Главная   »   Дмитрий Снегин. Личность и Время   »   БАЗЕДОВ ГЛАЗ, или ЕЩЕ ОДИН ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР


 БАЗЕДОВ ГЛАЗ, или ЕЩЕ ОДИН ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР

 

 

В повести "На исповеди" из книги "Свет памяти", явленной читателям за четыре года до нового Тысячелетия, Дмитрий Федорович обстоятельно поведал, как его, командира артиллерийского дивизиона, в самом начале войны взяли в оборот особисты. За якобы довоенные встречи и задушевные беседы с врагом народа, известным казахстано-российским поэтом Павлом Васильевым.
 
С тем самым безбрежно-талантливым Васильевым, который бессчетно впадал в Москве в эпатирующие всех его знакомых и незнакомых эксцентричные выходки. Доходило до того (как рассказывал нам давний Снегинский друг и со-мышленник Сергей Николаевич Марков) Васильев, полувме-няемый, в дым пьяный, врывался на квартиру Горького в Москве и орал ему: "Змей Алешка! Булочник! Туберкулезник! Да зачем тебя земля носит?" Квартира хорошо охранялась. Агентом НКВД был и заботливо-предупредительный секретарь Горького. Значит, кому-то очень здорово были нужны такие вот кунштюки ныне безоглядно канонизированного павлодарского гения. Но, разумеется, только не Горькому, который от них страдал больше всех. В очередной увещевательной статье (почитатели бесспорного таланта Васильева на это крепко зажмуривают ясные очи), великий пролетарский писатель Алексей Максимович Пешков (он же Максим Горький, действительно, страдавший неизлечимым туберкулезом, в прошлом мальчик на побегушках, посудник на пароходе, богомаз, грузчик, бомж, рыбак, молотобоец, конторщик, газетчик, булочник), уже без прежних надежд на то, что Васильев поймет его и образумится, грустно констатировал: между бытовым хулиганством (Васильева) и отрицательной практикой (фашизмом) — расстояние короче воробьиного носа. Подробности этой печальной истории — в уже опубликованной мною документальной повести ("Нива", Астана, 1995, № 2). К ней я и отсылаю любезного читателя, а тут вместе с ним возвращаюсь в осень Сорок первого — к Дмитрию Федоровичу.
 
Разговор трех особистов (вся эта отнюдь не мрачно-погребальная троица выписана Снегиным бесподобно-зрительно) с офицером Поцелуевым был не краток и сугубо доверителен. И не в кабинете, а по стечению фронтовых обстоятельств -в пустынном сельском храме на древней Новгородской земле.
 
Снегину (тогда младшему лейтенанту Поцелуеву) без особого труда удалось доказать полное алиби. Во-первых, в то время Васильева в Алма-Ате близко не было. Во-вторых, не было там и самого Снегина — он проходил военную подготовку в 83-м Ашхабадском горно-артиллерийском полку.
 
Особисты поотстали.
 
Но их бдительный догляд Онегин чувствовал всю войну.
 
Да и раньше, до нее, год от года (его слова!) все жили двойственным ожиданием: днем — войны, ночью — ареста. Но молодо — зелено. Не все из творимого вокруг было ведомо, а кое-что даже казалось вполне закономерным: раз есть злобное капиталистическое окружение, стало быть, происки коварного врага изощренны и неустанны. С ними надо бороться на каждом шагу и всем советским миром — от пионера до пенсионера.
 
Постигая основы армейской выучки, стал в Туркмении и Узбекистане свидетелем, как в пресловутые враги народа один за другим попадали прежде овеянные славой и героикой Гражданской войны, казалось бы, замечательные командиры и комиссары. Сначала в этой категории оказался лучший артиллерийский офицер ТуркВО — Туркестанского военного округа — капитан Морозов. Морозова перед личным составом полка темпераментно изобличал дивизионный комиссар Баузер. Но не прошло и месяца, как армейский комиссар второго ранга Иппе "будто скальпелем препарировал бывшего дивизионного комиссара Баузера — тот оказался опытным и ловким, глубоко законспирированным агентом трех иностранных разведок". Затем (уже на торжественно прощальном параде в Сталинских лагерях близ Ташкента) наступила очередь быть полностью разоблаченным и для Иппе.
 
