юбка дамская, а в 1947 году Мамонтов уже получил 350 рублей и мужские брюки" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, л. 26).
 
Другой инвалид хлопотал о справке для оформления паспорта. Третий требовал отремонтировать квартиру. Четвертый — разрешения на постройку дома. Пятый — выделения земельного участка.
 
Старый верненец Владимир Васильевич Тихонов просил узаконить духовное завещание отца и его купчую крепость на каменное строение по улице Пушкина.
 
Обездвиженная женщина ходатайствовала послать ее "на грязелечение в местный курорт Яны-Курган".
 
А иногда доходило до абсурда.
 
Так, вдове погибшего на фронте Кобека Мусагалиева не выдавали в сберегательной кассе (№ 134) облигации довоенного займа (на сумму 1380 рублей), требуя от нее доверенность самого Мусагалиева. Депутат, за которого она голосовала, не помог. Поэтому она обратилась к Снегину.
 
Гидрогеолога Татьяну Сергеевну Полову в феврале Сорок седьмого уволили из треста "Казцветметразведка" как незасекреченную, т. е. не получившую доступа к секретным документам. Основанием послужило то, что ее "дед занимался торговлей".
 
"За собой вины не чувствую”, — сообщала Полова депутату. И для нее финал затеянной махровыми буквоедами тяжбы, как и для вдовы Мусагалиевой, оказался благожелательным.
 
Страшное письмо получил Снегин от Максима Ефимовича П-ко. В Сорок пятом году фронтовик остался слеп и без обеих рук. Вернулся домой. Жена приняла. Ему назначили 50 рублей пенсии, а колхоз к ней вдобавок на год выделял еще 1ООО рублей плюс 80 килограммов мяса и 8 центнеров пшеницы. Но все это как бритвой обрезало с Хрущевским преобразованием колхоза в совхоз.
 
"23 года живу в полной темноте. Не могу даже взять ложку. На каждом шагу мне нужен проводник. Дети — три дочери уже разошлись. Отовсюду получаю отписки", — говорилось в надиктованном письме.
 
"Не могли так поступить люди, облеченные властью и не лишенные совести и сердца", — с такими словами обратился Снегин к руководству совхоза.
 
И что же?
 
Оказалось: в совхозе и не думали бросать фронтовика на произвол судьбы. Там продолжали помогать ему продуктами, отремонтировали дом, доставляли зерно и сено, корм для домашней птицы.
 
Жена Максима Ефимовича спохватилась — тоже прислала письмо депутату:
 
"Грех нам жаловаться, дорогой Дмитрий Федорович! Грех! И помогают нам. И вниманием не обижают. В торжественные дни муж мой обязательно в президиуме. Но он не может не писать и не жаловаться. Его трагедия велика..." (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 622, лл. 76, 82, 92).
 
Да, трагедия была действительно огромна. Но все-таки немного отлегло на сердце у Снегина. Однако не очень надолго, потому как незамедлительно объявлялись все новые и новые прошения.
 
Любовь Григорьевна К- ва многостранично писала о своем горе. Ее муж ушел к другой, вернулся было, но затем "потянулся опять к той разлучнице, хотя та старше его на 7 или 8 лет. Кормит его. Одела на него все костюмы мужа, которые тот нажил трудом, а потом погиб на фронте. Выгнала из дому 15-летнего сына".
 
"Дмитрий Федорович! Вы устали от этой длинной истории. Получить развод с мужем легче всего. Но что от этого толку? Ведь у меня двое детей! А у нас по стране и так много сирот после войны. Мой муж еще не совсем потерял голову. Как его вырвать из этих жиром заплывших рук — я не знаю. Прошу Вашей помощи. Несчастная мать и жена" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 511, лл. 7-8, 11).
 
Отозвался Снегин и на этот крик отчаяния. Еще одной крупной житейской драмой стало меньше.
 
Жизнь ставила ежедневно обилие самых разных вопросов, на которые надо было отвечать без промедления, а не отмахиваться, как это часто и без зазрения депутатской совести делали другие.
 
2 октября Шестьдесят седьмого года на встрече с литераторами Семипалатинска обращал их внимание на то, что в школах устраиваются всевозможные олимпиады — математиков, физиков, химиков, а вот олимпиад по литературе нет. как нет.
 
К тому же времени относится пометка из разряда особых:
 
"Что-то мы не посмотрели на работу казахских школ!"
 
И вот по его настоянию выездной депутатской бригаде продлевают командировку с тем, чтобы устранить недогляд.
 
А скольких поначалу нестойких духом и слабых волей он вызволил из трясины пороков, сопровождающих, увы, и мир искусства, словесного тоже. Жертвами этих пороков с кона Жизни и Творчества сгинуло немало великих талантов. Не знаю, как там с циррозом печени у вдохновенного певца виноградной лозы и от нее производных Омара Хайяма, но алкоголь оказался намного сильней муз Аполлона Григорьева, Некрасова, Есенина, Фадеева, Шолохова, Бубеннова, Казакова...
 
Не краток этот трагический мартиролог и на казахстанских широтах. Но если Снегин не смог спасти казахстанских поэтов Сергея Киселева, Василия Бернадского, литературных критиков Римана Камысова и Владимира Адерихина от добровольной петли, то прямо скажу, — это прискорбная случайность. Получилось так потому, что в роковые для них часы его (тоже неким роковым образом) не оказывалось в Алма-Ате. А когда он был в ней, наша всеобщая литературная аура становилась яснее и чище. Ибо рядом с нами Снегин являл всем нам, ближним и дальним тоже, высокий и неизменный образец красивой гордости за человеческое звание и достоинство, душевной доброжелательности и, если угодно, людской ласковости.
 
