Глава седьмая — bibliotekar.kz - Казахская электронная библиотека



 Глава седьмая

лкая гвоздила немецкая артиллерия, фашистские стервятники беспрерывно висели в воздухе. Кругом стоял оглушительный грохот разрывов. Казалось, земля рвется на куски, изрыгая фонтаны огня и копоти.
 
Поступившие к нам раненые сообщали тревожные вести: на всем участке нашей обороны танки, огонь и танки и снова беспрерывный огонь, а в воздухе ни на минуту не умолкает гул самолетов.
 
В этот день, день генерального наступления на Москву, враг твердо решил стереть в порошок все живое на своем пути.
 
Наши бойцы отражали яростные атаки танков бутылками с горючей жидкостью, противотанковыми гранатами, а когда не хватало противотанковых, бойцы связывали по нескольку пехотных и рвали ими гусеницы танков. Артиллеристы выкатывали орудия и били прямой наводкой.
 
Многие раненые после перевязки просили отпустить их в часть. Легко раненные вообще не покидали поля боя. Плотность огня противника не давала возможности своевременно выносить раненых, многие из них гибли по пути в медсанбат.
 
На передовой пункт медпомощи, в котором я работала, несколько раз сбрасывались бомбы, поэтому раненых мы не задерживали, а тут же эвакуировали в Истру. Врачи Абдукаримов и Гугля, как бы не замечая разрывов бомб, мужественно продолжали оперировать раненых, не имея возможности даже перекурить или выпить кружку кипятку. Чтобы сохранить руки стерильными, врачей поили санитары.
 
Раненые говорили, что нашим очень тяжело. Фашисты рвутся к Москве. Их не останавливают ни громадные потери в технике, ни колоссальные потери в живой силе. Москва — любой ценой.

 

Бой длился уже несколько часов. Со следующей партией раненых до нас дошли скупые вести о героическом бое в районе разъезда Дубосеково. Солдаты рассказывали, что там стоят насмерть бойцы во главе с политруком Диевым, что бойцов всего двадцать восемь, а фашистских танков — тьма-тьмущая, даже не сосчитать. Много танков уже подбито, земля устлана телами немецких солдат.
 
От бойца из деревни Строково мы узнали, что там тоже бой с танками. Путь им преградили одиннадцать отважных саперов во главе с Фирсовым и политруком; Павловым. Они ведут бой с двадцатью немецкими танками и пехотой.
 
— Я сам видел, как уже горело шесть танков, а сколько валялось убитых фашистов! В это время меня вытащил санитар. Я увидел, что наших окружили танки. Видимо, все погибли...
 
Все сейчас знают слова политрука Павлова: «Если дрогнем, не устоим, Родина не простит нам. Наши отцы и матери не простят нас. Жены и дети откажутся от нас. Умрем же, товарищи, но победим».
 
И они победили!
 
В этот же тревожный день мы услышали о гибели политрука Вихрева, который, попав в окружение, продолжал косить фашистскую нечисть. Последнюю пулю он послал себе в сердце.
 
И с какого бы участка фронта ни поступали раненые, мы слышали: бои с танками. Бойцы стоят насмерть!
 
17 ноября на рассвете я, санинструктор Стрельцов и санитар Григорьев получили приказ: пробраться в дивизион минометчиков 1075 стрелкового полка, уточнить обстановку с выносом раненых, оказать помощь на месте.
 
Взяв с собой перевязочный материал, медикаменты, мы тронулись в путь.
 
До минометчиков было пять километров, шли мы по лесной просеке, а когда стали пересекать большак, из-за леса неожиданно вывернулись три «мессершмитта» и обстреляли нас с бреющего полета из пулеметов. К счастью, все обошлось благополучно, если не считать того, что на санитаре Григорьеве пуля пробила шапку.
 
Наш путь лежал через наблюдательный пункт дивизии в деревне Гусенево. Пока наши зашли на дивизионный пункт медпомощи, я заскочила к отцу.
 
Ох, как был рад отец нашей встрече!
 
— Валюта! Дай-ка я на тебя погляжу! Ох, и возмужала же ты у меня! Раздевайся! Давай я за тобой поухаживаю. Садись, моя хорошая, попьем горячего чайку. Что пишут твои подруги? Не забывают тебя?
 
Пока отец засыпал меня вопросами, на столе появился густо заваренный чай, налитый в пиалушки, к чаю — галеты, сахар, сливочное масло и плитка шоколада «Золотой ярлык».
 
Отец все еще не мог успокоиться от приятного волнения. Он то садился, то вновь вставал.
 
— Пей, пей, доченька!
 