В повествовании "Четыре ведьмы, или Появление и исчезновение профессора "Ч" в Алма-Атинском сельскохозяйственном институте", также включенном в книгу "Свет памяти", Снегин вспоминал, как "на досчатую трибуну, наскоро сколоченную по такому случаю, бодро взбежал заместитель командующего ТуркВО, буденновец Ока Иванович Городовиков, за ним поспешила свита. Легендарный красный конник расправил орденоносную грудь, огладил суховатой смуглой ладошкой роскошные вислые усы и без какой-либо психологической подготовки ему внимавших, нещадно коверкая многострадальную русскую речь, провозгласил анафему армейскому комиссару Иппе. Преобладали сильные слова: сыволишь… чаян (скорпион)… пыраститут… вырак нарот… вонючий былят… зарубить, твоя мат… урра, товарищ Сталин… рысью, маарш!"
 
Вакханалия разоблачений была безбрежной и нескончаемой. На ее фоне по трупам вчерашних боевых товарищей и друзей возносились к вершинам ратной карьеры угодники и подхалимы Великого Вождя. Ради спасения собственной шкуры они готовы были оплевать все и вся.
 
Но существовал ли до Большой Войны заговор ведущих советских военачальников против Сталина, повлекший цепь расстрелов первых советских маршалов, а также массовое уничтожение военных других рангов и степеней, или же это были молниеносно-превентивные акции Кремлевского Люцифера, старавшегося не допустить никакого единения мыслящих иначе, чем он?
 
Много лет спустя, Снегин, уже зрелый и мудрый, склонялся к первому варианту, но не исключал и второго, подчеркивая, что, скорее всего, было как то, так и другое.
 
Не надо забывать (рассуждал Снегин): Троцкого поддерживали Блюхер, Якир, Егоров, Тухачевский, Уборевич, а главное — Фрунзе! Его-то, Фрунзе, прочили в Генсеки, а Сталину отводилось место наркома по военным и морским делам. Но бескровный соuр f'еtant (переворот) не удался. Сначала не Сталин, а Фрунзе угодил в наркомы, а потом и — в Кремлевскую стену. С превеликим почетом! На остальных же Сталинская благодать не распространилась. Их всех умертвил свинец НКВД. Причем, с полным соблюдением процессуальных церемоний социалисической законности и при оглашенном одобрении трудящихся.
 
Конечно, в Сорок первом можно было понимать необходимость (целесообразность) всеобщей бдительности, стоило тогда задать себе вопрос: а относились ли вражеские шпионы, лазутчики и диверсанты к разряду призраков, домовых и ведьм?
 
Нет, не относились.
 
И в Панфиловской дивизии они были реальной клиентурой у Особого отдела. Всю эту чрезвычайно вредоносную публику враг готовил не с бухты-барахты, а очень основательно. Среди нее оказалась даже дочь видного в эмиграции князя, еще до начала войны работавшая сначала на французскую разведку, а потом — на германскую.
 
И все же — признавался мне Снегин — еще неизвестно никому, сколько потрачено у него, у всех командиров Красной Армии нервов, энергии, борьбы и ума на схватку с нацистами, а сколько ушло — на каждочасное противостояние родным особистам. В Сухопутных войсках Гитлера — в Вермахте -не было подобной системы. Не было ее у него на Флоте и в Люфтваффе. Фюрер абортировал, очистил все, всем задурил головы, но на Восточном фронте не стоял за душой у каждого солдата и офицера. У Вермахта были только армейские командиры и не было ничего похожего на наш институт комиссаров, политруков. Или же на Особые отделы. Или на структуру СМЕРШ, приписанную к Наркомату обороны. Обладая же такой, как у нас, иерархической системой тотального догляда и развернутого доносительства, подавляющей любой здравый смысл, успешно воевать было чрезвычайно трудно. Дмитрий Федорович такое положение находил равнозначным тому, как выпустить бы на ринг против подкованного боксера его же категории боксера, но со связанными руками — и этот связанный должен был победить. И он в конечном счете победил! Но что был за счет? Он трагедийно страшен: один уничтоженный гитлеровец на четырнадцать погибших солдат и офицеров Красной Армии, партизан, подпольщиков, бойцов спецподразделений того же НКВД...
 