Из Челябинска написал ему 7 марта Семьдесят шестого года бывший комиссар 1075-го полка Панфиловской дивизии Ахмеджан Латыпович Мухамедьяров: верно ли, что их однополчанин Алексей К-в постепенно спивается? Не конченный же он человек! Нельзя ли как-то воздействовавать?
 
Снегин откладывает все дела и — спасает оступившегося. Тратит на это душевные силы, немалые деньги и время, но уже 26 марта шлет в Челябинск обнадеживающий ответ.
 
А однажды, в ту самую памятную пору, когда от края до края великой Страны Советов для большинства осужденных по всем пунктам пресловутой статьи 58-й Уголовного Кодекса РСФСР (она была определяющей что в РСФСР, что в Казахстане, Мордовии или же на Новой Земле) ГУЛАГ распахнул свои ворота, в обильной личной почте Снегина, сразу же заметно возросшей, появилось письмо от его Перворедактора — Бориса Дмитриевича Антоненко-Давидовича — человека скорбной судьбы, о котором в Снегинской книге "Свет памяти" сказано так:
 
"Вот и он оказался здесь (в Казахстане) в качестве подобного ссыльного, в надежде пересидеть беду. Увы! На первом же допросе следователь НКВД с издевкой усмехнулся: "Поехали сюда и думали, что мы вас там не отыщем. Мы бы вас везде нашли!" А он и не скрывал, не отпирался: "Так меня и искать нечего было. Я же переписывался с женой, с издательством украинским. Я предлагал на Украине издать Антологию казахской литературы, а в казахском издательстве издать Антологию украинской литературы, в казахском переводе". Он предполагал, а они располагали".
 
Письмо от Антоненко-Давидовича было радостным для Дмитрия Федоровича, а пришло оно в Алма-Ату из деревни Мало-Российки далекого Красноярского края в феврале Пятьдесят седьмого года.
 
Его Перворедактор просьбы своей не скрывал. По сравнению с желаниями других корреспондентов она была незамысловата:
 
"Дорогой Митя!
 
Наконец, после всех длительных формальностей и канцелярских процедур я полностью РЕАБИЛИТИРОВАН, и мое честное имя советского писателя вновь восстановлено… Теперь ничто не держит меня в Сибири. Но, к сожалению, выехать сразу же в Киев, где нужно уже начинать свою издательскую деятельность, я по состоянию здоровья до мая не смогу. К тому же нужна и "мобилизация средств на дорогу”. Существует законоположение, по которому реабилитированным лицам учреждения, где они работали до ареста, должны выплатить двухмесячную зарплату по современным расценкам. Как Вам известно, я по день ареста в 1935 году работал в Алма-Ате в Казахстанском краевом издательстве и преподавал русскую литературу на рабфаке Горного института. Я хочу Вас, Митя, попросить помочь мне в этом… "(ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 543, л. 2).
 
Снегин сходу же поспешил на помощь. Но не тут-то было. Местные крючкотворы не желали следовать существующему законоположению. Тогда пришлось прошибать бюрократий ческие стенки уже по-депутатски. Бодаться с Верховным Советом республики, который уже тогда представлял Снегин как его депутат не первый созыв, мало кому хотелось. К тому же он был еще и заместителем главного редактора авторитетного сатирического журнала "Ара-Шмель". Тут уже можно было нарваться на самый жуткий укус. И все-таки на всякий случай Дмитрий Федорович изладил охранную справку такого содержания:
 
"Свидетельствую, что товарищ Б.Д. Антоненко-Давидович в 30-е годы действительно работал преподавателем русской литературы при Казахском горно-металлургическом институте и имел фамилию Б. Д. Давыдов".
 
Свою же подпись заверил печатью журнала дабы любому (теперь уже внеказахстанскому бюрократу) видны были кры-лышки ижало "Шмеля" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 621, л. 24).
 
Довоенная коллега по журналу "Литература и искусство Казахстана", писательница из Волгограда Полина Трофимовна О-ва (Б-н) (она была постарше Снегина) делилась с ним черными кошмарами пережитого ею за 15 лет следствия, тюрем и лагерей:
 
"… познав жестокую несправедливость и потеряв веру в людей, я окаменела душой и ожесточилась сердцем. Я поняла, что судьба толкнула меня на тернистый и неизведанный путь Истории, о страшных тайнах которой будет написана не одна книга. И чтобы пройти этот путь до конца, надо быть твердой, сильной, мужественной. Передо мной открылась во всей наготе тайна дикого произвола, этим занималось наше советское правосудие. Чудовищно! Я была убеждена, что в органах госбезопасности орудуют гестаповцы. Иначе их нельзя было назвать. Они вели себя нагло, цинично… И когда мне следователь заявил: "Вы же боролись за революцию, за Советскую власть. Вот она вам и платит!" Это было выше моих сил. Я не выдержала и, совершенно потеряв голову, запустила в него деревянным прессом. Я не думала, что будет потом. Мне было все равно. Но все обошлось благополучно. Меня завели в карцер с цементным полом, раздели донага и били из брандспойта ледяной водой. Били до тех пор, пока я потеряла сознание. Я очнулась в камере и отделалась только гриппом. Он был тяжел. Я часто бредила, но врач говорил неизменно: температура нормальная. Я думала — меня расстреляют. Нет! Только следователь у меня появшся другой… Это было в тюрьме. А что было в лагере!.." (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 589, л. 2).
 