А дядя Ваня, папин шофер, хлопотал у стола. Он принес трофейные мясные консервы, поставил их на стол, потом положил хлеба.
 
— Что ты еще приберег вкусного, хозяин? Давай все на стол! — весело крикнул отец дяде Ване.
 
Папа за эти дни заметно похудел, веки были воспалены — видно было, что он не одну ночь провел без сна.
 
— Вам сейчас, конечно, жарко? Работы много?
 
— Да, папа, работы очень много! Но не это самое главное! Главное то, что даже тяжелораненые отказываются уезжать в госпиталь, просят отправить в часть.
 
— Значит, ты слышала, Валюша, как сражаются мой орлы-гвардейцы? Да, именно гвардейцы, ты не ослышалась! Так сражаться может только гвардия!
 
— Ты знаешь, как называют нашу дивизию фашисты? Дикой дивизией. Видимо, потому, что дивизия многонациональная, им же, арийцам, не понять, как может объединиться тридцать четыре национальности в дружный, единый кулак. «Сами,—говорят,—черные, глаза узкие — дикий народ». Но я-то, Валюша, знаю, какие это прекрасные, талантливые люди! Сколько замечательных командиров, таких, как казах Баурджан Момыш-улы, выдвинулось у нас! Баурджан — отчаянный командир, любимец всех бойцов.
 
— Я, папа, слышала много о нем от раненых, очень они им гордятся.
 
— А Ахмеджан Мухамедьяров? Башкир по национальности. Какой большой души человек, умница! Или Джетпыспаев Балтабек! Хоть кого личным примером заразит, увлечет, недаром он комсорг полка у Ильи Васильевича, настоящий герой! Где только опасность — там и он.
 
Русские и казахи, туркмены и киргизы, татары, белорусы, украинцы... словом, тридцать четыре национальности дышат одной могучей ненавистью к врагу. Один за всех и все за одного! Техника бессильна против смельчаков. Это победа, да, победа! Сегодня бри уже ослабли, генеральное наступление на Москву захлебнулось! Не видеть фашистам Москвы, как своих собственных ушей.
 
Именно тут, под Москвой, они найдут себе могилу, и тогда окончательно развеется миф о непобедимости фашистской орды.
 
Отец весь дышал гневом:
 
— Там, где проходил гитлеровский сапог, города и села превращались в пепел, в груды развалин. Там, где побывал фашистский завоеватель, оставались трупы стариков, женщин и детей. Виселицами и концлагерями покрылась земля, где хозяйничала коричневая чума. Но час возмездия скоро настанет!.. Увлекся твой батька. Ты, Валя, кушай, кушай, хорошенько!
 
Папа заулыбался, видимо вспомнив что-то приятное.
 
— Валя, знаешь, что я тебе скажу? Ночью звонил Рокоссовский Константин Константинович, командир армии, так он меня поздравил с гвардейским званием и с награждением дивизии и меня орденом Боевого Красного Знамени. Сказал, что указ уже подписан. Только пока еще никому не говори, ведь указа Президиума Верховного Совета я еще сам не читал.
 
Я обняла папу и поцеловала его, поздравила с наградой. А он мне опять:
 
— Рановато, Валя, рановато. Бойцов я, конечно, уже сам давно гвардейцами считаю, а мне, может быть, еще рановато.
 
— Что ты, папа, ты у меня настоящий гвардеец!
 
— Так, значит, и ты гвардия! Смотри, я даже помолодел сегодня! Но пока секрет! Договорились? До получения газет с указом.
 
На душе стало радостно — мы гвардейцы! Так в боях за Москву родилась советская гвардия.
 
Отец всегда был уверен, что Казахстанская дивизия обязательно заслужит эту высокую честь. Об этом он много раз говорил бойцам и командирам, писал в дивизионной газете «За Родину», в письмах домой.
 
В последнем письме, написанном за несколько дней до его смерти, папа писал:
 
«Здравствуй, дорогая Мурочка!
 
Во-первых, спешу поделиться с тобой радостью. Ты, наверное, не раз слышала по радио и читала в газетах о героических делах моих бойцов и командиров. Я счастлив, что оправдал доверие, которое оказано мне.
 
Сегодня указом командующего фронтом сотни бойцов и командиров дивизии награждены орденами Союза. Два дня тому назад я награжден третьим орденом Красного Знамени. Я думаю, скоро моя дивизия должна быть гвардейской, у нас уже есть три героя. Наш девиз — всем быть героями.
 
Мурочка, как живете, как дела в Киргизии, как учатся дети, как моя Макушечка? Очень о вас соскучился. Думаю — скоро конец фашизму.
 