После войны догляд НКВД-МГБ не ослаб. По заданию Кремля было раскручено ленинградское дело, жертвами которого пали сотни честных партийцев и беспартийных. Неслыханно были оболганы адмирал флота Кузнецов и Главный маршал авиации Новиков. Под свинцовую длань Сталина -Жданова попали ленинградские журналы "Звезда" и "Ленинград", известные литераторы.
 
Союз писателей Казахстана относился к идеологическим структурам. А истерические политкомпании тем временем сменяли одна другую. И вот по весне Сорок девятого года в Кремле добрались и до носителей тлетворных идей космополитизма, пантюркизма и исламизма. Чекистско-партийные задания выдавались вполне конкретные — надо было не только в Москве и Питере выискивать буржуазных националистов и безродных космополитов, но и разоблачать, клеймить их повсеместно.
 
"Охота на ведьм" объявлена была по всей советской державе с беспрецедентным размахом и сравнить ее по масштабам можно было разве что с антикоммунистическими акциями, развернувшимися в ту же пору в Соединенных Штатах Америки по всем правилам и нотам Холодной Войны, которую наиболее горячие головы непрочь были обратить в атомную войну против СССР и его союзников по социалистическому лагерю.
 
Поначалу в СССР на местах брались за космополитов и националистов неохотно и вяло (или же совсем не брались). Но в местных ЦК по данным МГБ составлялся обзорный материал для публичного обсуждения и единодушного одобрения в научных и творческих коллективах. По этому же материалу самые сообразительные конформисты разыгрывали процедуру личных самопокаяний на публике и в газетах с непременным обличением своих коллег.
 
Утром 18 марта Сорок девятого года Московское радио передавало об официальном обеде у Сталина в честь корейского руководителя Ким Ир Сена. Обедали вместе с Великим Вождем Молотов, Маленков, Берия, Ворошилов, Микоян, Хрущев, Косыгин, Вышинский. Потом диктор оповестил о том, что Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Шверник принял болгарского посла Николова, а газопроводу Саратов — Москва присвоено имя Иосифа Виссарионовича Сталина. Далее Снегин услышал: вышел в свет двадцать второй том Сочинений Владимира Ильича Ленина, вождь итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти выступил в Риме в Палате депутатов, а ста двадцати казахстанцам-турксибовцам за их доблестный труд вручены ордена и медали.
 
Дослушать последние известия не удалось — позвонили из ЦК и приятный баритон срочно пригласил прибыть в кабинет номер такой-то.
 
Прибыл.
 
Разговор получался очень странным. Обладатель приятного баритона (и он же хозяин кабинета) слабо улыбался и придавленно молчал. Беседу вел наголо (как Шаяхметов) бритый приземистый человек с базедовыми (как у Жданова), навыкате голубыми глазами в полувоенном френче малоприятного серого цвета. Плоское лицо с желтым, как после болезни Боткина, отливом. Но не замкнутое, а улыбчивое. Он не уставал спрашивать Снегина и говорить сам. В углу у окна за отдельным столиком степенная дама с белокурыми кудряшками энергично махала длинным карандашом по страницам узкой тетради, положенной ею перед собой. Несколько остро отточенных карандашей покоилось рядышком — на случай, если у ведущего карандаша сломается грифель.
 
Снегин понял: стенографистка.
 
Для начала Базедов Глаз (так моментально назвал его про себя Снегин) подвинул пачку "Казбека" и, радушно улыбаясь, предложил закурить — сам уже чуть ли не празднично попыхивал длинной папиросой.
 