Безоговорочно считая Онегина Большим Поэтом, О-ва (Б-н) стала нелицеприятным критиком его прозы. Отменно отзываясь о повести "Парламентер выходит из рейхстага", Полина Трофимовна писала: "А вот книга "В городе Верном" меня разочаровала". Впрочем, тут же добавляла: "Но мои домашние — дочь, зять, внучка — ее прочитали, и книга им понравилась". В другой раз не забывала и похвалить себя: "Радость созидания у меня сильнее, чем материальная заинтересованность". Прочитав эпопею Абдижамила Нурпеисова "Кровь и пот", с прокурорской строгостью выговаривала и ее автору, и Снегину за обнаруженные там "чисто стилистические и исторические нелепости". Особенно для нее было странным и необъяснимым появление корпуса чернопогонников умелого белогвардейского громилы Каппеля, зверствовавшего в Сибири и вдруг оказавшегося близ берегов Аральского моря. К тому же самого Каппеля к тому времени уже не было в живых. О-ва (Б-н) восклицала: "Ну скажите, на кой черт понадобилось Абдижамилу вводить в самом финале романа столь зыбкий материал, как корпус Каппеля?! Какая надобность?.. В общем я не удивлюсь, если по капризу наших писателей Аральское море окажется на востоке, примерно около Хабаровска. Иные маститые в своей вольности дошли до того, что читая их, хочется реветь-кричать: перестаньте!.." Потом вдруг спохватывалась: "Но хватит заниматься чужими грехами, СВОИХ ХОТЬ ОТБАВЛЯЙ..."
 
А поздравляя Снегина с 60-летием, прочувствованно вспомнила их довоенную редакцию и всех, кто там бывал: "… Комната в три окна. Впереди по углам направо и налево -столы. Меж ними старый диван. На нем мне почему-то больше всех запомншся Сабит Муканов. Наверное, он чаще посещал нас. До чего же свежа память того времени… Помню, что у Сабита был серый костюм. Пиджак всегда растегнут. По-моему, он ему немного не сходился. А Мухтар Омарханович Ауэзов всегда появлялся в черном костюме. Павел Кузнецов — в полувоенном… Когда я входила, взгляд мой сразу устремлялся направо в угол (там было место Снегина — В. В.). Теперь, спустя столько лет, можно открыто говорить об этом. А направо у окна стол Макеева и мой — у порога, возле печки.
 
Полина Трофимовна вплоть до своих последних дней ничего у Снегина не просила — ни как у депутата, ни как у влиятельного общественного деятеля, ни даже как у главного редактора журнала "Простор" и секретаря Союза писателей. Но втайне (и явно) она все-таки питала надежды на публикации своих новых творений в Казахстане, так, увы, и не уяснив главного, а именно: даже официально вступив в Союз писателей СССР, творчески состоятельным литератором она, к сожалению, не стала. Тоже ведь немалая трагедия...
 
"О! Дмитрий Федорович! Если бы нам довелось встретиться! Сколько бы Вы узнали такого, что так и останется для Вас тайной. Как вовремя Вы попали на фронт!.. Но теперь уже все позади. Только при воспоминании холодеет душа...'', — многозначительно признавалась Полина Трофимовна в одном из последних писем.
 
Кого как, а меня столь категорическая, жуткая, отнюдь не на уровне бытовых предположений, осведомленность О-вой (Б-н) наводит на неизбежные вопросы. Главные из них: а откуда бы у нее столь точное обладанье особой тайной, отнюдь не микроскопической по масштабам тех лет? Где корни этого мрачного ведения? И, наконец: насколько тесным до ее ареста было ее же сотрудничество с НКВД в качестве, видит Бог, регулярной осведомительницы, т.н. сексота (секретного сотрудника)? Платного? Или, так сказать, на общественных началах? Хотя — это уже не так важно. Важно другое: то, что она под занавес жизни заговорила со Снегиным о своих грехах, которых, по ее же откровенному признанию, хоть отбавляй (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 2, д.132, лл. 2-3, 5-6, 8-9).
 
… Как педант в самом лучшем смысле этого понятия, Дмитрий Федорович с истинно, сказал бы я, немецкой утонченностью (перечитайте его лирическую повесть "Флами", и все прекрасно поймете, почему — с немецкой (а, положим, не с прибалтийской) аккуратностью заводил он на каждое к нему устное или письменное обращение точный дневничок-график практического одоления тех или иных беспрестанно возникавших перед ним проблем. День за днем, неделя за неделей, год за годом он вел депутатские блокноты и тетради, где кратко, но пунктуально заносил все ему самое нужное.
 
Вот страничка его записей от 7 декабря Пятьдесят седьмого года (помечено Онегиным: "г. Зыряновск, гостиница "Малая'', а раз "Малая", стало быть, особая, номенклатурная). Это мини-конспект производственных азов горняцкого труда с приложением самолично вычерченных схем и перечнем в столбик:
 
"4 кита:
 
а) отбойка руды;
 
б) транспортировка;
 
в) поддержание горного пространства;
 
г) их сочетание" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 621, л. 54).
 
Со своими избирателями-горняками Онегин хотел говорить на их профессиональном языке, и за многие годы депутатства овладел этим языком, пожалуй, в той самой мере, какая позволила одному из его литературных кумиров, автору всемирно известного "Русского леса" Леониду Леонову при работе над военной повестью "Взятие Великошумска" одолеть премудрости танкового ремесла так, что Леонову могла быть свободно присуждена ученая степень доктора технических наук.
 
Но Снегин и без ученой степени давал форы любому доке не только лишь в сферах военных познаний. А для формальных анкет (они его настигали на каждом шагу) и для графы в них образование — начальное, среднее, высшее, подчеркнуть, считал, что вполне хватало диплома агронома-плодовода.
 
Но кто такой депутат без правовых знаний? Да никто. Украшенное алым значком пустое место ("Кто-за? Кто против? Воздержавшиеся есть? Нет. Принято единогласно!") В лучшем случае ходатай. В худшем — мишень для язвительных насмешек, ежели, конечно, помнили в избирательном округе по обязательным предвыборным встречам: "А-а, этот болтолог и обещалкин! Прок нам с него, как с козла молока. И за что ему бесплатный проезд по железной дороге и пятьсот целковых на почтовые и прочие расходы?"
 