Валя себя чувствует хорошо. Скоро и она будет орденоноской, приняли ее в партию, ее работой очень довольны. Пиши. Целуй Женю, Вивочку, Галчонка и мою маленькую Макушечку. Передавай привет всем.
 
Еще раз тебя целую. Привет от Валюшки».
 
Это письмо мама получила, когда отца уже не было в живых, оно сотни раз перечитывалось мамой и детьми...
 
В тот раз нам не удалось наговориться друг с другом — папе сообщили, что немцы начали наступление. Он вздохнул:
 
— Вот, Валюша, и чайку спокойно не дают попить. Подожди, кончится война, вернемся домой — заведу себе самовар! Будем с тобой пить чай с вишневым вареньем.
 
Отец достал свою полевую сумку и подарил ее мне.
 
— На-ка, прими от меня подарок. Ты теперь уже настоящий воин, стреляный, закаленный. Я тобой очень доволен и горжусь! И впредь хочу тебя видеть такой же.
 
Он начал одеваться.
 
— Тебе куда? Может быть, по пути — подвезу.
 
— Нет, папа, я не одна. Мы пробираемся в дивизион минометчиков, там раненые без помощи.
 
— Что ж, счастливого пути. Зря не рискуй. А я к Илье Васильевичу, дела у соседа плохи — отошли, не предупредив нас. Надо выручать.
 
Наскоро попрощавшись, он вышел первым на улицу. Так чай и остался недопитым. Вечером я уже была на передовом пункте медпомощи, где с друзьями поделила шоколад.
 
Потом я от раненых бойцов узнала, что отец сам возглавил боевую операцию, удачным маневром зажал прорвавшегося врага и этим самым дал возможность соседнему подразделению без больших потерь выйти из окружения. Бойцы восхищались его мужеством, смекалкой и удачными решениями боевой задачи.
 
Как-то один из раненых, попавший на пункт медпомощи, сказал:
 
— Вот у нас батя так батя! Где только опасность — он всегда с нами.
 
Тогда-то я и узнала, что отца называют ласково, с восхищением «батей».
 
И правда, отца ведь очень любили, и, пожалуй, это слово «батя», которое всегда произносилось с особой теплотой, лучше всех отражало сердечную любовь бойцов к своему командиру, к старшему товарищу.
 
Прошло четверть века с тех памятных дней, отца по-прежнему любят его гвардейцы. Этой любовью дышит каждое слово воспоминаний о нем, собранных в сборнике «Народный генерал». Вот что пишет один из бывших бойцов нашей дивизии:
 
«Это было, кажется, вчера... Траншея. Грохот, стрельба, разрывы снарядов. Вдруг чей-то голос:
 
— Генерал идет!
 
Мы только вышли из боя, и каждый из нас занимался своим делом: кто письмо писал, кто чистил винтовку...
 
В траншею спускалась сутуловатая фигура в полушубке. Мы сразу узнали генерала Панфилова, «батю» нашего, который был частым гостем, появлялся всегда один, неожиданно, и командир взвода не всегда успевал доложить. Так случилось и в этот раз.
 
— Знаю, знаю, молодцы, можете не докладывать. Молодцы!
 
Мы хором ответили:
 
— Служим Советскому Союзу!
 
Иван Васильевич примостился на ящике из-под снарядов, усадил нас вокруг себя...
 
Присутствие генерала всегда зажигало огонь в душе солдата. Помолчали.
 
— Тяжело, орлы?—как-то очень просто спросил Панфилов и сам ответил:
 
— Да, тяжело. Но война и не спрашивает у нас, легко нам или нет. Вот кончится она, тогда и отдохнем все вместе где-нибудь на берегу моря... Так? А? Отдохнем?
 
— Мы уже сейчас отдыхаем,— пошутил кто-то.
 
А что, товарищи, человек живет будущим. Вот не сегодня-завтра побьем фашистов, и надо будет уже думать об отдыхе.
 
Генерал, конечно, с нами шутил, поднимал нам настроение. Война только началась, и никто не знал, когда будет ее конец.
 
Мне несколько раз приходилось видеть издалека генерала, а тут он сидел совсем рядом и смеялся вместе с нами. Потом поднялся и вдруг заметил, что в окопе старая, гнилая солома. Приказал настелить свежей. В это время принесли обед.
 
— Пообедайте с нами, генерал,—послышалось отовсюду, каждый предлагал свой котелок.
 
Панфилов снова шутил:
 
— Я один, вас много. Вряд ли справлюсь со всеми котелками...
 
Повеселели и мы, а через несколько часов снова в бой. Погибших не воскресишь, но, кто сейчас жив, тот запомнил генерала именно таким: простым, заботливым и веселым.