"Уже не балуюсь", — тоже с улыбкой отклонил предложение Снегин.
 
"А как насчет этого, фронтовик?" — вдруг очнулся от придавленности хозяин кабинета и выразительно щелкнул указательным пальцем по воротнику.
 
"Естественно", — рассмеялся Снегин.
 
"Контузии и ранения не мешают? Так, может, примешь, майор?" — не снимая улыбки, спросил желтолицый.
 
Снегин ровно отказался:
 
"Бог с Вами" — нажал на Вы, тем самым дав понять, что желает сохранить официальную дистанцию.
 
За небольшим окном (третий этаж) вдали виднелся выкрашенный зеленой краской сторожевой грибок. Под ним маячил на слабом мартовском ветерке часовой в еще зимней форме. Бобриковая шапка, добротный белый полушубок, ватные брюки, толстые валенки в больших галошах.
 
Денек занимался сумрачный и мокрый.
 
Разговор был ему подстать.
 
"С кем имею честь говорить?" — спросил Снегин.
 
Базедов Глаз назвал распространенную фамилию и добавил:
 
"Кстати, Дмитрий… ммм… Федорович, а я вот — тоже майор".
 
"Но Ваш обычный сержант, майор, — Снегину не хотелось называть его товарищ майор и он кивнул за окно на сытого часового, — по званию приравнен вроде бы к армейскому лейтенанту, а уж о довольствии и говорить не приходится.."
 
"Вам это не нравится?" — осведомился Базедов Глаз и осторожно потрогал макушку чисто выбритой головы.
 
Снегин промолчал.
 
"Ладно. Оставим эту тему, Дмитрий… ммм… Федорович. Вы, часом, не помните, как голосовали на выборах в Тридцать восьмом за комиссара госбезопасности первого ранга Реден-са?" — Базедов Глаз зыркнул на стенографистку, и та карандашными зигзагами молниеносно прочертила этот его вопрос, а потом слепо уставилась на Снегина в ожидании ответа. Ее серые глаза были блеклы и бесстрастны.
 
"Функция. Сплошная функция", — жалостливо успел подумать о ней Снегин, а вслух ответил:
 
"Не я один голосовал. Все голосовали".
 
Моментально вспомнил: да-да, в Тридцать восьмом Ре-денс сменил Залина на посту наркома НКВД Казахстана. Станислав Францевич. Кажется, поляк. Был у Дзержинского в секретарях и помощниках. Женился на сестре жены Сталина. Почетный работник ВЧК-ГПУ-НКВД. Ордена Ленина, Красного Знамени… Голосовали за Реденса дружно. Так же дружно потом клеймили...
 
"А еще кандидатов в депутаты не припомните?"
 
"Отчего же. Сталин. Молотов. Ежов. И — Реденс".
 
"Ежов и Реденс, сами понимаете… — не договорил многозначительно бритый майор. — И вот еще Мирзоян… Кстати, скажите пожалуйста, почему Вы тогда, в Тридцать восьмом, так слабо критиковали на конференции коммунистов Сталинского района Мирзояна? Его же накануне очень резко, но справедливо критиковал сам товарищ Сталин!"
 
"Не занимайтесь, майор, демагогией" — хотел сказать Снегин, но спросил по-другому:
 
"Это что, допрос?"
 
"Ну зачем же? — притушил папиросу Базедов Глаз и посмотрел на Снегина уже без радушной улыбки — будто через прорезь прицела. — Это разговор коммунистов с коммунистом. Вот у Вас вчера в Союзе писателей очень слабо обсуждали материал о вредоносной деятельности группы театральных и литературных критиков, надо сказать, очень своевременно поднятый газетами "Правда", "Культура и жизнь"… Почему?"
 
Базедов Глаз не сказал наш материал и, не дожидаясь, что ответит Снегин изрек:
 
"Ну, если Вы чувствуете слабину, то позавчера, шестнадцатого марта, "Казахстанская правда" хорошо прошлась по буржуазным космополитам из университета. Окопались там, понимаете, самые настоящие идеологические диверсанты. Блюменфельд. Рубинова. Фридман. Мадзигон. Жовтис… Правильно их назвал Алексей Петрович Брагин?"
 