Разумеется такой мишенью Снегин быть не хотел и не мог. Поэтому он досконально освоил Гражданский и Уголовный кодексы, регулярно следил за журналом "Советы депутатов трудящихся", Где печатались толковые юридические консультации. Многое давало тесное общение с видными Казахстанскими юристами. Среди них особо выделял обаятельную, интеллектуально-глубокую личность Исаака Ивановича Попова — кандидата юридических наук, заслуженного работника культуры.
 
О себе же мог сказать:
 
"Диплома юриста нет. Но зато есть совесть".
 
Она-то, эта совесть, водила его пером, когда, вернувшись йз продолжительной депутатской поездки в свой избирательный округ и тщательно проанализировав экономическую ситуацию отрасли по всей республике, составлял он 17 декабря Пятьдесят седьмого года на самый верх Записку особой государственной значимости — о реальном состоянии горнорудного дела.
 
"Сказочно возросшее за годы Советской власти, оно у нас, в Казахстане, отстает по производительности труда от достигнутого в стране и в 5-6 раз уступаёт горнорудным предприятиям Соединенных Штатов Америки и Швеции" (ЦГА РК, ф. 1965, ОН. 1, д. 621, л. 119).
 
Сюда же, не скрывая, приплюсовал острейшую беду чуть ли не поголовной безработицы среди молодежи (тогда очень смущались этого "буржуазного" слова, заменяя его на по-советски улучшенное трудоустройство), а еще заострил внимание верхов на никудышнем положении восточно-казахстанских лесорубов, обитавших не только подобно Робинзону Крузо на полном кустарно-самодеятельном обеспечении, но и без каких-либо надежд на улучшение.
 
Такие записки Снегина не сразу, однако целей достигали. Честно глядя избирателям в лицо, он никогда не надеялся на мгновенное решение вопросов, не обещал людям златых гор, молочных рек с кисельными берегами, наметанным глазом определял на месте, за какими просьбами-обращениям стоит предельно тупиковое, действительно никак не разрешаемое собственными силами, а за какими — явное захребетничество или скрытое, но хронически застарелое иждивенчество.
 
Того и другого было навалом.
 
По необходимости обращался в Госплан и Совмин, к министрам, председателям комитетов, их первым замам, не давал дремать прокурору республики. Усвоил точную методу
 
— не тратить попусту необратимое время на всяческие церемонии и промежуточные инстанции, а брать сходу сверху и ни в коем случае не верить услышанным заверениям чиновных тузов, забыть об унизительных позах просителя, ибо он, депутат, никакой не проситель, а — народная властъ
 
Прекрасно понимал тут всю условность. Но там, где другие пасовали, он был настойчиво-наступателен и безуступ-чиво-непреклонен.
 
В январе Пятьдесят второго получил коллективное письмо комсомольцев и членов профсоюза с железнодорожной станции "Аврора" (Восточный Казахстан) -15 подписей. Клуб на замке. Молодежи вечерами девать себя некуда. SOS! -да и только.
 
"Аврора — богиня утренней зари. Вот тебе и заря!", — вздохнул Снегин.
 
Четкие пометки легли на обращение "авроровцев":
 
" 1) Без 15 мин. 9 вечера по телефону с Колесниковым
 
— в Управлении Турксиба.
 
2) В тот же вечер — разговор с заместителем начальника Политотдела Турксиба. Обрадовал: "А у нас на станции Луговой и в Семипалатинске совсем нет клубов!" Только под нажимом пообещал".
 
О, как сгодились Снегину фронтовые навыки начальника штаба и командира артиллерийского полка в разговорах-тол-ковищах со всеми этими зажравшимися Колесниковыми! Вспомнил и отцовы рассказы про его работу на Турксибе с Муха-меджаном Тынышпаевым — исходя из конкретных ситуаций, Тынышпаев тоже действовал не только лишь одним пряником.
 
И Колесниковы поначалу не признавали Снегина — ишь выискался Гриша Добросклонов! Но вскоре запасовали перед его, если угодно, макар-нагульновской решимостью в случае недоговоренности как следует привести их, вконец зарвавшихся, в чувство.
 
Турксибовские Колесниковы, смекнув, оберегли себя от такой встряски. Немедленно пооткрывали клубы — и не только на "Авроре".
 
А с другими, которые тянули резину, отношения превращал в самые бескомпромиссные.
 
Не раз действовал и через обкомы, горкомы, райкомы партии.
 
В том же январе Пятьдесят второго завалился Дом культуры в райцентре Предгорное. Дал знать в обком — секретарю Шмелькову, что так негоже. Тот оказался понятливым и расторопным, вскоре по-фронтовому четко отрапортовал Снегину:
 
"дом культуры восстановлен, созданы необходимые условия для его работы. Ремонт произведен за счет неиспользованных средств на социально-бытовые нужды области" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 621, лл. 2, 4-5).
 
Ликовал наедине с самим собой: "Ага! Стало быть, при большом желании кое-что можно сделать. Но вот только почему у нас почти всегда и везде надо ждать, пока жареный петух в одно место клюнет?"
 
Случалось и партийный обком не реагировал. Тогда поднимался еще выше, добивался своего — и опять-таки вовсе не сугубо личного, а — народного.
 
О том, кто пренебрегал депутатскими запросами, тоже не забывал. Брал на прицел. Писал же как депутат депутату (как коммунист коммунисту) одному из секретарей Восточно-Казахстанского обкома партии Иванову (речь шла о необходимости строительства новой школы и приобретении музыкальных инструментов для ребят): 
 
"Товарищ секретарь!
 
