Глава восьмая — bibliotekar.kz - Казахская электронная библиотека



 Глава восьмая

19 ноября на рассвете привезли к нам на медпункт группу тяжелораненых. Помнится, один из них был особенно искалечен: раздроблена правая рука, перебиты обе ноги, перевязана голову Лежал он на носилках бледный, с плотно сжатыми губами. Было видно, что он испытывает нечеловеческие страдания. Я попыталась как-то успокоить его.

 

— Потерпите немножечко, сейчас вам перевяжут раны, сделают операцию, и будет легче, ведь врачи у нас очень хорошие, опытные.
 
Он как-то gо-особенному посмотрел на меня, застонал.
 
— Эх, сестрица! Да разве вам понять мою боль? Ведь не руку и не ногу мне жалко! Сердце мое обливается кровью... Ведь батя... батя-то наш!
 
Он заплакал.
 
Услышала я эти слова, и острая боль кольнула в сердце: неужели с отцом что случилось?! Всего два дня назад я была рядом с ним, вместе мы сели пить чай... Нет-нет, это какая-то ошибка! Мой отец, мой папа жив!
 
Еле поднялась я от носилок, выбежала на улицу. Бежала я неведомо куда. Навстречу попалась медсестра Ася Строкова. Она заговорила о том, что мне обязательно надо как следует отдохнуть, и в ее глазах светилась жалость. Потом я встретила санитара Григорьева. И он уговаривал меня зайти в дом, выпить чаю и тоже отдохнуть.
 
— Что это, совпадение?—думала я.—Почему ко мне сегодня все так внимательны?
 
На улицу вдохнуть свежего холодного воздуха после очередной операции вышел хирург Абдукаримов. Встретив меня, он тоже сказал:
 
— Валя, отдохнула бы ты. На тебе же лица нет!
 
Значит, это не ошибка! Они, наверное, уже все знают... Но никто не решается сказать мне правду...
 
Ко мне подошел командир батальона Семечкин. Откуда он здесь? Он же должен быть в Истре! Комбат взволнован, в голосе тревожная хрипота. Он предлагает мне поехать в медсанбат. Почему предлагает, а не приказывает?
 
Мне уже тяжело дышать: горло перехватывает спазм, я не могу произнести ни слова, но слез нет, «Почему никто не скажет ни одного слова об отце?! Не скрывайте! — готова кричать я.— Я уже все знаю!..»
 
Спустя час я ехала в Истру в медсанбат. В машине находился один из комиссаров полка, Мухамедьяров, комбатальона Семечкин и еще не помню кто,
 
Здесь-то, в машине, и начался первый разговор. Видимо, решили подготовить меня, смягчить удар.
 
— Сейчас мы получили известие из медсанбата,— говорил Мухамедьяров.— Отец находится там. Он в очень тяжелом состоянии... Ранен.
 
До моего сознания слова доходили с трудом. И вот мы в городе Истре. Улица Урицкого, дом 48. Нас встретил главный хирург Николай Васильевич Желваков и медсестры. Увидев их лица, я поняла, что напрасно надеялась я на чудо. Меня хотели задержать на улице, но я рвалась в дом. Я чувствовала, что папа там.
 
Трудно описать мое состояние. Я не плакала, просто окаменела и не могла произнести ни слова. Много я видела к тому времени смертей, но смерти отца я не могла осознать. Мне все казалось, что сейчас он встанет.
 
...Просторная комната. Цветы, цветы, цветы... Почетный караул, склоненное, в траурной кайме боевое знамя дивизии — у изголовья отца, а он лежит на столе, покрытом красным бархатом... совсем, как живой. Спокойное лицо, и на нем чуть заметная улыбка. Сколько раз я стремилась быть рядом с отцом! И вот он — совсем рядом...
 
Проходят минуты... Часы... Сменяется почетный караул, нескончаемым потоком идут гвардейцы, прямо с передовой, из окопов. Суровы их обветренные, опаленные в тяжелых боях лица, воспалены глаза. На многих — повязки, обагренные кровью. Они пришли отдать последний долг тому, кто вел их в тяжелые бои.
 