"Брагин — Алексей Иванович… Он — не единственный автор этой статьи, — уклонился от прямого ответа Снегин. — Там в авторах значатся еще Лев Разумовский и еще Котельников".
 
"А почему Вы не говорите как о космополите про Домбровского? Про Варшавского? Про Мессмана?.. Вот Вы, кажется, панфиловец..."
 
"Если, майор, Вам ка-жет-ся, то советую пе-ре-крес-тить-ся Говорят, помогает", — не выдержал Снегин.
 
"Прошу прощения, Дмитрий… ммм… Федорович. Не хотел Вас обидеть. Да, Вы настоящий панфиловец. Это мы знаем и ценим. Нам даже известно, что в дивизии Вас хотели представить к званию Героя… Но вот как Вам нравится — Вы же воевали у генерала Панфилова вместе с Тулегеном Тохта-ровым! Теперь об этом герое-снайпере целая опера!"
 
"Тулеген Тохтаров не был снайпером. Он был отличным автоматчиком", — сухо поправил Снегин.
 
"Дай Бог. Дела это не меняет. Так вот не успели отзвучать последние аккорды оперы, а музыковед Мессман эту оперу разделал. В пух и прах! Как Бог черепаху!.. А Жовтис! Ему, видите ли, не нравится замечательный советский поэт, лауреат Сталинской премии Алексей Сурков! А что за ересь проповедует по институтам да библиотекам бывший коминтерновец Варшавский? А Домбровский? Почему он пишет об эпохе Шекспира, но не о колхозах? Что у него за роман "Обезьяна приходит за своим черепом"?"
 
"Антифашистский роман", — твердо сказал Снегин.
 
"Какой-какой? Антифашистский? — скривился Базедов Глаз. — Да под этим романом охотно подписался бы французский фашист Сартр!"
 
"Ты посмотри-ка, он даже знает о Сартре!"- молча удивился Снегин.
 
А инквизитор распалялся дальше:
 
"Спрашивается — почему Вы на все эти прямые идеологические диверсии смотрите снисходительно? Или у Вас два партийных билета? А-а, значит, все-таки один, один-единс-твенный?" — Базедов Глаз с интересом глянул и на хозяина кабинета, который явно тяготился разговором.
 
Напоследок попросил Снегина оставить автограф на чистом листе бумаги:
 
"Распишитесь, пожалуйста, вот здесь, Дмитрий… ммм… Федорович".
 
"Для чего это нужно?"
 
Ответил: для стенограммы. Таков, мол, порядок. Ну, если не желаете, воля Ваша, можете и не расписываться. В таком случае ждите, пока ее, эту самую стенограмму, оформят, расшифруют, перепечатают, а потом снова Вас пригласят на подпись. Стоит ли терять время? Или Вы нам не доверяете?
 
Нет, он доверяет.
 
Оставил автограф. Четкий. Как всегда — буковка к буковке.
 
Знал бы для чего — руки отсекли бы ему, но ни за что бы не расписался на этом злополучном канцелярского формата листе.
 
Хмурым утром 20 марта к нему в кабинет зашла Зорька со свежей "Казахстанской правдой".
 
На жене не было лица.
 
"Как ты, Митюнь, мог нагородить такую… такую околесицу? Нет — мерзость?!.." — у нее не хватало слов.
 
Ничего не понимая, он взял газету и сразу же увидел свою фамилию снизу крупного заголовка — "Повысить бдительность на идеологическом фронте". Замелькали по тексту на шесть колонок сначала московские имена космополитов, потом алма-атинские. Те же, о которых вел накануне пространную речь Базедов Глаз.
 
"Но это же какое негодяйство! Вот так стенограмма!" -остро задохнулся Снегин. В висках пушечно застучало. Голова пошла кругом и стало мгновенно, неотвратимо темнеть в глазах. Как при сильном наркозе в операционной. Внешний мир неслышно отдалялся. Тошнота подкатила к горлу. Он чуть было не опустился на пол.
 