Вы сами депутат и отлично понимаете, как бывает тяжело, когда насущные наказы избирателей остаются невыполненными. Убедительно прошу Вас повлиять на Восточно-Казахстанский совнархоз и облпотребсоюз включить просьбы лесорубов Зыряновска для решения. С уважением...",
 
Долго ждал ответа.
 
Не дождался. Выходило, значит, так: ты к нему с, родным уважением и человечностью, а он-то чем к своим же избирателям?
 
И вот тогда раздалось, в переполненном депутатском зале заседаний Верховного Совета Казахской ССР это громовое Снегинское, брошенное е трибуны в лицо секретарю обкома партии:
 
"Вель-мо-жа!!"
 
Такого этот зад, привыкший к ненарушаемой испокон дет законопослушной благочинности и заученно-читаемым речениям, признаться, еще не слыхивал.
 
Но Иванову и его опекунам крыть было нечем.
 
А их, этих самых опекунов, был сонм. Как же иначе: Восточный Казахстан — это не только индустрия и горняцкое дело; это еще и дивные горно-речные, озерно-лесные красоты, сказочное обилие рыбы, грибов, цветочного меда и всего прочего, чего только душа пожелает, а опекунская партгос-дуща обычно желала о-очень многою и никаких отказов ей тут не водилось.
 
Куда подевался потом Иванов, не знаю. Да и, честно признаться, знать не хочу.
 
В бархатный сезон трудовых отпусков, всегда почитаемый весьма уважающей себя и свое бесценное здоровье многочисленной партгоспрофкомсноменклатурой ("Заслуженные больные и отдыхающие нашей республику, шайтан плешивый прибрал бы их к себе!" — сам слышал не раз, как презрительно отзывался об этой рублике Кунаев), Снегин сообщал избирателям через толкового председателя райисполкома:
 
"На днях я был на приеме у товарища Кунаева. Говорил о трудностях исполнения депутатского долга, о строительстве для Вас школы и Дома культуры, Обещал помочь, Но главная тяжесть. и ответственность лежит на наших с Вами плечах, па нашей совести, дорогой Сергей Иванович, И я очень прошу Вас держать меня в курсе событий. Верю — вместе нам удастся кое-что сделать.Крепко жму Вашу руку. Дм. СНЕГИН. 14. IX. 67" (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 620, л. 43).
 
Встречи с сельскими избирателями насущных проблем не упрощали, хотя уже специальной горняцкой терминологии они не требовали. Все становилось ясно (и больно) без нее.
 
Павлодарская область. Качирский район. Совхозы "Мирный" и "Веселая роща". Роща, она-то и в самом деле, быть может, веселая, но положение с местной школой — аховое.
 
Снегин заносит в депутатский дневник отчаянную просьбу учительницы к школьным ребятам и девчатам:
 
"Дети, тише — потолок рухнет!"
 
Нет в "Веселой роще" ни мастерских, ни врачей, ни клуба.
 
В совхозе "Советский Казахстан" есть библиотека, но фонд художественной литературы мал. С учебниками — беда. Издательство "Мектеп" ("Школа") их выпускает недостаточно. Нужны коровник, телятник.
 
Всем необходима межрайонная телевизионная вышка.
 
Надо оборудовать по уму переезд на железной дороге по автомобильной трассе Михайловка — Качиры. Сколько уже там было страшных случаев!
 
Требовалось навести порядок в землепользовании. Куда ж это годится: горные массивы по бумагам значатся в севооборотах, а они — пустоши! Кому очки втираем? Самим же себе!
 
Старый председатель колхоза "Путь к коммунизму" с душевным стоном поведал Снегину, какой этот самый путь -почти вся молодежь подалась в горняки, а в колхозе остались одни инвалиды, да его ровесники и, как он выразился, красноармейки -то есть вдовы погибших на фронте воинов. Как же больно резануло по сердцу это слово — красноармейки! Разом припомнились однополчане, погибшие на полях боев и поумиравшие от ран в госпиталях или еще где. Пришлось сжать до хруста кулаки и незаметно отвернуться от старика кокну...
 
В тот день и вечер — 5 декабря Пятьдесят седьмого года (это был праздник — День Сталинской Конституции) депутат Поцелуев-Снегин исповедал на приеме избирателей тридцать одну человеческую душу. Каждого (и каждую) терпеливо выслушал. Каждому (каждой) дал выговориться. В депутатской тетради фиксировал главное.
 
Учительница имя рек. В доме и школе холодно, морозы зверские, а печи топить нельзя -пожарные запретили.
 
Милиционер. 22 года служш исправно. Заработал туберкулез. Нужна работа по состоянию здоровья, которого нет. Работы пока тоже нет.
 
Директор детского дома. Ираида Ивановна Мель. Паровое отопление. Мастерские. Учебники и школьные принадлежности.
 
Заведующий клубом села Лесная Пристань. Шикунов. Есть духовой оркестр для молодежи. Здание школы -типовое. Но нет зимней и летней обуви. Особенно детской. В чем танцевать? А на работу и в школу в чем?
 
Аскар Жампеисов и Туркестан Акежанов из поселка Столбоуха. Они рабочие, но их незаконно облагают молоко- и мясопоставками. На лесозаготовительном участке с марта никто не видел ни одного кинофильма.
 
Секретарь сельсовета. Сельсовету положена лошадь, а содержать ее некому. И сена на нее тоже нет.
 
Председатель месткома. Дров людям на зиму по 4 кубометра и одну лампочку Ильича в 60 ватт на каждую семью. Хочет поехать на могилу отца, погибшего уже после Дня Победы — 11 мая 1945 года — в Чехословакии.
 