Они принесли клятву—стоять насмерть, мстить жестоко и беспощадно ненавистному врагу!
 
А перед моим мысленным взором одна за другой возникали картины детства.
 
Вот мы на песчаном берегу небольшой речушки. Вместе с нами, детишками, папа плещется в воде, потом бежит наперегонки и без умолку хохочет. Потом я слышу его голос:
 
— «Пока мир не прочен, я не сниму серой шинели, в этом я вижу жизнь, мир, наше счастье и счастье наших детей!»
 
А это когда было? Совсем недавно — месяцев пять назад. Тогда впервые папа с мамой поехали отдохнуть на курорт в Крым, и началась она — проклятая война!
 
Железнодорожный перрон... Отец и мать на ступеньках вагона. Они прощально машут нам. Потом папа соскакивает на перрон, еще раз обнимает нас и говорит, говорит...
 
Путаются, переплетаются мысли, одна за другой встают в воображении эпизоды прожитой с отцом жизни, теперь она кажется совсем короткой.
 
Но мертвым я никак не могу представить отца, хотя он и лежит здесь предо мной. И никого и ничего я больше не замечаю — предо мной только папа, и он живой! Что Дальше происходило,—все, как во сне. Москва, Дом Советской Армии, кругом живые цветы, много генералов, почетный караул...
 
После похорон меня пригласили в Генеральный штаб Советской Армии, предложили вернуться домой. Я категорически отказалась, просила, чтобы меня вернули в свою часть. Тогда меня спросили, нет ли вопросов к штабу. Единственно, о чем я просила,— чтобы маме о папиной смерти сообщили осторожно, учитывая, что она сердечница, чтобы первое время правительство Киргизии уделяло больше внимания нашей семье, детям.
 
Просьбу выполнили: на квартиру приехали члены Киргизского правительства, дома у нас дежурили врачи— маму парализовало.
 
Старшие дети сразу поняли, что отца больше нет, только маленькая Маечка ничего не могла понять. Ее пригласили соседи, накормили, забавляли ее, а когда вечером она пришла домой, маму уже увезли в больницу. В квартире стоял полумрак, было много посторонних людей, говорили все шепотом. Маечка зарыдала...
 
Постепенно мама стала поправляться. Уже через три месяца в феврале 1942 года ее послали на фронт с подарками от Киргизского народа, потому что именно она могла сказать бойцам и командирам нужные слова о тыле, слова матерей и жен. Сохранились документы, подтверждающие подвиг советской женщины. Погиб любимый человек, отец семейства, маленькие дети дома, я на фронте, а мама едет вдохновлять бойцов на новые подвиги. Как же велика сила жены, матери, советской женщины!
 
В своем соболезновании бойцам, командирам, политработникам 8-й гвардейской дивизии Военный Совет Армии писал:

Дорoгие друзья!
 
В дни тяжелых испытаний вы понесли большую утрату — смертью храбрых на поде боя пал ваш командиру Это тяжелая утрата, но враги просчитались, она не внесла в ваши ряды паники, а заставила еще крепче сплотиться на беспощадную борьбу с ненавистным врагом. За смерть командира немецкие банды должны будут заплатить тысячами своих жизней.
 
Отомстим немецким захватчикам и убийцам, уничтожим ядовитую гадину!
 
Пусть светлая память вашего командира останется навсегда в ваших сердцах и будет служить источником еще большей ненависти к злобному врагу.
 
Смерть за смерть! Кровь за кровь!

19.11.41 года.
 
Рокоссовский.
Лобачев.
 
И гвардейцы с удвоенной ненавистью к врагу мстили за смерть любимого генерала. Они стояли насмерть. Предсмертные его слова: «Гвардия, храни свою честь и честь Родины» — как знамя, пронесли воины через всю войну в cboиx Сердцах. Прав поэт-панфиловец Дмитрий Снегин:
 
Нет, никогда гвардейцы не забудут
Его дела и облик волевой.
Он с нами, генерал Панфилов, всюду,
Он и теперь ведет нас в жаркий бой.
 
Eгo глаза горят священным гневом,
Он крепкий, как железо, и простой,
На флангах — то на правом, то на левом,—
Своих полков выравнивает строй.