Александра Яковлевна успела поддержать, извлекла из домашней аптечки нашатырь. Все быстро возвратилось на свои места. Он оперся о край стола и потянулся к телефону. Однако знакомый ему номер ответственного редактора "Казахстанской правды" Никитина был долго занят.
 
Наконец ответил сам редактор.
 
"Ваня! Что вы там натворили? — закричал Снегин. — О чем это я? Как это о чем?! Об этой самой статье про бдительность на идеологическом фронте! Как же вы без меня меня женили?"
 
Никитин сбивчиво объяснил, что статью ему передали из ЦК:
 
"А ЦК есть ЦК! Правда, я еще удивился, что ты сам ее не занес..."
 
Тогда Снегин бросил трубку и, ничего не говоря Александре Яковлевне, кинулся из дома под деревянный навес к мощному американскому мотоциклу "Харлею". Домчался на нем до ЦК и, озадачив часового, оставил свое чудовище возле главного входа. Стараясь быть спокойнее, извлек партбилет — он тогда был вместо пропуска. Быстро поднялся на хорошо знакомый этаж. Но комната была плотно заперта.
 
Зато секретарь ЦК по идеологии Омаров, человек умнейший и толковый, оказался на месте. Сразу стало как-то легче на душе. Ненавистный номер "Казахстанской правды" лежал у Омарова развернутым на столе, Ильяс Омарович, выслушав Снегина, удивленно развел руками:
 
"Верю. Сочувствую! Однако почему Никитин не завизировал лично у Вас гранки? И вообще, зачем этот странный спектакль со стенограммой?"
 
"Никакого разговора о статье вообще ни с кем не было! Я на нее согласия не давал!" — решительно заявил Снегин.
 
"Действительно, очень странно. К тому же Вы прекрасно знаете, Дмитрий Федорович, наша партийная печать не дает никаких опровержений. Ни-ка-ких! Правда, возможна, вероятна, иная форма… Надо подумать… Словом, Вам есть смысл пройти к товарищу Шаяхметову… А я Вас, пожалуй, поддержу… Пойдемте вместе… "
 
Помощник Первого, не пряча хитроватых глаз, убедительно объяснил, что товарищ Шаяхметов чрезвычайно занят обобщением материалов только что закончившегося Четвертого съезда КП(б) Казахстана и вообще он в Москве.
 
"Но, товарищ Снегин, я в курсе статьи. Это же Ваша подпись! " — помощник скептично усмехнулся, раскрыл (будто бы наперед предугадывал появление у него Снегина) красную папку и протянул, однако не дав в руки, последнюю страницу машинописного текста. Текст стенограммы завершался сакраментальной фразой, которую вместе со всей статьей уже растиражировала "Казахстанская правда!": "И никаким безродным космополитам и буржуазным националистам не помешать нашему движению вперед!”
 
"Да, подпись моя", — медленно сказал Снегин, узнав знакомый лист канцелярской бумаги, еще позавчера девственно чистый.
 
"Тогда вопрос исчерпан, — утвердительно заметил помощник и важно напомнил, что в Москве уже полным ходом идут мероприятия по юбилею Пушкина — в них активно включились Твардовский, Симонов, Исаковский. — А у нас?"
 
Омаров взглядом призвал Снегина поддержать тему, но говорить о Пушкинском юбилее не хотелось.
 
"И все-таки я надеюсь, товарищ Шаяхметов примет меня, когда вернется из Москвы?" — спросил у помощника.
 
"Разумеется", — обнадежил тот.
 
Но — Шаяхметов не принял.
 
Зато на следующий день после выхода статьи местный поэт, ныне выведенный воспоминателями (и воспоминатель-ницами) в святые великомученики (застрелился из охотничьего ружья), доставил Снегину примечательную бумагу, собственноручно им, поэтом, изготовленную.
 