Старец. Афанасий Сиделъников. Красный партизан. Мизерная пенсия. Дважды писал в Кремль Ворошилову. Оба раза письма возвращались.
 
Петр Коробко из села Лесная пристань. Два сына погибли на войне. Сам без ноги — потерял в бою с басмачами в 1921 году.
 
Егорова. Второй муж — инвалид войны. Егоров. А первый муж —эстонец Пусэп. Погиб. Сынок -16 лет. Не хочет быть Пусэпом. Хочет быть Егоровым.
 
Маркел Иванов. 1894 года рождения. Сын Филарет погиб на фронте в 1943 году. Другой — арестован. У дочери пятеро детей. Муж ее инвалид. Как и на что жить?
 
Все это были его земляки-казахстанцы, соотечественники, действующие (и бездействующие) лица огромной и далеко не всегда оптимистической трагедии. Невольно вспомнилось: однажды ехал Баурджан Момыш-улы в поезде (рука на перевязи), попросил соседа по купе — майора НКВД поднять наверх чемодан с записями.
 
"Уф! Какой тяжелый!.. Золото что ли?
 
"Не золото, а горе"
 
— ?!
 
"Самое тяжелое в человеческой судьбе — это горе, сынок".
 
В марте Пятьдесят восьмого к Снегину, опухшая от слез, обратилась Мария Николаевна Сосновская. Ее сына убили ночью выстрелом из ружья. Со слов несчастной матери выходило: ни за что, ни про что. И даже не сам старик-пасечник убил, а его молодой зять. Но суд никак не наказал преступников. Сын в могиле, а оба непрощенных злодея ходят на свободе и никто их наказывать не собирается.
 
"Быть такого не может", — поначалу подумал Снегин.
 
Но чем глубже изучал по документам и показаниям живых людей обстоятельства уголовного дела, прекращенного решением суда, тем убедительней вырисовывалась картина полной невиновности старика и его зятя. Полностью выяснилось другое: нападавшей стороной был ее пьяный сын с очумевшим от сивухи собутыльником. Той роковой ночью они не сумели внять мольбам старика уйти подобру-поздорову, принялись, громя улья, за разбой. Но пасечник и его зять были не из робкого десятка.
 
Пришлось объяснять все несчастной матери заново. Кажется, поняла.
 
По сходным мотивам добивался он помилования еще в в начале Пятьдесят третьего фронтовика Антона Фомича Кондратенко, оказавшегося за колючей проволокой лагерной зоны.
 
Конечно, это было намного труднее, чем в самый разгар летних пассажирских перевозок отписать начальнику городской железнодорожной станции просьбу предоставить на поезд Алма-Ата — Москва два билета командированному решением Союза писателей Казахстана в Литературный институт поэту Скалковскому. Или поместить в номенклатурную больницу внезапно заболевшего на курсах повышения квалификации в Алма-Ате председателя обычного рабкоопа Жумакена Сем-баева. Или же снять с горняка Прокопова незаконно начисленный ему местными властями годовой оброк с подсобного участка в виде 45-ти килограммов картофеля, 260-ти литров молока, 110-ти куриных яиц и 92-х килограммов мяса.
 
Но — помилований добивался.
 
Хорошо зная, как чудовищно несправедлива была тогдашняя Фемида со своей дырявой повязкой на глазах и весами справедливости. Их чаши виновен — не виновен стремительно опускались согласно давней поговорке "Закон, что дышло — куда повернул, туда и вышло".
 
Но к чести большинства самых ответственных фигур тогдашего Президиума Верховного Совета республики разных созывов, они умели понимать Снегина — Председатели Президиума Ташенов и Ниязбеков, заместители Председателя Лукьянец и Крюкова, секретари Президиума Амриев и Рамазанова...
 
Их понимание (слава Аллаху, уже не противодействие!) определяло начало успеха. Но всегда ли, он, этот самый успех, сопутствовал Снегину?
 
Если бы это было так!
 
Опускались ли у него руки?
 
Нет,
 
Правда, временами накатывали отчаяние и обида. Но он справлялся с ними, и тогда на страницах его депутатского дневника рядом с сугубо деловыми записями появлялись стихотворные строки: "Путь мой был бы бессмысленно долог И любовь беспредметно пуста, Если-б друг мой — пытливый геолог Не раскрыл нам вот эти места".
 
Он по-прежнему, как до Большой Войны, писал "если-б" через дефис, а вместо плинтуса выводил все еще по-отцовски флинтус, потом спохватывался, зачеркивал и дефис, и букву ф преображал в п, но при повторах его снова неудержимо тянуло к давно привычному.
 
Больше всего на свете он боялся, что после очередной, выматывающей душу и силы, поездки по избирательному округу его непрошенно снова настигнут последствия фронтовых ранений и контузий. Чаще всего это были, говоря языком медицины, сильные спазмы сосудов головного мозга. А произойти это могло (и случалось же!) совершенно внезапно. За спором с непримиримым оппонентом. За деловой беседой. В одиночестве за письменным столом у себя дома. Или же в Союзе писателей. В областном театре на вечернем спектакле, когда сопереживал он не только персонажам Мольера, Шоу, Булгакова (и даже Кожевникова — "Щит и меч", Павлодар, 3 октября Шестьдесят седьмого года), но и местным режиссерам и актерам с актрисами, как и он, страстно убежденным в великой правоте классика: "Театр — это кафедра, с которой можно сказать много добра". Непоправимое могло случиться и в редкие дни и часы загороднего досуга -на любительской рыбалке или же на охоте, куда редко, но все-таки выезжал с верными друзьями.
 
В такие катастрофические мгновения он выучился (научился) управлять неуправляемым, владеть (совладать) собой (с собой). Но этой выучки (врачи ей поражались: быть того не может!) ему хватало только лишь на то, чтобы не повергнуть собеседника (а собеседницу тем более) в испуг, а то и шок, с деланной неторопливостью и всей деликатностью объяснить, ч то он почувствовал себя очень плохо (даже совсем-совсем скверно), и лучше всего им покамест отложить разгоряченный спор или мирную беседу, деловой разговор или же что-то еще, с чем всех нас, не испрашивая наших же разрешений И наших желаний, сталкивают жизнь и Провидение.
 
А дальше?
 
А дальше он опускался на первый попавшийся служебный стул или кабинетный диван, а то и на пол или на сырую землю, холодный камень, шершавый ствол поваленного старостью или бурей дерева — ладонь правой руки всегда отчетливо ощущала эту сырость и шершавость, но сознание уже не подчинялось. Однако опять-таки невероятным усилием воли он заставлял предельно напряженный мозг не отключать ни речь, ни зрение, ни память, и до спасительного появления медиков или (если за городом) друзей держался, держался, держался. Л потом, увы, карета скорой помощи, белый потолок больничной палаты. Микстуры, порошки, таблетки, процедуры. И не на сутки-другие. Вот так после очередного депутатского вояжа — с осени Пятьдесят седьмого на зиму Пятьдесят восьмого свалился в крутой штопор и вычеркнул из активной жизни (проболел) три месяца-30 суток ноября, по 31-му дню декабря и января = 92 х 24 часа = 2208 часов кряду!
 
"Куда же это годится? Мучаю не только себя, а и Зорьку с Надей, детишек, Баурджана, всех друзей. Есть ли конец этому?" — вопрошал он себя, очнувшись от нестерпимых, адских головных болей.
 
Но снова встав на ноги, он всецело полагался на старое фронтовое (артиллерийское) правило, согласно которому по одному и тому же месту снаряд не бьет вторично, и уже не отбывал ни в какой из элитных сочинских санаториев, будь он имени Орджоникидзе, Фрунзе, Фабрициуса или еще кого. Невольно думалось: что за несусветная чушь, что за беспардонная глупость — да неужели застреливший себя Орджоникидзе, скончавшийся под ножом кремлевского хирурга Фрунзе, погибший в авиакатастрофе Фабрициус, чьими именами названы эти элитные черноморские здравницы, более всего на свете обожали комфортабельно оздоравливаться?
 
А край непуганных (номенклатурных) идиотов (так точно и справедливо нарекли разлюбезное Отечество любимые Снегиным сатирики) не знал никаких рубежей и пределов, подкидывал новые и новые снаряды-шарады и снаряды-ребусы. Они беспощадно и прицельно били по его душе и сердцу не повторно, а многократно.
 
Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
 
И какой же недюжинной дисциплиной ума, убежденной верой не в абстрактное светлое будущее, а в день нынешний, надо было обладать, чтобы именно так и жить достойно, с полной самоотдачей, расписав каждые сутки на часы, а зачастую минуты, ради блага конкретных людей, конкретной республики, конкретной страны, а не всего прогрессивного человечества (нет ничего проще любви к оному для профессиональных гуманистов, куда как сложней любить хотя бы одного человека).
 
Если я скажу здесь, что благородный реестр добрых дел у Снегина — как у писателя, как у депутата Верховного Совета многих созывов, как у члена ЦК, наконец, как у гражданина — в самом буквальном смысле бессчетен, то никаким преувеличением это не будет. Сколько я знал народных избранников, у которых депутатские спецблокноты (а в них авторитетнейший гриф каждой страницы, заранее так и рассчитанной на полезные для избирателей дела, обладал магической властью) до самого конца созыва оставались девственно-нетронутыми.
 
У Снегина же эти, в ярко-алых коленкоровых обложках, служебные блокноты истончались не ежемесячно и не еженедельно, а ежедневно. Собственно, к новым выборам только эти обложки и оставались от них. А когда он не мог использовать официальный государственный бланк и депутатские полномочия из-за внезапно, но неспроста свалившейся на него партийно-чиновной опалы, то писал на обычном листочке бумаги всегда четкой, буква к буковке, полуклинописью с легким наклоном вправо, например, такое ходатайство:
 
"Заместителю председателя Алма-Атинского исполкома городского Совета депутатов трудящихся т. Ахметовой (Кунуш Хасановне).
 
Ко мне за советом и помощью обратился юноша Мурат Сауракбаев. Ему 18 лет. Комсомолец. Обладая сейчас лишь писательским правом, я не могу оказать ему действенной помощи и потому обращаюсь к Вам. Человек находится в начале своего самостоятельного пути, хочет стать рабочим. Таких поддержи вовремя, и они станут верными гражданами Родины. С уважением — Снегин. 9. IX. 1965". (ЦГА РК, ф. 1965, оп. 2, д. 300, л. 1).
 
Не надо лепить или ваять из Дмитрия Федоровича этакого былинного батыра-богатыря, который в гордом одиночестве выходил на единоборство с многоглавой гидрой отъявленного бюрократизма за интересы простых (и не-простых) тружеников.
 
Воистину, бюрократизм и все прочие беды наши были махровыми. Но опять-таки почти никогда не действовал Снегин в каком-либо одиночестве. Усердные, ставшие в своих беспрестанных занятиях патентованными профессионалами, разномастные ругальщики нашего с тобой, дорогой мой друг-читатель, минувшего уже давно изнемогли и охрипли, выложили языки на плечо от своих бесконечных проклятий и обличений. Действительно, давнее и недавнее прошлое проклинать было и есть за что.
 
Но Снегин всегда досконально знал, как результативно использовать все рычаги прежней системы, способной не только превращать человека в безотказный винтик, но столь же безотказно и на полном ходу устранять самые различные собственные неполадки, извращения, перекосы.
 