Вот она — от первого до последнего слова:
 
"Я никогда не питал нежных чувств к Ю. Домбровскому. Признавая его литературную одаренность, я в то же время всегда чувствовал, видел в нем чужака, писателя не нашей, советской природы.
 
Прошедшим летом, будучи еще в "опальном" положении, я иногда заходил к Домбровскому, заходил потому, что другие русские поэты и писатели не искали встречи со мной, а молча ждали, когда (имя рек) в силу тяжелого материального положения окончательно выйдет в тираж.
 
Надо сказать, что Домбровский после возвращения из Москвы стал особенно смел в своих суждениях. Не стесняясь, он говорил со многими и о многих. В одно из моих посещений (кажется, в августе) Домбровский за чашкой чая повел речь о деле Касъенкиной.
 
"Все ясно, — сказал он. — Наше представительство в Америке полностью завалилось. Касъенкина пошла добровольно на службу американской разведке. Наши об этом пронюхали, хотели ее стой увезти. На этот раз номер не прошел.
 
При очередной встрече Домбровский, взяв в руки журнал "Америка", полистал его и заявил:
 
"Вот где настоящая жизнь!"
 
Я ему ответил, что Америка меня лично мало интересует. Тогда он повел речь о предстоящей войне с Америкой.
 
"Эта война не будет страшной, — сказал он. — Наши пленные солдаты будут спать в чистых постелях и есть шоколад. Вволю будет кушать шоколад и наше население".
 
Тогда я воспринял эти высказывания, как высказывания писателя-обывателя, мечтающего о прекрасной заграничной жизни.
 
Теперь же мне ясно, что Домбровский типичный космополит с ярко выраженной ориентацией на Америку. 21/Ш-49. Ник. Т- в".
 
Через 45 лет 25 февраля Девяносто четвертого года очень подробно о злополучной статье вспомнил в еженедельной газете "Новое поколение" критик Ровенский в преогромной, на полторы газетных страницы, публикации под характерным заголовком "Голосом простуженной собаки".
 
На первой полосе "Нового поколения" публикация предварялась таким пируэтом:
 
"Все ли ангелы в государственном списке Президента? Ан нет. Случай из жизни писателя Дмитрия Онегина говорит о другом… Стр. 12-13".
 
На странице же 13-й Ровенский писал:
 
”23 марта 1949 года И.И. Стрелкова (казахстанский литератор) в своем добровольном доносе в МГБ республики сообщала, что Ю.О. Домбровский "несоветский человек" и дала материал для его ареста… Писателя взяли в ночь с 29 на 30 марта 1949 года. А статья (Снегина), по словам Домбровского, явилась важнейшим материалом для следствия".
 
Не забыл повторить Ровенский вздорные измышления бывшего казахстанца Николая Кузьмина о том, что одним из виновников ареста Домбровского был И.П. Шухов и вообще "… Шухов, этот ради ближнего и пальцем не пошевельнет".
 
Добровольный же донос, старательно сработанный поэтом Т-вым, ни в деле Домбровского, ни в публикации Ровенского не профигурировал. Ибо в Сорок девятом году Снегин положил эту адресованную ему страшную писулю под сукно, а поэту Т-ву категорически предложил оставить упражения в избранном им жанре.
 
Понятно, что сей донос напрасно искать в архивах органов госбезопасности.
 
Его там нет.
 
Покоится сей документ в другом месте — там, где ему и должно быть — ЦГА РК, ф. 1965, оп. 1, д. 585, лл. 1-2.
 
Ну а с оттисками статьи "Повысить бдительность на идеологическом фронте" Дмитрий Федорович по инстанциям и друзьям не ходил, никому ничего не объяснял и после выхода сенсационной поливы "Голосом простуженной собаки". На предложение ответить на нее достойно в той же газете "Новое поколение" (или где еще) спокойно заметил, не договорив:
 
"Слишком много чести, Слава… И вообще не стоит метать бисер… ясное дело — перед кем..."
 
 

Читать далее >>

 

 << К содержанию