Вот только один из способов, использовавшихся Снегиным всякий раз с максимальной отдачей для пользы дела. Сессии Верховного Совета республики собирались с регулярностью и точностью часового механизма.
 
Да, они во многом были формальны и декларативны. Кто спорит? Об этом уже давно писано-переписано. Но почему-то никто не вспоминает о том, что перед каждой такой сессией аппарат Президиума Верховного Совета, в частности, его Отдел Советов (изнанку его работы уж я-то знаю) рассылал каждому депутату отпечатанный на казахском и русском языках реестр адресов самых влиятельных инстанций, где депутат мог беспрепятственно побывать с тем, чтобы практически выполнить наказы, данные ему на встречах с избирателями перед выборами и после выборов. Реестр состоял из координат не менее 40 ведущий министерств, управлений и комитетов, с указанием конкретных часов возможных встреч с первыми руководителями, их фамилий, имен-отчеств, адресов и номеров телефонов. И не приведи Господь какому-нибудь министру или председателю комитета уклониться от деловой встречи с Депутатом. На дальнейшей карьере такого уклониста обычно ставился жирный крест.
 
Вот эту позитивную беспрепятственность, непреходящий страх власть имущих лишиться привычной Номенклатурной кормушки хорошо знал и всячески использовал Снегин. Да И в конце концов далеко не все из оных были подлыми чинодралами и отъявленными конформистами.
 
Для себя лично, для своей семьи, родных и близких сам Дмитрий Федорович ничего и ни у кого не испрашивал, а уж ежели прижимали обстоятельства и нужда, то никогда не действовал в обход законов, как это сплошь и рядом практиковали другие, его высокого общественного положения люди.
 
Но, как поведал нам однажды (а если точно, то 23 декабря Девяносто девятого года) сам СнегиН, при очередной встрече с Кунаевым (а у них хотя бы раз в год была пот ребност ь свидеться ненакоротке) Димаш Ахмедович поинтересовался: "Что же э то ты, Митя, фронт овик, раненый-перераненный, а ходишь пешком. Или денег нт свою машину Нет?" — "Какие там Деньги! Получаю с то семьдесят рублей в месяц за должность в Союзе писателей: И ни копейки больше. На пенсию же по инвалидности не проживешь. А у людей представления о писателях часто такие — денег куры не клюют, тогда как если разделить литературное вознаграждение на годы, потраченные на ту или иную книгу, то и получается не больше восьмидесяти рублей в месяц. У любого советского дворника зарплата и та выше… Но обо веем этом я успел подумать, а Димашу, конечно, не сказал. А он тогда сам предлагает: "Вот что, Митя. Составь-ка ты список самого Главного из того, чтонаписал в своей жизни. Поди нет провалов в памяти? Вот и прекрасно! Тебе скоро семьдесят! Наберешь на томов пять-шесть, а?" А я, признаться, как-то и не думал о своем Собрании сочинений. Классик, что ли? Тогда о-очень сложно было с изданием такого Собрания!.. Требовалось добро мно-огих са-амых высоких инстанций. Не Только у нас. Однако я не подрастерялся. "Разумеется, наберу", — отвечаю. А сам думаю: "Господи! Прости меня, грешного, но хотя бы не передумал Димаш! Да ведь ничего в мире нет случайного!" Вот и вышел мой Пятитомник. Не сразу. И тут не обошлось без приключений. Иные из них Вы лучше меня и Володи Ермаченкова знаете. Я вам обоим тоже очень благодарен!.. Но вот, наконец, итог-пять белых книг. Кунаев мне: "О-о! Теперь ты богач, Митя!.. Стало быть, сможешь купить себе машину. Бери самую лучшую "Волгу"! Я тебе помогу". И, знаете, помог!.. Ну а больше я у него ни-че-го не просил, И ни у кого не просил… Да и тут, с "Волгой", получилось все будто само по себе, без просьбы… — вроде как виновато молвил нам Снегин. — До сих пор бегает эта "Волга"! Кто за рулем? Да, конечно же, Дмитрий Второй!.."
 
В свое время (1937 год) Сталин назвал депутата — слугой народа. Понравилось всем, а записным глашатаям официального пафоса — особенно.
 
Но депутат в переводе с латыни означает посланный, Едва ли есть смысл настаивать на том, чтобы в публицистическом обиходе вернуть этому понятию изначальное значение. Тем более что ныне, как и в прошлом, увы, далеко не каждый из депутатов — депутат. Доказательствами этой истины переполнены эСэНГэвские (словечко-то какое!) заседательские будни народных представительств всех уровней. Да, на них подчас решаются дела воистину судьбоносные. А как же может быть иначе? Трудные годы отката от пржней системы, коренного переустройства государства (государств) и общества (обществ) все-таки чему-то да основательно научили (подучили) всех нас — без исключения.
 
Однако, положа руку На сердце (а теперь можно на Коран, Библию или на Конституцию), кто из нас скажет, когда и где видел своего депутата в своем избирательном округе?
 
Да вообще, как, этого депутата, легитимно посланного Вами в Парламент, зовут по фамилии, не говоря уже про имя-отчество?
 
Молчите?
 
То-то и оно.
 
Как говорил в исторической дилогии "Фаворит" (о светлейшем князе Потемкине-Таврическом, который никогда не строил потемкинских деревень!) незабвенный и высокочтимый Снегиным Валентин Саввич Пикуль, этим в наших краях даже кота не удивишь.
 
А Снегин (в отличие от депутатов-фантомов, депутатов-призраков) в самом буквальном смысле, даже уже не обладая депутатским мандатом, в любую из пережитых им и его родным казахстанским народом эпох был истинным его слугой.
 
Слугой Народа!
 
Всегда и во всем.
 
 

Читать далее >>

 

 << К содержанию